XVII. Безграничность
16 декабря 2025 г., 15:16
Я тебя впустил, и этот нож
Глубоко во мне, под моей кожей.
Ты сердце вырезал. Теперь меня тревожит
Куда же ты уходишь. Ты не ждешь.
Где этот человек, которым ты был раньше?
Тебя не знаю я, а ты – меня.
Один ты. Что же будет с нами дальше?
Сотру я этот ужас, не храня.
Ты – все, что ненавижу я всей целостью своей.
Пытаешься ты вниз меня тянуть.
Мой ужас глубоко внутри. Меня не обмануть,
Ты – дьявол в моих снах. Волнами лей.
(Личный слегка вольный перевод From ashes to new – Nightmare).
Я знаю то чувство, когда
На карнизе застрял и так больно.
Исцеление будет всегда,
Даже если тебе угрожает беда.
Правда, все не так плохо, как думаешь,
Ты считаешь, что просто не вынесешь,
Но закрой глаза и утопай
В своей колыбельной – это твой рай.
(Личный перевод Nickelback - Lullaby).
«Здесь нет границ. Ты сам себе их ставишь. Взлетай». Мир несся на Викториано, несся и накрывал, словно ураган, облеплял его с чудовищной скоростью. Он пытался взлететь, и это выходило. Трудно… Тяжело… «Она – это не твоя машина. Это Открытость. Она говорит мной. Прислушайся». Звуки сердца, агатовые нити, сияние Точки, открытой к любому развертыванию. Болело в груди, словно это сердце вселялось, врастало в настоящее, состоящее из мышц и сосудов. Все видения, все звуки сразу, кислота в уши, кислота в глаза… Ослепление… «Дай мне, дай еще…» Разрыв с реальностью, боль во лбу, биение крови в висках. Молитва о большем, об осиянии, об осенении, о блистании. Блаженство в искусственном, вертящемся мире. «Откуда у тебя такая сила? Кто ты?» Ответа нет. Только полет, только посвист ветра, только страх столкнуться с чем-то могущественнейшим. «Она убьет и тебя». Визг сердца, разверзание миров, зияние дыр, покрытых пеплом, снег с неба сыплется тихими хлопьями. Что он сделает, если эксперимент продолжить? На что он способен? Он же убьет всех! Он убьет, покончит со всеми, рассыплются их тела, кровь засохнет и затвердеет, словно гранит, а тело растрескается, полетит в бездну. «Она так решила, я предназначен тебе!» Она их свела вместе? Машина была священником, который читает молитву двоим. Отпустите! Отпустите! ОТПУСТИТЕ!!! Рубен открыл глаза. Он тяжело дышал, на глазах были слезы. Какого хрена он плачет?! Что это за идиотский сон? А, нет. Это было. Это было то самое путешествие с Уизерсом по мирам изобретения. Господи, только бы парень не увидел его в этот момент… он пережил что-то похожее на клиническую смерть, долго не мог очнуться. Тогда, в «Мобиусе», его превзошли силой. Как это возможно? Тогда Уизерс был чудовищем, рукокрылым, с нитями на пальцах, белый-белый, как свадебный голубь. А он был черным рукокрылым существом, похожим на химеру. Они были оба похожи на химер. Странных, болезненного вида, порожденных сумасшедшим воображением машины. Она тоже больна?.. Они падали, падали в ее нутро, бешено вертелись в нем, утопали в черной материи, в идеальностях, в боли. В идеях конца света, который обещал Уизерс. «Она убьет всех». «Убьет всех…» Как избавиться от этого наваждения? Сколько времени? Рубен посмотрел на часы – полдесятого. Он все еще находился в своем сне, перебирал моменты, которые увидел – смутный калейдоскоп. Он встал, потянулся, хрустнул спиной. Надел домашнюю одежду, понял, что голоден. Состояние преследовало его, мужчине было мучительно тяжело. Слезы высохли, но желание кричать осталось. Душу словно разрывали на мельчайшие части. Чему