Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

I thought I was getting better But I'm lost inside my head forever I'm cracking under pressure Lost inside my mind

(Cassyette – Picture perfect).

Что выход – не только двери

Ты знал, но летать ты устал.

(Лолита Лондон – Чей ты?)

Оклахома-Сити? Путь неблизкий. Они останавливались чтобы поесть. Новоявленные пациенты слопали несколько хот-догов, голодные как звери. Клиника была в пригороде, но в целом недалеко от города. Викториано спал всю дорогу, пока не ел, а Лесли смотрел в окно. На полях был иней, зеленые билборды, повторяющие свои наименования три раза*, тоже были им покрыты. «Скорая» шла как корабль по красивой ровной дороге. Они уехали из Седар Хилла. Навсегда. Больше не будет боли, страха, отчаяния. Снайперы, конечно, появиться могут, но Викториано знал, что с ними делать. Сеспедес много знает, но принимает их за идиотов. Ему же легче, – думал мужчина. Почему бы и не рассказать? Все равно не поверят. Но в Оклахоме он будет молчать. Мало ли, вдруг задержат надолго, если распустить язык. К Рождеству нужно успеть добраться до друзей. Ведь в феврале ему предстоит борьба за любимую машину. Возможно, возвращение ее к создателю. Это будет торжество разума, долгожданное воссоединение с любимой. О, ее энергонакопители, о, ее стиль общения! Она флиртовала и это было заметно. Очередная остановка. Рубен дал парню денег, и он выбежал из «скорой» купить сэндвичи с курицей и бургеры. Ужасная еда, сейчас бы устриц сюда или индейку… Но ничего не поделать. Придется есть, чтобы не сдохнуть с голоду. Машину заправили и снова пустились в дорогу. Викториано надоело спать, он разглядывал бывшего подопытного. Руки ныли. – Скоро приедем, – оповестил водитель. – Десять миль. Пассажиры не ответили: они были слегка подавлены тем, что натворили. Они опять едут в дурдом. Опять! Боже, за что? Если госпитализация после уколов была нормальной и естественной, то здесь… тоже. Рубен знал, как поступают с суицидниками, сам лично клал многих в «Маяк». Хотя две недели или даже три – немного, возможно к Рождеству они будут свободны. – Какое сегодня число? – спросил Викториано у водителя. – Восьмое декабря, – ответил мужчина. Восьмое декабря две тысячи пятнадцатого года…  В конце мая нового две тысячи шестнадцатого будет три года ровно с того момента, когда в «Маяк» ворвались люди «Мобиуса». Значит, если их продержат ровно две недели – в сочельник уже будут у Маршей. Повалил мелкий снег, дворники очищали стекло. Они двигались мерно, монотонно. Хочется спать? Не особенно. Но делать все равно нечего. К ромашке не пристанешь, поговорить не с кем, погружаться в собственные мысли и планы – страшно. Неприятно. Хочется отдохнуть еще немного. Как-то рановато для снега в этом штате, кстати… впрочем, без разницы. В Иллинойсе уже навалило будь здоров, а в Оклахоме осадки будут только к Рождеству. Ох уж эта погода… Давно мужчина, кстати, не праздновал главный в жизни праздник каждого американца… Особенно религиозным он, разумеется, не был, он испытывал отвращение к религии, особенно после секты Теодора с масонскими замашками и мамашиного обожания всего религиозного, но любовь к празднику все равно оставалась несмотря на то, что дома все праздники всегда были спорными, конфликтными и неизбежно испорченными. Снег бил в окно. Так уютно… Несмотря на то, что он едет на «скорой». Чертова водка! Не надо было надираться… Рубен смотрел на песчинки снега; в машине было тепло, каждый из пассажиров пялился на дорогу со своего краешка. Наконец, вдалеке стал виден город. Они проехали по всему Оклахома-Сити, чтобы добраться до клиники.    – Ну все, выходите, – радушно пригласил водитель. Рубен и Лесли вылезли из машины, забросили за плечи рюкзаки, которые валялись под сидениями. Еще один парамедик зашел с ними в клинику и пообщался с администратором. Это была женщина с арийской внешностью, но с красными волосами и в круглых очках. Рубен вспомнил Демизу и ее парики. Клиника была трехэтажной, просторной, пусть и небольшой. Гости осматривались: в коридоре стоял автомат с кофе, сэндвичами и сигаретами, зеленые стены, белые шторы на окнах, длинный коридор, в котором было видно гуляющих пациентов в больничной одежде… Администратор раскладывала документы, попросила у гостей документы о страховке и полисы. В паспорта она особенно не смотрела. – Вас ждет доктор Квентин Адамс, кабинет – номер пять, на втором этаже, – холодным голосом проинструктировала красноволосая. – Как добрались? – Приемлемо, – буркнул Викториано. Лесли держал его под руку и топотал рядом. Они поднялись по кафельной лестнице на второй этаж. Перила были витыми, деревянными, лакированными. Казалось, ты попал в клинику из какого-то фильма типа «Пролетая над гнездом кукушки». Рубен прочел книгу еще в детстве, но не полюбил. Сейчас он хотел бы перечитать – но с собой были только Фуко и де Сад. Куртки они надели, остальную одежду притащили в рюкзаках. Изобретатель, разумеется, не забыл свои сигареты и зажигалку. Доктор Адамс был несомненным красавчиком: стройный, глубокие карие глаза, каштановые волосы, гладко выбритое лицо, длинные ресницы, тонкие брови, черты лица – как у фотомодели. Пациенты присели на диванчик напротив его стола из красного дерева, уставленного писчими принадлежностями, а также пепельницей, папками, над его головой висела сувенирная копия «Декларации о независимости США». – Добрый день, – безумно приятным, но холодным и таинственным голосом сказал врач. – Как доехали? – Нормально, – таким же холодным голосом сказал Рубен. – Мне рассказали о вас. По почте я получил ваши карты. Вы готовы лечиться у нас? – А вы как думаете? Мы же для чего-то приехали, – съязвил бывший ученый. – В карте написано, что вы не хотели лечиться, – продолжил врач, обращаясь к Викториано. – Обещаете принимать терапию? Вы пробудете у нас недели две-три, в зависимости от состояния. – Обещаем, – усмехнулся изобретатель. – Вы – сами врач, вы все понимаете. А у вас как дела, мистер Гласс? – обратился он к Лесли. – Н-нормально, – выдавил из себя тот. – Я г-готов лечиться. – Сейчас кто-нибудь из вас выйдет из кабинета, а другой – останется. Кто хочет остаться? – Ну я, – буркнул бывший ученый. – Лесли, выйди в коридор. Альбинос встал с диванчика и исчез за дверью. Квентин стал внимательно читать карту. – Так-так… – протянул он. – Вы правда никогда не посещали супервизора? – Нет. Я сам по себе. – Я тоже. Рубен слегка удивился. – И ваши пристрастия мне понятны. Я сам люблю таких красивых мальчиков, – внезапно выдал врач. Глаза Викториано полезли на лоб. – Вы решили начать лечение с неуместной откровенности? – усмехнулся Рубен. – Не стану даже спрашивать. – Ну так не спрашивайте. Мы с вами очень похожи, герр Гласс. Вы сами это увидите. Так почему вы решили покончить с собой? – Вы слишком любопытный. Я не хочу говорить об этом, вы примете меня за идиота. Врач улыбнулся странной улыбкой. – Я верю в тайные организации, – блеснул он глазами. – Этот Сеспедес просто клоун. Он рассказал мне, что вы изобрели какую-то машину. Что это такое? Рубен вкратце рассказал о содержании своей научной работы. – Это грандиозно! – воскликнул Адамс. – И для вас потерять ее – самая настоящая боль. У нее есть самосознание? Серьезно? Это же круто! Я читал ту газету, буквально только что вспомнил. Этот Хименес – ваш конкурент? – Он – букашка. Но он присвоил мое изобретение себе. – И что вы будете с этим делать, раз