Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

The truth is hiding in your eyes

And it's hanging on your tongue, just boiling in my blood

But you think that I can't see what kind of man that you are

If you're a man at all

Oh, I will figure this one out on my own

(Paramore – Decode).

They tell us everything's alright And we just go along How can we fall asleep the night

When something’s clearly wrong?

(Nickelback – When we stand together).

Рубен открыл глаза. Кто? Где? Где он? Трубки в носу, боль в руках, слабость… В глаза светит противная лампа. Он в реанимации? Почему?.. Он снял трубки, захотел почесать нос – и увидел свои запястья. Он что, в пьяном состоянии сделал… это?! Не может быть… Сила и мужество, упорство и несгибаемость… а теперь он приплыл. В голове была пустота, пищали приборы. Уизерс. Спит возле его кровати. Спит сидя. Белобрысая лохматая голова рядом с левой рукой мужчины. А, это он вызвал «скорую». Почему он не оставил умирать, не сбежал? Голова кружилась от вопросов. Лесли шевельнулся и поднял голову. Рубен закашлялся. – Ромашка… Что ты здесь делаешь? – мягко спросил мужчина. – Я же сказал тебе бежать… Лесли спросонья чихнул, почесал вихры. – Будь здоров. Так что, будешь отвечать на мой вопрос? – Вы ум-ирали. Кровь хлестала. Я н-не мог не вызвать парамедиков. – Сбежал бы, как я тебе говорил… Бросил бы меня. Я правда хотел сдохнуть, а ты мне помешал… почему? – Не знаю. Вы – единственное, что у меня ос-талось. Вы спасли меня от см-ерти, и я вернул долг. Изуродованная рука потянулась к лохматой макушке. Больно шевелить… Тянет запястья, жжет… Больно… Рука безвольно упала на белые простыни. – Сходи позови медсестру, пусть поставит мне обезболивающее. Лесли кивнул, встал и отправился искать медсестер. Нашел, женщина пришла и сделала укол. Стало легче. – Позвать вам врача? – обеспокоенно спросила медсестра. – Делать нечего, зовите. Врач пришел через десять минут, взволнованный. Рыжий, как лиса, полноватый и с бородкой. – Мистер Гласс, как дела? Вы очнулись – уже хорошо. Вы провели на ИВЛ три дня. Я – Эндрю. Можно звать меня просто по имени, не обижусь. Не буду спрашивать ничего, к вам подойдет психиатр. – Я сам психиатр, мне не нужен мозгоправ, – фыркнул Рубен. – Мы знаем. Мы звонили вашему начальству, предупредили. Побудете здесь, потом отправим вас в Оклахому в психиатрическую больницу. Если, конечно, захотите лечиться. – Чего? Вы что, совсем идиоты что ли? – разозлился изобретатель. – Не надо меня в психушку, я что, похож на больного? Эндрю примирительно положил руку на плечо мужчины, тот аж дернулся. – Не трогайте меня, мать вашу! Я разнесу всю вашу больницу, если вы… Что мне делать с ним? Он не может себя обслуживать, он кататоник и аутист. Как я его оставлю дома? Врач подумал с минуту. – Спросите у мистера Сеспедеса, это ваш психиатр. Позвать его? «Хименес, Сеспедес… Понаехали, испанские задницы…» – Зовите, мне уже насрать. Лесли сидел на стуле и тупо смотрел на забинтованную руку своего мучителя. Он не верил, что тот смог это сделать. Фигура ученого, гения, невероятно безумного, пришельца, мучимого ужасом. Он считал себя тряпкой. Он решил покончить с собой. Это было совсем не в его характере. Тогда почему? Неужели машина настолько была дорога? Дороже сестры? Лесли многого не знал. Боялся спрашивать, надоедать и мешать. Но теперь, когда мучитель заперт в клетке, так хочется поговорить… У них еще будет на это время. Мистер Сеспедес подошел. Это был очень полный мужчина, блондин, в