быть? Почему этот сон приснился ему? Что машина сделает с ним и Уизерсом, если эксперимент возобновить? Она непредсказуема, ее слова – подлизывание и ложь. Она сама вольна избрать меру наказания для обоих за то, что вторглись в ее разум и тронули сердце. Взяли осколок, поместили назад, чуть не погибли… Боль. Мужчина вспомнил, как они с Уизерсом вопили от боли. Сердце – страшный механизм, который разрушает. Разбивает реальность на клочки страдания. Надо очнуться. Очнуться… Сердце. Сияющая глыба, ледяная точка. «Убьет всех…» А что, если ее уничтожить? Самое дорогое, что у него есть теперь, умрет. Но ей не стоило доверять, она – не человек. Она – искусственный интеллект с собственной волей, решениями, циничной логикой машины. Но и людям нельзя доверять… Рубен никогда не доверял людям, всегда опирался на себя. Он стал циником именно потому, что не находил в людях друзей и близких. Они были бездушными куклами, сшитыми каким-то отмороженным кукольником-волшебником. Люди – зло. Их нужно уничтожать морально, ограничивать в правах, убивать… Люди – мрази, ублюдки, кретины… женщины – шалавы… ни одного чистого… Кроме маленького шизофреника, живущего в соседней комнате. Именно это в нем и цепляет. Он необычный в хорошем смысле, как оцелот. Дикая кошка. Оцарапает, укусит, не подпустит к себе – а потом… покажет свои пятнышки и прикоснется хвостом к ноге. И как потом дышать? Мужчина приготовил завтрак, съел свою порцию. Этот спит что ли? – Уизерс! Завтрак! Парень соскочил с кровати как пьяный спросонья. Чуть не упал, еле удержался, схватившись за пуфик. Викториано хотел поржать, улыбался. – Не навернись. Так есть охота или по мне скучал, цветочек? Классно со мной было, да? На лице парня был гнев. – Да пошли вы! Давайте свои сэндвичи и оставьте меня в покое… – Тебе придется подойти ко мне для того, чтобы их забрать. Сможешь? Парень насупился, но подошел и забрал еду к себе под пристальным взглядом. Съел, почистил зубы и отправился рисовать. А вот мужчина хотел спать, но боялся засыпать из-за того, что увидел во сне. Он тоже, как обычно, почистил зубы и сел в кресло с сигаретой. Сегодня нужно ехать за одеждой, может, через час-два… оттянуть время… Все равно делать нечего. Свежей газеты Рубен не взял, поэтому скука одолевала его. Глаза закрывались… Мир летит вперед, а два химерических существа летят к нему… Нет! Только не этот сон! Викториано понял, что чуть не заснул, пепел с сигареты упал на ковер. Тьфу ты, дерьмо! Впрочем, пора собираться. Мужчина сообщил это альбиносу, тот намазался тональным кремом, надел платье и парик. – На хрен мне это? – в который раз спросил парень. – Я все же парень, а не девушка. – Мы скрываемся. Неужели не помнишь, как тебя в новом паспорте звать? Не тупи, ромашка. Ты теперь у нас кроссдрессер.* А ведешь ты себя и так как девочка, поэтому ничего заметно не будет. Лесли плюнул в сердцах, и они вдвоем вышли из дома на Блю Ривер. Было довольно прохладно, но в целом сносно, Рубен надел худи на футболку, а Лесли набросил на платье куртку, которую еще Корнер ему подарил. Мужчина вызвал такси, и они поехали в Денвер. Всю дорогу молчали. Лесли рассматривал пейзажи, обрадованный тому, что его наконец-то выпустили из заточения. Он не закончил рисунок, забыв совсем о том, что рисовать сегодня утром некогда. Рисунок остался дома, а художник ехал в столицу. Дорога была ровной, впрочем, как и везде, так что машина шла плавно, как корабль в штиль, но в тот же момент довольно быстро. В Денвере они оказались уже днем. Резко стало теплее и Лесли снял куртку, неся ее в руках. Боже, как же мужчина ненавидел торговые центры! Шум, гам, полно народу… кинотеатр был пристроен к торговому центру «Звезда», возле него собрались подростки всех мастей с попкорном и колой. Они матерились, тараторили. Какая-то темнокожая женщина-эмигрантка с огромной камерой решила их сфотографировать, но на нее тут же посмотрели волком.