остались живы? – Приду на презентацию и попытаюсь доказать, что изобретение – моего авторства. Кстати, с чего вы взяли, что я приехал с любовником? В карте написано? – По вам видно, что вы – гей, – просто сказал Квентин. – Я вас понимаю, я сам такой же. Вы вели его под руку, он прислонялся к вам. Это все очень заметно. – Я не гей, я бисексуал. – Скорее пансексуал, раз твой любовник – трансгендер. Ничего любопытного, это нормально. – А когда это мы перешли на «ты?» Я тебя знать не знаю, и не хочу. Я приехал сюда просто чтобы отдохнуть. – И сбежать от собственной боли. Твоя дыра в душе необъятна, – запричитал странный врач. – Я бы не рискнул с тобой спать, хотя очень хотел бы. Ты необычный. Почему ожоги по всему телу? Рубен вкратце рассказал, что в Австрии убили его сестру, подожгли амбар. – Ох, какая ужасная история! – запричитал он снова. – Эти крестьяне ничего не понимают. Ненавижу коммунистов. Рубен аж подался вперед. – Серьезно? Прямо мысли мои читаешь. – Я же говорю, что мы похожи. Мне будет очень занимательно изучить тебя, таких людей редко встретишь. Я думал, что меня никто никогда не поймет – ан вон как! Будешь со мной общаться? Или зароешься в свою нору? – Не обещаю. И изучать меня не надо, я сам кого хочешь изучу. Врач тоненько рассмеялся. «Настоящий стереотипный гей», – с улыбкой подумал Викториано. Адамс что-то записал. – Будешь принимать все то же самое, что назначил этот Сеспедес, хорошая схема. Антидепрессант лучше бы годик попить. – Я сам знаю, что мне пить и когда. Плевал я на твои указания. Я – тоже психиатр, я в курсе, что почем. Полгода максимум. Адамс грустно опустил глаза, а потом поднял и внезапно коварно улыбнулся. – Злюка. Колючий, как кактус. Защищаешься, как только можно. Ничего, я тебя разговорю. Зови своего любовника, я хочу и с ним пообщаться. Рубен поменялся с Лесли местами, сел на лавочку возле двери. Какой придурок, – размышлял про себя Викториано. Похож на человека с гистрионным расстройством личности: манерность, мимика, жесты… А ведь такие были в практике: однажды он видел девушку с огромными ногтями, кучей татуировок, она жеманничала с ним, периодически всплескивала руками; это была сестра одного из сотрудников «Маяка», он привел ее к боссу, чтобы понять, что с ней. Точь-в-точь этот идиот!  Уизерс сидел, сжавшись и перебирая сенсорную игрушку. – Ты чего, малыш? – пропел Квентин. – Боишься меня? Я не такой уж и страшный, в отличие от твоего мужчины. – Он – не мой мужчина! – рявкнул парень. – Я его ненавижу. – Да-да, конечно, – тоненько хихикнул врач. – От ненависти до любви – один шаг. Он лечит тебя, да? Позволишь мне ненадолго поменяться с ним местами? Замечательная схема, даже ничего менять не надо. Он правда профи. Как же докатился до того, что попал сюда… ко мне? – Он б-был в ус-мерть пьян и вск-рыл себе вены, – поделился Лесли. – Ему было больно. – Но он никогда в этом не признается потому, что нарцисс и все прячет глубоко внутри, – сказал Квентин. – Ой, не повезло тебе. Он уже доводил тебя до истерики? Говорил противоречащие друг другу вещи? Врал? Обвинял в том, что делает сам? Манипулировал? Запугивал? – М-много раз. И еще похуже б-было. – Что именно? Поделишься? – Н-нет, – пробормотал альбинос. – Тогда он м-меня убьет. Адамс покачал головой, вздохнул и шутливо покрутил пальцем у виска. – Давно вы живете вместе? – С весны. – А спите? – Глаза Квентина сияли от любопытства. Лесли покраснел, как мак. – Н-не скажу. – А как давно ты понял, что трансгендер? – Уже год как, – на ходу придумал парень. – А диагнозы тебе он поставил? Ты у него лечился? – Да, он. Со мной жестоко об-ращались родители, они привели меня в его к-клинику. Он был г-главным в-врачом. – Заикаешься давно? Ступоры? – Ступоры