огромных очках. – Мистер Гласс, как… – Срал я на ваши вопросы. Мне единственное, что нужно узнать – что делать с ним, – изобретатель указал на Лесли. – У него кататоническая шизофрения, недифференцированное расстройство аутистического спектра и задержка психического развития. Он не может жить один. – А хотите, я отправлю его с вами в Оклахому? Поживет немного в больнице, вас надолго не задержат, максимум на три недели. И за вашим пасынком присмотрят. Рубен опешил. – Мне жить надо, как вы не понимаете? У меня украли нечто важное, я должен это вернуть! – А, так вы подумали насчет смерти? Желание жить – уже неплохо. Рубен поджал губы. – Я хочу курить. – Вам еще рано вставать. Отдохните, – увещевал Сеспедес. – Я искренне не понимаю, как вы дошли до этого, но лезть в душу не буду, мне вы все равно ничего не расскажете. В Оклахоме разберутся. Пока колем вам медазепам и димедрол. А еще миансерин. У вас затяжная депрессия. – Ну надо же, – проворчал Викториано. – Я и им ничего не скажу. – А вот это зря. Нужно делиться с людьми тем, что у вас на душе. Рубен закатил глаза. – Сейчас, разбежался. Сеспедес покачал головой и ушел. Остались только двое. – Цветочек, иди ко мне. Подвинься ближе. Лесли подвинулся, взял психиатра за руку. – Сильно хотите курить? Викториано погладил парня по подбородку тыльной стороной ладони, провел пальцем по щеке. – Тебя хочу сильнее. Но в ближайшее время нам это не реализовать: нас отвезут в психушку. Опять. Прикинь? Я – суицидник, они обязаны меня полечить немного. И за тобой присмотрят. Боже, как же я нажрался… до того, что смог попытаться убить себя. – Вам больно. Рука забралась в вихры, начала перебирать. – Твоя эмпатия меня удивляет, обычно шизофреники и аутисты совсем не эмпатичны. Впрочем, наверное, это стереотип. Ты кусал меня, бил по лицу, показывал средний палец, хлопал дверьми, не пил таблетки, орал, истерил, рыдал, как девка… а теперь я на твоем месте. Можешь говорить что угодно, сейчас я тебе ничего не сделаю, не накажу, не свяжу. Можешь поносить меня, материть, плевать мне в лицо… – Вам больно. Рубен слабо улыбнулся. – Ты сидел рядом с моей кроватью все эти три дня? – Да. У меня не было аппетита, я только пил воду. Вы так любите ее? Машину? – Люблю. Но ласкать не смогу, она – не человек. Ты даешь мне силы жить. Ты – конченный идиот со стокгольмским синдромом, я уже говорил. Но ни одна женщина не смогла бы сидеть вот так три дня… Они все тупые стервы. Ты у меня один такой, ромашка. Ты все еще ненавидишь меня? – Да. – Тогда почему ты здесь? Большой палец скользнул по нижней губе. – Я не знаю. Не мог бросить в-вас. Вы умирали… – И умер бы, если бы не ты. Рубен тяжело вздохнул, осторожно положил руку на живот. Хорошо, что уже не болит. Укол действует мгновенно. Он засыпал. Альбинос чувствовал это, но упорно сидел рядом. Он сам устал, самому бы прилечь… – Мистер… – Уизерс. – Мистер Уизерс, не хотите полежать на соседней кровати? Вам нужно поспать, – это подошла сердобольная медсестра. Лесли внял ее совету и лег на кровать в одежде: брюках, футболке и носках. Трава стелилась по просторам сада, захватывала их, лилась зеленой переливчатой водой. Шелестели листья яблонь, под ними лежали спелые плоды. Какая-то темнокожая женщина с корзиной и в панаме собирала яблоки, белозубо улыбалась. Она была красивой, с длинными черными волосами, в желтом платье из ситца и сандалиях. Потом к ней подошли подруги и маленький мальчик, стали шутить, смеяться… Потом вдруг накатила тьма, женщины разбежались и