** Воскресенье, ажиотаж. Люди скупали, похоже, все, что было на прилавках. Внутри было не протолкнуться. Денверцы активно покупали одежду и вообще очень любили красиво одеваться. Все же столица, а не хухры-мухры. Жить все предпочитали в пригороде, впрочем, так было испокон веков по всей Америке. – Возьми меня под руку, а то потеряешься. Лесли взял мужчину под руку и семенил с ним рядом. Они зашли в первый попавшийся магазин. – Тебе свитер надо? – Надо. – Выбирай. Лесли выбрал клетчатый сине-белый вязаный свитер. Потом они купили две пары теплых носков. Взяли осенние куртки. Зимние куртки у обоих были (Викториано повесил свою в кладовке), поэтому дальше пошли за обувью. Приобрели ботинки: Рубен – черные, а Лесли – светло-бардовые. О, неужели! Красная рубашка! Краснющая, как артериальная кровь! Психиатр тут же ее померил и расплатился. Вроде бы, все. А! Еще шапки и шарфы, на всякий случай. В Колорадо тепло, но мало ли что… Лесли выбрал цветной шарф, а Рубен – черный. Он вообще любил черный и красный цвета. Шапка Уизерса напоминала клоунскую: длинная, узкая, с веревками-завязками. «Придурок, ребенок…» Рубен же был, как всегда, лаконичен. Викториано не мог без книги. Они зашли в книжный магазин, и Рубен купил себе Диккенса для легкого чтения. Они тащили покупки до такси. – Эй, вам помочь? Это был худощавый мужчина с красным лицом. Он уже завел свою машину (серебристый «Рено»), но увидел, как отец и дочь (судя по всему) тащат тяжелые сумки. Рубен согласился, и денверец смог запихать две обувные коробки в багажник машины, остальное гости города взяли с собой в салон. У денверца пошла кровь носом, он прижал к нему платок и извинился. «Не стоит, – улыбнулся Рубен. – Спасибо, не болейте». Мужчина помахал, и они поехали обратно в Седар Хилл. – Вы умеете говорить «спасибо?» Рубен хмыкнул. – Вежливость прежде всего. «Ну да, ну да…» – подумал Уизерс. Они прибыли в Седар Хилл и отправились заодно прогуляться по улице. Лесли конечно же держал своего спутника под руку и семенил рядом с ним, хотя тот шел довольно медленно. Дома были тонкостенными, старыми, почти разваливающимися, правда иногда встречались и новые. Почему хозяевам не придет в голову сделать ремонт? Это же так просто! Но, с другой стороны, чего ожидать от Седар Хилла – самого ленивого города Колорадо… У отца семейства Викториано, конечно же, была машина, но вывозил он домочадцев очень редко, в основном до церкви или пройтись по магазинам. Как же не хватает автомобиля… а ведь мужчина продал свой «Мерседес», он больше не вернется. Какая досада! Они шли молча, дышали свежим воздухом. В городке витал дух, пропитанный простой сельской (провинциальной) жизнью. И люди были простые – простые американцы: патриоты, домохозяева (правда, ленивые), любители животных и детей. Навстречу попалась мать с коляской, потом парочка стариков. Было довольно тихо, если не идти по центральным улицам. Трехэтажных зданий было немного, в основном одно- и двухэтажные. До частных домов они идти не стали: кто знает, как отреагируют хозяева в «тупиках».