почти всю жизнь. «Оу, у него своя клиника была… Что же с ней стало…» – размышлял врач. Он отпустил Лесли и приказал медсестрам отвести новых пациентов в двухместную палату. Женщины сопроводили их, разместили, забрали лишние вещи, дали больничную одежду. Рубен ощущал, что его пытали, поэтому тут же упал на кровать. Чертов психопат, такой же, как он сам! Но гаже. Вот это кадр! – Что он у тебя спрашивал? Лесли вздрогнул. – Я н-не сказал н-ничего лишнего! Честно! Он спросил п-про ступоры, про то, лечили ли в-вы меня, и еще давно ли м-мы… ну, это… – щеки парня порозовели. – Я понял. Любопытная гадюка. Он тебе противен? – Ага. Ничего ему больше не скажу. – Вот и правильно. Пошли прогуляемся по клинике, осмотримся. Они вышли из палаты, огляделись. Пациентов почти не было в коридорах, они были или в палатах, или в комнате отдыха на первом этаже, а новых постояльцев повели на третий. Почему бы и не сходить на первый этаж? Они спустились, добрались до комнаты отдыха. Там сидело человек двенадцать, они играли в карты и шахматы. Большой книжный шкаф! Рубен сразу же подошел посмотреть книги. Так, это читал, это читал, это тоже читал… Лесли мялся в проходе. – Эй, парень! – позвал его какой-то лысый тип с татуировкой – руной на шее. – Ты новенький? Пошли с нами играть в карты! – Я н-не ум-ею, – заикаясь, пробормотал тот. – Ну хоть сядь с нами! Я из Норвегии, меня зовут Освальд, мне сорок два. Имя германское, но родился там. Живу в США с двадцати трех лет. А ты? – В Иллинойсе р-родился. Мне д-двадцать шесть. Зовут Лесли. Лесли подсел к играющим, воспользовавшись моментом свободы, пока Викториано пропадал возле шкафа. К нему обратились, но тот словно не услышал вопроса. – Ты с ним приехал? – спросил худощавый юноша с веснушками и огромным носом с горбинкой. – Я Елеазар, еврей. Родился в Израиле. Кто он? Почему не разговаривает с нами? – Он психиатр. Мы приехали в-вместе. Он н-необщительный. Освальд почесал репу. – Психиатр? Какого черта он тогда в психушке? – Он не разрешил бы м-мне г-говорить об этом. Норвежец замолчал и бросил карту на стол. По очереди представились все жители больницы, которые находились в комнате – сплошные мужчины. И только в углу на кресле сидела худощавая девушка с черными, как смоль, волосами до пояса, азиатским лицом и проколотыми во всех местах ушами. Рубен взял книгу и степенно удалился, а Лесли подсел к ней. – Я новенький. Как тебя з-зовут? – Хикари. Я из Японии. Родители видео-операторы. – Я Лесли. Давно ты тут? – Неделю, осталось еще две. Читаю вот сижу, обожаю книги. Этот психиатр тоже, по-видимому, читать любит. Я люблю исторические книги, по образованию медсестра. А ты? – Я н-нигде н-не учился, я шизофреник. Девушка посмотрела ему в глаза своими яркими, небесно-голубыми. – У меня шизоаффективное расстройство и анорексия. Шизофрения – это хреново, у меня подруга ей болеет. У нас, кстати, с тобой одинаковый цвет глаз, это что-то да значит. Ты веришь в мистику? – Н-не знаю, – замялся альбинос. – Но думаю, что призраки существуют. Они поглощают нашу энергию. Они как паразиты. Они зеленые и синие, а не прозрачные. Я таких во сне видел. – Как думаешь, существуют инопланетяне? Я верю, что они среди нас. Уизерс задумался. – Возможно. Я в-верю в свет, он мрачный. Он находится в каждом из н-нас, он слепит, он болезненный, он разрывает тебя на части. Возможно, что инопланетяне и являются им. Японка задумалась. Красиво звучит – болезненный свет… как жестокий ангельский поцелуй, дарующий бессмертие, а бессмертие – это страшно. – Есть ли на планете бессмертные существа? – продолжала Хикари. – Думаю, что н-на других п-планетах есть. У них своя культура, свои традиции. Свое тайное знание. Свои жрецы, свои ду-ховники. Корабли, что бороздят просторы космоса. Они совсем другие, не та-кие, как мы. Возможно, они уже вселились в н-нас, поэтому м-мы так сильно меняемся. Они способны вживляться в тела, они копируют все живое.