спрятались. Ураган вырвал яблони, разбросал их, окутанный радужным светом, но все такой же мрачный. Ребенок побежал посмотреть – и его сорвало с земли, понесло выше и выше… Он все испортил… Волосы женщин разметались, запутались, в них поблескивал радужный свет. Это ураган дал им светиться. Дал и отобрал вместе с тем драгоценного мальчика. Женщина-азиатка стала плакать, другие обнимали ее. Внезапно их лица начали таять, течь, словно грим, искажаться в жуткой, причудливой манере… Жирафы-подъемные краны идут по пустыне. Кактусы не цветут. Откуда-то выезжает огромный внедорожник и оттуда раздаются выстрелы. Сафари. Журавль летит в небе. Что он делает в пустыне? Его тоже убивают. Охотники свежуют добычу, видно кровавое мясо. Они развешивают шкуры и набивают перьями подушки. Крики животных витают в воздухе, усиливаются. Откуда-то из-под земли вылетают души животных и убивают охотников, засасывая их в себя. Кровавая река. Там вдалеке сияет алмаз. Он недоступен, он в небесных тенетах. Парень плывет по реке, река несет его. Лесли пытается удержаться, но постоянно тонет и захлебывается в крови. Железный привкус пропитал, казалось, все. Как и страх. Алмаз хочет его убить… Эти сущности, что звали его, зовут снова. Они похожи на духов природных стихий. У одного сережки-молнии. Они светятся. У другого проколота губа, молния пронзает ее. Третий пляшет под звуки барабанов в шаманском балахоне. Они камлают. Они – шаманы леса. Да вот только лес у них отобрали, они бездомны. Гонят своими силами реку, парень тонет и едва выныривает, жаждая увидеть солнце. Солнце черное, блестящее. Алмаз вертится с чудовищной скоростью, а потом летит в космос, а Лесли – за ним. Духи показывают им Сатурн, его кольца… кольцо… Лесли очнулся. Он проспал около одиннадцати часов, не просыпаясь. Что за сны такие? Они странные, впрочем, как всегда. Парень хочет поваляться еще, видит, как просыпается сосед. Рубен хочет потянуться, вытягивает руки – но они безвольно падают на одеяло. Тогда он хрустит шеей. Подают еду, оба тут же набрасываются на нее. Сколько не ел Викториано? Не сосчитать дней. Лесли не ел четыре дня. Они тут же уминают все, что принесли, просят еще. Медсестра говорит, что если они съедят больше – может вырвать. «После такого голодания стоит есть чуть-чуть, – рекомендует она. – Скоро вы поправитесь». Рубен был похож на живого мертвеца. Он спал, впервые нормально выспался за эти недели. Он поел. Но боль горела в глазах, обведенных синими кругами. Он передумал возвращать машину, снова сожалея о том, что не умер. Но силы теплились в груди. Набирались понемногу. В палате был телевизор, медсестра включила его. Федеральных каналов было всего два, остальные – местные, от штата. Они смотрели комиков и новости, раскопки и литературные чтения, бесконечную рекламу и прокачку автомобилей. Рубен опять печалился, что у него нет машины. Как американцу жить без автомобиля? Никак. Они оба отвлекались от своих жутких мыслей при помощи телевизора. Изобретатель никогда не смотрел ящик, но сейчас он был единственным развлечением. Лесли сидел на стуле или лежал на высокой койке. Ели, спали, смотрели… Хорошо бы книгу сюда, – думал мужчина. Фуко, например, или де Сада. Он прочел треть книги «Надзирать и наказывать» и хотел бы продолжить, но его не отпускали. Иногда приходил Сеспедес, интересовался как дела. «Дерьмово, но живем», – бросал Викториано. Лесли давали его таблетки, он пил их. Как-то раз испанец позвал парня на разговор, пока сосед спал. – Мистер Уизерс, что с ним