*** Дошли до церкви. Возле нее было несколько горожан в черном, которые тихо переговаривались. Похороны?.. Видимо, да. Кстати, Стэнденов тоже будут отпевать в этой церкви. Церемония прощания с открытым гробом будет скандальной, сбежится весь городок… либо гроб закроют из-за вида умерших. Скорее всего. У женщин и детей будет шок, когда они увидят, что мужчина при помощи способностей сделал с узурпаторами. Да и нестойкие мужчины, возможно, упадут в обморок. Конечно, никто ничего не узнает. Этот Айван – полицейский все ему рассказал. Дубина. Впрочем, копы здесь тоже глуповатые. В их защиту сказано: в сверхспособности они никогда не поверят. Викториано не оставил следов, значит и улик нет. Его точно подозревали раз расспрашивали четыре часа. Как без этого? Но он выстоял. Он доказал, что непричастен. Это ли не повод для гордости? Они повернули назад. Викториано помнил центр города, знал, как свои пять пальцев, поэтому они не смогли бы заблудиться. Дома оба разложили покупки в шкафу, парень сел за рисование, а Рубен – за книгу. Как давно он не читал всласть, господи, наверное, со времен «Маяка!» Непорядок! В Седар Хилле не было книжных магазинов, поэтому все равно бы пришлось ехать в Денвер. Диккенс был прекрасен, еще дома у отца маленький Рубен прочитал «Оливера Твиста», теперь же он взялся за «Холодный дом» - легендарный девятый роман писателя. Мрачный Лондон навевал покой, а тайны героев очень интересовали читателя. – Я тут н-нарисовал… Топчется у косяка. Викториано положил книгу на подлокотник кресла. – Покажи мне. На рисунке была птица. Та самая ворона! Рубен, обладая непревзойденной памятью, запомнил этот образ. Странно, что пришлось просить машину забить в его голову пароль… значит, все же способности ограничены. Или влияние на мозг самой машины, или… – Та самая птица, что ты изображал тогда, в клинике? Здорово. Она летит? Куда? – Она мертва. Дальнозоркий Викториано снял очки и вгляделся в соседа. Тот понуро стоял, опустив глаза в пол. – Почему? – Вы убили ее. – Так… Почему именно я? – допытывался мужчина. – Потому, что вы злой. Рубен улыбнулся. – Помнится, что ты кончал от моих действий и уж точно злым меня не считал в этот момент. И подмигнул. Руки парня сжались в кулаки от гнева, он вышел и хлопнул дверью. Поделился, что называется, на свою голову… А ведь он прав. До ужаса. Тогда, в момент близости, Лесли ощущал полное единение, восторг, сильную привязанность. Черный человек ласкал умело, заставлял чуть ли не вопить от удовольствия. Эту химию никогда не забыть. Рука, защищающая глаза в воскресенье, приоткрытый рот, затуманенный взгляд, страсть… как такое может быть? Он же – воплощение жестокости и аморальности! А может и правда то, что он говорит о себе? Мужчина все еще не казался живым, хотя и дал себя ощупать, послушать стук сердца. Бледные руки скользили по выступающим позвонкам, по ребрам, по плечам… поцелуй в шею, поглаживание ожога… Лесли пронзило возбуждение. Ох, как трудно! – Уизерс, опять бунт? Вошел, смотрит в спину. – Чего вы от меня хотите? – Лесли обернулся. – Чтобы ты доверял мне. Мне понравился твой рисунок. Если поднатореть – будешь отличным художником. В лепешку разобьешься – но будешь. Иди ко мне в комнату, я хочу пообщаться. Альбинос зашел, сел на стул. – Чего вам? Рубен покачал головой. – Расчешись. Лохматый, как самоед. – Кто? – Собака