случилось? Мне любопытно, поведайте все. Лесли думал минуту. Стоит ли рассказывать? – Он изобретатель, у него украли изобретение. Читали двухнедельный выпуск местной газеты, первую полосу? Это его машина, а не мистера Хименеса. Мы еле сбежали из корпорации. Он придумал отличный план. Он спас мне жизнь, а я отдал долг. Сеспедес был в шоке от такого бреда, протер очки и надел снова. – Да, я читал. Гости из Айдахо? – Нет, я родился в Иллинойсе, а он – в Колорадо. – Но фамилия-то немецкая! – Это секрет, – надулся парень. – Он запретил мне говорить. – А вы по паспорту девушка, – задумчиво протянул испанец. – И в документе о страховке тоже. Вы – Оливия Гласс. Почему вы сейчас не выглядите как девушка? Это он вас заставляет? – Нет, я трансгендер, – нашелся Лесли. – Вы задаете слишком много вопросов. – Хорошо-хорошо, не буду лезть к вам в душу, – урезонил врач. – Идите. «Вот это парочка! – думал с ужасом и смехом Сеспедес. – Психиатр-изобретатель и шизофреник-трансгендер. Интересно, они спят? Почему у них фальшивые паспорта? Или это только у мистера Уизерса? Может ли в Колорадо родиться человек с такой фамилией – Гласс? Иммигрант?» Он ломал голову весь день. Лесли вернулся в палату. Медсестра поставила укол Викториано, он сразу же повернул голову, когда увидел альбиноса в проходе. Подозвал. – Ромашка, тебя Сеспедес приглашал? Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Но я надеюсь, что ты много не рассказал. Парень смутился. – Я не выдал вас. Сказал только, что вы изобретатель и ученый, что у вас украли изобретение. А про свой паспорт сказал, что трансгендер. Рубен заржал. – Ну ты даешь! А ловко ты придумал! Ха-ха! Моя школа! Лесли сел на стул рядом с кроватью психиатра. Тот поднял уже не так сильно болевшую руку и поддел подбородок парня. Он смотрел в глаза внимательно, гладил по подбородку. – Сядь ко мне на кровать. Уизерс сел. Рука обвилась вокруг талии, заставила лечь рядом. Главное, чтобы никто не зашел… Медсестра поставила укол, Сеспедес удовлетворил свое любопытство, Хирург Эндрю наведывался утром… – Ты спас меня. Что я могу для тебя сделать? – Не быть м-мразью, – проворчал парень. – Но у в-вас не выйдет. – Выйдет. Просто не сопротивляйся. Я так тебя хочу, но у меня нет сил, а еще мы в больнице. Дай мне хотя бы поцеловать тебя. Поцелуй был медленным, чутким, ласковым. Узоры по плечам, по шее… Лесли сильно возбудился и тут же юркнул к себе в кровать и накрылся одеялом, чтобы никто этого не заметил. Рубен тяжело вздохнул и заснул снова. Руки заживали. Швы снимать было рановато, но они уже не так болели. Димедрол помогал. Ели теперь каждый день и помногу. Отдыхали, смотрели телевизор. Лесли нравилось, когда за ним ухаживают, он постоянно благодарил медсестру, она улыбалась и махала руками. – Неужели машина так дорога вам? Дороже сестры? – спросил однажды Уизерс, когда они сидели в тишине вдвоем. – Я люблю ее больше жизни, – прошептал мужчина. – Сестру не вернуть и ее – тоже. – А пароль? У вас же есть п-пароль? – Как ты догадался? Впрочем, они его узнали – сто процентов. Программисты взломали мою девочку… Но машина убьет всех, я завещал ей это. Написал в капсуле в чат, где мы общались. Ни один фанатик не останется жив – она обещала мне… – Но в статье на-писано про эф-фективность и доказательства! – Мало ли что «Мобиус» мог сообщить ради шумихи. – Рубен вздохнул. – Хименес, даже будучи Архонтом, точно умрет, если заберется в капсулу. Она впускала только меня, она доверяла только мне. – Разве машина может доверять человеку? – Философский вопрос, – улыбнулся бывший ученый. – Я доказал в ходе эксперимента, что у нее есть сознание. Что она самостоятельно мыслит. Для полной картины нужно ядро… – И вы хотели убить кого-то из нас ради этого? – Хотел. Но теперь все, finita la comedia.          Лесли был потрясен. Подозрения подтвердились. А не его ли хотели убить?.. – Не меня ли вы хотели уничтожить? – с опасением спросил парень. – Нет, не тебя. Я хотел Филипс, но все равно все потерял, – соврал мужчина. – Зато бесчеловечные эксперименты уже не проводите, – фыркнул Уизерс. – Ну-ну. Обличитель. Разве ты не получил удовольствие от того, что видел в этих искусственных мирах? Это как минимум необычно и красиво. Я же тоже там был, все видел. А еще мне на Блю Ривер снился сон про нас с тобой в виде химер. Помнишь это? – Плохо. Помню только сияющее сердце и боль. – Я тоже. Но и существ, в которых мы превратились, помню. Ты приказал мне взлететь, и я сделал это. Ты бил меня светящимися плетьми, ты напоминал злого ангела. Ты сказал, что предназначен мне. Лесли опешил. – Я серьезно это сказал? – Да. Скажи мне, что ты видел… – Нет! – крикнул альбинос. – Там была чушь… – Если бы чушь – ты бы так не нервничал, когда я спрашиваю об этом. Там что-то, заслуживающее внимания. Ладно, можешь не говорить, больше не буду доставать тебя этим вопросом. – В-вранье. – А как ты догадался? Оба засмеялись. Зашла медсестра, поставила укол. Настало время снять швы. Рубен вытерпел неприятную процедуру и с ужасом созерцал толстенные красные шрамы. Допился… Теперь ни капли в рот. Разрешили выйти покурить, это было то еще наслаждение. Викториано уже вставал, но в целом гулять по территории больницы было холодно и лень. В день снятия швов его позвал Сеспедес. – Что это за знак на вашей руке? Вы его вырезали ножом? – Я работал на опасных людей, у них была секта. Уизерс вам рассказал, что я – изобретатель. В той организации, что я работал, были религиозные фанатики. Они и заставили меня это сделать. Сеспедес размышлял минуты две. – И вы ее потеряли. – Я был великим изобретателем, создал искусственный интеллект с самосознанием – и они отняли у меня все. Они преследовали меня, пытались убить. Больше ничего не скажу, пошли вы на хер. – Хорошо, я не буду настаивать. «Замкнутый, шизоидного типа, – писал в карте врач указания для Оклахомы. – Видны яркие нарциссические черты. Неконтактен. Агрессивен. Верит, что изобрел машину, имеющую самосознание, погружен в это. Навязчивая идея изобретательства. Думает, что работал в организации с культом в ядре. Бред величия. Ощущает, что его преследуют. Стопроцентное смешанное расстройство личности с параноидными и шизоидными чертами». Обычно Сеспедес действовал через парня, но тот тоже держал язык за зубами. Запуган? Он связался со странным, опасным человеком. Сеспедес узнал о том, какую терапию принимает альбинос, от самого изобретателя. – В последнее время у вас был ступор? – спросил как-то врач у Лесли. – В мае был, давно. – Причина была? Щеки парня порозовели. Врач заметил это. «Точно спят», – пронеслось у него в голове. – Нет, они бывают у меня без причины. – Может, стресс? – Нет. «Запуган – это видно. До чего любопытная парочка! Психиатр-нарцисс, мнящий себя изобретателем какой-то машины, и шизофреник-трансгендер… Я бы по ним диссертацию написал», – думал испанец. Уизерс опять лежал на кровати Рубена, последний целовал его, впивался в шею, сжимал в объятиях… Что с ними происходило все эти месяцы? Лесли не понимал до сих пор. Как