такая. – Значит я – собака? Лесли злился. – Не будешь если расчешешься. Парень пошел за расческой с ужасом. Что будет с его головой и сколько клоков останется между зубчиками? Он сел на стул и начал расчесываться. Рубен положил подбородок на кулак и внимательно смотрел. – Покажи расческу. Лесли показал. Она вся была в белых волосах. – Дерьмо, – констатировал изобретатель. – Надо что-то с этим делать. – Что, например? – Заниматься сексом почаще. Серотонин, дофамин… Страха станет меньше, а значит меньше стресса, волосы выпадать перестанут. Может, будешь меньше выделываться. Уизерс сжал зубы. – Идите на хрен! Я сейчас уйду! – Хочешь, чтобы я применил свои способности? Лесли опешил. – Вы же сказали, что не будете! – Мало ли что я сказал. Чессвик назвал меня патологическим лжецом. Ты сам давал мне по лицу со словами, что я лгун. Врал и врать буду. – Тогда как мне вам доверять? – Хороший вопрос. – Викториано зажег сигарету. – Ты не будешь моим бестиографом. Я не знаю, что еще тебе сказать. Мне пофиг. – Тогда мне – тоже! – фыркнул парень. – Ну вот и убирайся к себе. – Но вы же хотели поговорить! Парень был возмущен. – Уже не хочу. Пошел вон. Лесли резко развернулся – и снова наткнулся на стул и приземлился на колени. Рубен подумал, что вспылил зря. Наглый идиот опять перечит и зубоскалит! Но что с ним делать, когда он прикладывается об пол? – Возьми меня за руку. Уизерс взял Рубена за руку, а тот… резко притянул к себе и поцеловал. Лесли ответил: он вспомнил, каково это… как это восхитительно, умопомрачительно, болезненно приятно… Он обнял психиатра за шею, чуть ли не ноя от желания. – Негодный мальчишка... Ты подчинишься мне. Навсегда. – Нет! Никогда! Пустите! – Не пущу. Рубен впился в шею парня, тот попытался вырваться, но тщетно: железные руки крепко держат. Тогда он начал кусаться, укусил Рубена за плечо. Тот не выдержал и отвесил парню такую пощечину, что тот отбежал на два шага назад. Щека покраснела, Лесли держался за нее, пожирая мужчину взглядом, полным ненависти. Вид Рубена был не лучше. – Ах ты сучий сын! Паскуда! Вздумал кусаться? Связать тебя на сутки?! Уизерс не на шутку испугался и замотал головой, слезы брызнули из глаз. Он тут же сорвался с места и побежал к себе в комнату, хлопнул дверью. Викториано обалдел. Какое бешенство! Дьяволенок во плоти! А он еще называл эту заразу чистым ангелом! Рубен был вне себя от злости. А ведь как лучше хотел… Паскуда не понимает нормальных слов, вырывается, не подчиняется… Дебошир, маленькая гнида! Викториано колотило от злости. Лесли лежал на кровати и плакал. Щеку все еще жгло. Злые слезы стыда катились по лицу. Ну зачем он укусил? Защищался, и ежу понятно. Но почему? Разве ему не нравилось то, что происходило? Он все еще боялся мужчину, представляющего угрозу его жизни. Он же убийца! Что ему мешает зарезать альбиноса и избавить себя от такого груза? То, что они занимаются сексом? То, что он – экзотика? Что его… любят? Нет, психиатр любит только себя. Лесли раскусил его. Парня штормило, чуть не вырвало. Он побежал в туалет и там его стошнило. – Что ты там делаешь? Открой дверь, живо! Лесли заперся в туалете. Ни за что не откроет! Не выйдет! Он сидел возле унитаза на полу. – Уизерс, мать твою! Послышался удар кулаком в дверь. – Живо открыл! Я тебя убью, КЛЯНУСЬ!!! Но парень не открывал. Стало тихо. Прошло два часа. Можно ли выйти? Парень хотел есть. Но как, во имя всего святого, теперь