пациент может заниматься сексом со своим врачом? Это же бред, горячка… – Так бы и отымел тебя, цветочек, прямо сейчас, – горячо шептал бывший ученый в обветренные губы. – Я и так долго терпел. Хотя бы ради секса с тобой стоит остаться в живых. – Вы хотите жить – уже хорошо, – пробормотал зацелованный и поэтому красный, как помидор, альбинос. Усталость брала свое: Рубен целыми днями спал, просыпался только под телевизор. Иногда во снах к нему приходили подопытные: Терли, Зайлер, Филипс, Де Хэвилленд и остальные. Они обычно убивали мужчину, пытали каленым железом. После таких снов страшно было засыпать снова, но никуда не денешься: сил мало. Что происходит сейчас в корпорации? Что с ними делает Марсело? Что же там, во имя всего святого, творится?! А он здесь, с попыткой суицида, пытается выжить. Жажда жизни? Скорее привычка и рутина. «Мобиус» сломает кого угодно. Как, черт подери, в голове родилось желание покончить с собой? Разве он не жаждал мести? Для того, чтобы ее осуществить, нужно жить. Но жизнь ломает через колено, бьет наотмашь. Теперь, когда он остался жив, он сможет сделать это – разоблачить испанца и уничтожить, растоптать, унизить перед всем миром… Нет. Он слаб. Это адское мучение, врата, поглощающие тело частями, разрывающие на атомы, словно фрактал Серпинский (Лесли рассказал мужчине о многом из того, что видел сам), это маниакальная энергия, которую высасывают до полной остановки души, до отчаяния, до заливающего глаза безумия отравленной крови. Нет. Пока нет. Пока никто ни о чем не знает, Сеспедес им точно не поверил, точно написал в карте, что они оба чокнутые. Да и плевать, в общем-то. Отпустят из Оклахомы – вот тогда план осуществится. Только в чем план? Что он может сделать? Прийти на презентацию и помахать чертежами? Единственный выход. Пароль они узнали. В феврале еще многое не смогут забыть. Стоит прийти и хотя бы попробовать разоблачить поганую испанскую тварь. – Что ты, срань господня, написал в моей карте? Дай-ка прочитать. Рубен сидел на приеме. Сеспедес был вынужден отдать карту. – Ну все с тобой понятно, – фыркнул мужчина. – Но ты подумал хотя-бы на мгновение, что я говорю правду? – Мистер Гласс, никаких секретных организаций не существует. Викториано рассмеялся в лицо испанцу. – А статья? Думаешь, это желтуха? Где еще можно изобрести столь удивительную вещь? Я работал над ней много месяцев, они ее построили. Это величественная, потрясающая женщина… – Женщина? Врач посмотрел поверх очков. – Да, у нее есть пол и самосознание. Слушай, я знаю, что ты думаешь. Что я – гребаный псих. Что у меня бред величия. Что я нарцисс, психопат и извращенец. Да, это так. И мне плевать. Лечиться я не буду. Я сделаю то, что посчитаю нужным. Если посчитаю нужным еще раз сдохнуть – сдохну. Сеспедес был ошарашен вновь. – Вы – мой коллега, вы не должны так говорить. У вас есть супервизор? – Никогда не было. Я сам по себе. – Так нельзя… – Мне пофиг. Лечить меня не надо, ты не имеешь права. Я сам себя вылечу. Сеспедес качал головой. – Что головой качаешь? Кто ты такой? Что ты сделал? – Я назначил вам препараты, они помогли справиться с депрессией, успокоиться… Вам было очень плохо, признайте это наконец. – Испанец начинал злиться. – И хватит мне «тыкать». Мы с вами не приятели. Я просто ваш врач… – И я – просто врач, – фыркнул Рубен. – Хочешь тебя полечу? – Полечите лучше вашего любовника. Он очень в этом нуждается, он боится вас, вы его запугали, чертов психопат, – буркнул раздраженно Сеспедес. – Да пошел ты на хрен, – пропел бывший ученый. – Я не буду с тобой ссориться, но мне противно твое любопытство. Давай-ка я его удовлетворю лично. Да, я его и лечу, и трахаю. Это не твое дело, животное. Забудь, как страшный сон. Сеспедес был обескуражен в который раз: он не мог даже представить, насколько случай запущенный. Да, его бесили выходки коллеги, но он не мог ничего возразить: с больным спорить бесполезно. И все же мысли о связи этих двоих подтвердились. Психиатр и пациент… Это полнейший, вопиющий беспредел, нарушение всей медицинской этики, какая только есть… Засадить бы этого самодура в дурдом навечно… На вязки. Нет, упечь бы лучше в тюрьму за совращение инвалида. Формально парень взрослый, ему не пятнадцать, как в паспорте, а душой – ребенок. Чертов сорокалетний извращенец… Как так можно вообще? Парень – глубоко больной, ангелочек… И – трансгендер. Откуда он такие слова вообще знает? Это сорокалетний ублюдок ему рассказал, пока насиловал? Что это за два конченных?.. Испанец был в прострации после приема. Конечно он отпустил коллегу отдыхать, но был в гневе от его наглости. Нарцисс, абьюзер, что тут поделаешь… И не лечится, не общается ни с кем. Кроме инвалида-альбиноса. Какие… Что это за люди вообще? Такие бывают? Как их земля носит? Обоих! Где они вообще познакомились и как, во имя Господа, стали сношаться? Любопытство все усиливалось, но Гласс не шел на контакт и, наверное, больше никогда не пойдет. Парнишка тоже – молчок. Ужас какой, так правда бывает? Жизнь кошмарна…  Почему все же он покончить с собой пытался? Любовник его спас. Может, ублюдок устал от собственного яда? Но нет, нарцисса сложно вынудить это сделать, что с его душой не так? Она черная, как уголь. Хотя… Это махровые стереотипы, нарциссы способны любить. Но не этот. Змеища. Выродок. Вот что такое не леченное расстройство личности… Такой случай в практике Сеспедеса был впервые. Он никогда раньше не видел подобного кошмара. Один – кататоник, альбинос и трансгендер: вот это да! Какая гремучая смесь! Другой – еще более одиозная личность: психопат, психиатр, суицидник, грубиян, извращенец. Разлучил бы их, рассовал по разным психушкам – но никак. Он правда не имеет права. Рубен и Лесли лежали на одной кровати и смотрели ящик: их все равно не беспокоили. По нему шла какая-то экологическая передача. Двое ученых рассказывали о загрязненности Тихого океана. Нефть, мусор… Это страшно. Рубен обнимал парня, тот положил голову ему на ключицу. – Когда мы окажемся в Кримсоне – я выделю для нас целый день, пока Маршей не будет дома. Будешь визжать от восторга, – прошептал психиатр в ухо альбиноса, когда они выключили телевизор. – Тебе очень нравилось, а я еще больше постараюсь. – М-может, н-не надо? – пробормотал парень. – Надо. Сеспедес вызнал у меня, что я тебя трахаю. И пошел он на хер. Будет долго соображать, думать, что с нами двоими не так. Ломать голову. Мы – феномен, ромашка. – Вы правда… ну… любите м-меня? – А ты как думаешь? – Вы всегда врете. – Врал и врать буду. Но не тебе. Ты меня спас. А я – тебя. – Я потерялся… Лесли посмотрел в холодные серые глаза. – Я тоже. Но ты – мой. Навсегда. Я – страшный собственник. Даже если ты сбежишь – ты не сможешь забыть меня. Снова и снова будешь возвращаться ко мне в мыслях. Я буду тебе сниться в кошмарах и мокрых снах. Так что не сбегай. – Куда я денусь? Мне некуда идти. Парень вздохнул. – Я – твой врач. Ты – мой. – Ваш – кто? – Мой мальчик. Ласковый, но непослушный. Ничего, я тебя приручу. – Я – не животное, – возразил