выбраться? Тут никакой бог не поможет – хоть триста раз молись. Тогда Лесли одолело желание покусать себя. Он вцепился зубами в руку – больно. Но надо терпеть. Он искусал себя до крови. Черт, а если загниет? Выйти все равно надо… Помедлив еще пару минут, Уизерс осторожно открыл дверь. Где же йод? Надо обработать себя, пока не стало поздно… Где этот? Альбинос осторожно огляделся. Сидит и курит, читает книгу. – Вышел наконец-то? – бросил мужчина из комнаты. – Дебошир, чтоб тебя. Иди ешь. Лесли наложил себе еды, сел за стол и принялся есть. Рубен молча подошел, наложил себе, сел. Они сидели друг напротив друга. Викториано пригляделся к своему соседу. – Ты что наделал, идиот? Зачем руки обкусал? Правильно я ножи спрятал… порезался бы еще. Пойдем я тебе обработаю. И повел в ванную, где лежали медикаменты. Викториано купил все необходимое в местной аптеке. Психиатр принялся мазать бледные руки. – Ай! – Потерпи. Нечего было меня кусать. Если бы ты этого не сделал – последствий бы не было. Смотри-ка, до крови прокусил себя. Придурок. Ты неадекватный или да? Альбинос молчал. Ему было стыдно. Опять. И опять за себя. Почему, почему они живут в одной квартире?! Даже к матери с отцом можно привыкнуть: здесь хотя бы все предсказуемо. Но этот… чудовищный смерч, оборачивающийся солнцем, серебряным и холодным, нити лучей его обжигают точечно, они без изъяна, они точны, бьют в самое больное, словно тонкие отравленные стрелы, пущенные меткими туземцами. Лесли весь в стрелах, он умирает, истекает кровью. А потом кровь останавливают, лечат раны. Зачем? Пусть бы его убили, он бы хоть не мучился! – Щиплет! – Захлопнись и терпи. Сам виноват. – Но вы меня ударили! – Не ударил бы, если бы ты не распускался. Щеки парня были мокрыми, Рубен отправился за туалетной бумагой и вытер ему лицо. Альбинос даже не сопротивлялся. Ему уже все было безразлично. А ведь давно не кусал себя. Последний раз это было четыре года назад, дома, в кладовке. Тогда руки сильно воспалились, но вроде бы сами прошли. Джейсону и Лизе было по барабану. А ему почему нет? – Успокойся и давай поговорим. Пойдем ко мне. Пожалуйста. «Пожалуйста?!» – Хорошо, пойдемте. Они зашли в комнату. – Садись ко мне на колени, я тебя утешу. Лекарства должны были вызвать хорошую седацию, однако ты все еще нервный. Столько времени их пьешь – а как будто и не пьешь. Альбинос сел к Рубену на колени, положил голову на ключицы. – Гость из иных миров, почему же на тебя не действуют таблетки?.. Я так старался, подбирал, тебе долго помогало. Стресс виноват… Это я постоянно тебя вывожу из себя. Такая уж я гнида. Поверь, меня не исправить. Лесли обнимал Рубена, пытался поудобнее устроиться. – Ты – безграничность, Лесли. Ты не видишь очертаний мира, для тебя мир – сплошная целостность, запертая в точке. Так уж и быть, трахать тебя я сегодня не буду. – Мужчина вздохнул. – Тебе надо подумать. И смириться. – С чем? – С тем, что ты видел, когда смотрел в мое будущее. И все же, что ты там увидел такого, что тебя напугало до смерти? – Не могу сказать… Это слишком странно… Меня, наверное, подвели мои способности… – Доверься мне. Скажи. – Не могу! Отстаньте от меня! Лесли снова было захотел начать плакать, но его крепко прижали к себе, положили холодные пальцы на голову… Хотя нет, они теплые. Они греют. Они сводят с ума. Рука скользнула под футболку… – И все же я не смогу сдержаться… – прошептал бывший ученый. – Ромашка, я тебя