альбинос. – Маленький дикий котенок, жаждущий моей ласки. Но постоянно сопротивляющийся себе же во вред. Ты лысеешь от стресса, тебе нужна разгрузка. Но ты из раза в раз меня посылаешь в задницу. У Маршей я тебя тоже не накажу, но умоляю, не устраивай скандалы. Любой богатый гей мечтал бы о тебе, ты – экзотика. Я заметил это слишком поздно… Раньше я не относился к тебе так. – Но вы же придумали упражнение, чтобы выведать у меня отношение к вам! – Да, помню эту карту. Но я еще не осознавал, зачем мне это. В корпорации я хотел по приколу поцеловать тебя при Хименесе, чтобы тот заревновал. С того дня началось что-то подсознательное, глубинное. И только на Блю Ривер я увидел тебя настоящего. Правда, ты все еще загадка в отдельных моментах. Что у тебя в голове – я не имею понятия. Но ты вкусный. Конфетка. После того, как ты меня спас, мое желание усилилось многократно. Я хочу заниматься с тобой сексом сутками. Ох, только бы дождаться… Чтобы увидеть, как ты стыдишься меня. Лесли сильно возбуждали подобные разговоры, хотя ему и было стыдно за них. Он, правда, хвалил себя за то, что не отвечал или отвечал нейтрально, но ему самому хотелось. Глубоко в душе. Он пытался выкинуть это, вычеркнуть, закрасить, словно неудачный рисунок, но против воли каждый день хотел близости. Черный человек такой далекий, такой адски далекий… и вместе с тем такой близкий. Сеспедес вызвал Рубена и Лесли вдвоем перед отправкой в Оклахому. – Документы и карты подготовлены. Паспорта, страховка… Конечно, все будет бесплатно, страховка все покроет. Но вы, конечно, можете отказаться… Насильно мы вас не увезем. Лесли обговорил с Рубеном то, что им все же стоит побыть подальше от Колорадо, чтобы не мучиться неприятными воспоминаниями, продать квартиру, забрать все вещи и уехать в оклахомскую психиатрическую клинику. – Мы поедем, – сказал изобретатель. – К черту Колорадо. – Тогда сегодня же садитесь к парамедикам, они отвезут вас в Оклахому. Клиника называется «Приют», она небольшая и уютная. Мы давно дозвонились до них, они готовы вас принять. Свободных мест у них немного, но для вас найдутся. – Нам нужно собрать вещи. – Собирайте, на «скорой» доедете до вашей квартиры и соберете. Потом выходите, вас будут ждать. Прощайте и живите, пожалуйста, мистер Гласс. Не навлекайте на себя беду. Отпустили. Викториано и Уизерс сели в машину, их отвезли домой. Они зашли в квартиру, которую видят в последний раз. Рубен набрал номер старого пастора и сказал, что съезжает с квартиры. Признался, что хотел остаться навсегда – поэтому купил, а не снял. Старик отнесся с пониманием и сказал, что так бывает, хотя это все же не по-американски. «Но вы – австриец, у вас все иначе». Также Викториано позвонил Броуди. – Мистер Броуди, у меня такая ситуация… – Я знаю. Мы можем оплатить вам отпуск. – Я не вернусь. Купер растерялся. – Но вы же такой ценный специалист! Как мне вас отпустить? – Я напишу заявление по собственному согласию. Я вынужден это сделать. Не могу сказать, почему. Рубен сообщил парамедикам, что его нужно отвезти еще и в «Свободный лес», чтобы написать заявление об уходе. Купер не хотел отпускать, но все же смирился. Он от души пожал психиатру руку и пожелал удачи. – Боже, что вы с собой сделали?! Купер заметил шрамы на запястьях. – Мне было… нехорошо. Я больше не смогу работать в Колорадо. Вернусь в Иллинойс. Делец Броуди покачал головой. Лесли заранее собрал свои вещи в рюкзак, Рубен – тоже. «Скорая» ждала возле «Свободного леса». Они были готовы ехать в Оклахому.