хочу. Давай помиримся, цветочек. Тебе же самому нравится, хватит убегать… Рука ласково оглаживала спину. Колдовство, сравнимое с мерлиновским. Боль, страсть, желание, страх… Словно выпил зелье, превращающее в химеру, которая способна соединять небо и землю, создавать галактики… взлетая, взмахом крыльев – море, взмахом хвоста – молния… Дыхание – облака. Когти – корни деревьев. Сперма – жизнь земная. Обетованная земля на коленях, зыбучие пески… Два фарфоровых холма, покрытых ожогами, кости холмов – результат крика химеры. Они – связаны. Они – химера и холмы. Храм, сердце… Боль. Боль от прикосновения, сотрясающая кости. Каждое прикосновение – это исчезновение силы, сопротивления, а еще слабость, нега. Одно меняется на другое, переливы, переходы частей мира друг в друга… Разум Лесли блуждал. Он шел на огни, далекое пожарище. – Дай мне сделать это, не сопротивляйся. Викториано поцеловал парня горячо, в шею. Шея горела пламенем, превращалась в что-то податливое, словно бескостное. Опять это ощущение, бесполезно противиться ему. Рубен оглаживал скулы и уши парня, целуя в губы. Потом перешел на соски, вызвав что-то вроде длинного громкого вдоха. Лесли летел над бездной, над глубочайшей расщелиной в земле. Ветер гнал его, желал столкнуть с камнями, острыми кольями из змеевика. Туземец жаждал пронзить стрелой. Киллер – разнести голову. – Ромашка, ты такой сладкий… – шептал голос в потрескавшиеся губы альбиноса. – Прими все это как данность. Я не желаю тебе зла. – Но вы злодей, вы так бесите меня! – заныл тот. – Лучше б вы меня зарезали! – Никогда. Ты не должен умирать. Особенно от моих рук. Пойдем на кровать. Альбинос осторожно слез с колен и сел на кровать. Викториано сел рядом, потом лег, вынудив парня сесть на себя верхом, таща его за руки. Стащил футболку, снял с себя. – Как ты изуродовал себя, кошмар… – цокнул мужчина. – Долго не пройдет. Это из-за меня? – Все из-за вас! Все! Оставьте меня в покое! – Нет. Ложись рядом. Лесли лег, отвернувшись к стене. – Повернись ко мне. – Нет! Изъеденная ожогами рука легла на талию парня. Губы – целовали позвоночник. Потом мужчина горячо прошептал на ухо: – Ты сладкий… Ну повернись, прошу… Лесли медленно повернулся – и тут же руки прикоснулись к соскам и начали ласкать вокруг. Взгляд мужчины был затуманен, потом он закрыл глаза, наслаждаясь доступностью парня. Пальцы сомкнулись на члене, парень рвано вздохнул и откинул голову назад. Рубен открыл глаза и наблюдал, как тот корчится от удовольствия. Другая рука его поглаживала белые вихры, вырисовывала круги и спирали… Лесли не мог кончить уже десять минут, эрекция стала слабой. – Что такое? Тебе не нравится? – Отвалите… Я вас ненавижу… – Неправда. Ты скрываешь, а я вижу насквозь, цветочек, – прошептал психиатр. – Тогда садись на меня. – Нет! – Да. Лесли попытался вырваться. Его больно схватили за руки и прижали к себе. – Дебошир. Опять мне отказываешь? Вот и будешь лысеть, зараза, помяни мое слово. Убирайся. Уизерс буквально слетел с кровати и сбежал к себе, оставив футболку в соседней комнате. Мужчина сел читать, зажег сигарету. Он выкурит сегодня много. Потребность в альбиносе все усиливалась. Ни одна женщина не сравнится… Даже лысая шалава Демиза. Даже Луиза. Даже Мэделин, эта богатая сучка с биполяркой. Даже Татьяна, которая выносила его безразличие. Только теперь безразличия нет, есть желание подчинить, но в то же время сделать хорошо. Но собачка не слушается. Избегает, дерется, кусается, наносит себе травмы. Может, поменять подход? Но как? Мужчина умел только быть жестоким. Ласка – это то, что он открыл в себе с Демизой, совсем недавно. Но теперь женщина вызывала стойкое отвращение. Уродина и липучка. Куда интереснее бороться за недоступное – за сломанный механизм разума альбиноса. Шизофрения – загадочная болезнь. Что у него внутри – тайна за семью печатями. «Маяк» не сблизил их, «Мобиус» – отдалил еще сильнее, Колорадо показал, что не все потеряно. Что же делать? Может, подкупить, но каким образом? Вызвать ему проститутку? Нет, она испортит цветочка. Она будет гадкой. Альбинос должен быть собственностью психиатра и только его. Парня уже полечили, погладили, поцеловали, купили все, что захочет – так чего ему еще надо? Может, новую валидацию? Может, напомнить о смерти матери? Но не сегодня: он злится, исходит слюной от гнева. Значит, сегодня мужчине не светит. В голове была пустота, книга не читалась. Может, притвориться, что ему жаль, что он извиняется? Мужчина встал с кресла, зашел в комнату парня. Тот перебирал сенсорную игрушку. – Чего вам надо? – Я пришел… извиниться, – едва выдавил из себя психиатр. – Мне искренне жаль, что ты из-за меня страдаешь. Прости меня, мне… Слушай, я не хочу вредить тебе, я уже это говорил. – Почему тогда домогаетесь? – Потому, что я люблю тебя. Глаза парня полезли на лоб, а рот приоткрылся. Он хлопал глазами, потом закрыл рот и спросил: – Что-что? – Что слышал. Ни одна женщина с тобой не сравнится. Знаешь, что мы спали с этим вторым доктором? Его зовут Марсело, он мой бывший преподаватель. Представляешь, встретились в корпорации… Он до меня домогался просто потому, что любил. Искренне, без прикрас. Но он придурок. Он никогда мне не нравился. Рисковать и ласкать он умел, а связываться со мной – большой риск. Я трахнул кучу медсестер, врача и пациентку, отымел оператора STEM за ключи от лаборатории. Но никто, повторяю, не сравнится с тобой. Иди ко мне. Лесли обдумывал сказанное, мыслительный процесс отпечатывался на его лице. Мужчина сел на кровать, альбинос машинально отодвинулся. – Ты все еще боишься меня? Уизерс кивнул. В его волосы забрались коварные пальцы и начали массажировать голову. – Ложись ко мне на колени. Уизерс лег головой на колени мужчины. Парень тяжело вздохнул. Пальцы умело и нежно перебирали волосы. Лесли заснул на коленях Рубена. Тот гладил его, пока не устала рука, а потом осторожно переместил голову парня на подушку. Тот проснулся, но потом завернулся в одеяло и заснул снова. Удачный ход, – похвалил себя Викториано. Если так пойдет и дальше – они будут заниматься любовью сутками. Он утихомирится, успокоится, придет в себя, доверится. Взаимное желание и чувство творят чудеса. Никакой любви, разумеется, не было. Только похоть, звериная, алчущая, взрывная. Все как он привык. Все как всегда. *Термин, обозначающий человека, носящего одежду противоположного пола. У меня есть такой знакомый, хах. И ему идет :) **В США нельзя фотографировать детей без согласия родителей. ***В Америке не стоит гулять по частным секторам, если вы там не живете: вы чужие, а уж в тупики заходить и подавно не надо: там живут те, кто давно друг друга знает, а чужих воспринимают как угрозу, могут даже вызвать полицию просто потому, что вы прошли мимо дома. Тупики – это, собственно, тупиковые улицы, это нормально для штатов, жилье там довольно недешевое из-за безопасности.