** Девушка отложила книгу и стала внимательно слушать окружающих. А потом сказала: – Ты классный. Мне нравится твое сознание. Я у всех здесь спрашиваю то, о чем спросила у тебя. Ты дал самый оригинальный ответ. Я думаю, мы поладим. Ты надолго приехал? – Не знаю. Наверное, недели на две-три. У меня серьезное заболевание, поэтому меня могли бы продержать и дольше, но я приехал просто потому, что некуда идти. Японка насторожилась. – Как так? – вопросила она. – Разве у тебя нет семьи? Как вы вообще сюда попали? – У меня нет семьи, мама умерла, а папа в тюрьме. Он – моя семья, этот ч-человек, с ко-торым я приехал. Я его н-ненавижу. Он пытался покончить с собой и смог бы, если бы не я. – Почему он это сделал? – Он н-не разрешил бы мне г-говорить. Он тебя не знает и, скорее всего, ему п-плевать. Долгое время он держал меня взаперти. Делал со мной ужасные вещи… Хикари взяла парня за руку, тот слегка вздрогнул. – Я не дам тебя в обиду. Разберемся. Я, кстати, читаю Харуки Мураками, обожаю его. А ты что любишь читать? – Я не читаю, я рисую. Показать? – Давай. Лесли поднялся на третий этаж и там застал читающего соседа. Последний даже ухом не повел. Парень забрал некоторые свои рисунки из шкафчика, спустился и показал девушке. Она восхитилась. – Ты круто рисуешь. Какие любопытные абстракции… И люди тоже. Кто они? – она указала на Аманду и Марсело. – Просто придумал из головы. – У тебя голова светлая. Я вот вообще рисовать не умею и не хочу учиться: не мое. И петь не умею, и стихи писать. Правда, однажды написала хокку: «Тяжелый день. Праздников не будет. Жизнь – как гора Фудзи: необъятная и холодная». – Красиво, – пробормотал парень. – А он что-то умеет? Твой психиатр? Лесли задумался. Разве ему хоть что-нибудь до сих пор рассказали? – Я знаю только то, что он любит курить, пить и читать. Он скрытный. – Н-да, негусто. Девушка дала понять, что хочет продолжить читать, и Лесли сел на другое кресло – наблюдать за играющими в карты и шахматы пациентами «Приюта». Люди были разные: какой-то рокер с длинными волосами, очень толстый мужик с бородой и в очках, постоянно выигрывавший в покер, парень с татуировкой дракона на предплечье, который на каждый неправильный ход противника говорил: «Изыди, чертовщина», высокий темнокожий старик с седыми кудрями, который постоянно ковырялся в носу и чесал уши, темнокожий же мужчина интеллигентного вида, который ловко и быстро бросал карты на стол, бледный горбатый шатающийся парень, выглядящий как живой мертвец, мужчина на инвалидной коляске, постоянно проигрывавший в шахматы… и тому подобное. За окнами шел снег. Парню стало уютно в этой клинике, она была даже лучше, чем та, в которой они с Рубеном побывали после «Мобиуса». Здесь было больше живых растений, абстрактных картин на стенах, торшеров и цветных ковров.*** Ковер был полосатым, сине-оранжево-желто-серым, торшеры были оранжевыми, шторы – темно-синими. Наконец-то можно поговорить с кем-то еще, кроме этого! Ох, как он уже заколебал! Лесли был радостным, свободным, приветливым. Он даже присоединился к карточной игре, играть в которую научил Освальд. Парень с треском проиграл, но ему от этого не было грустно. Другие люди! Много! А японка такая красивая, милашка… все же Америка – страна иммигрантов. Девушка слезла с кресла и ушла из комнаты отдыха. Зато вместо нее пришли еще две: одна совсем низкорослая, с короткими каштановыми волосами, а другая среднего роста, блондинка в очках. – Эй, Белла, садись играть в покер! – позвал парень с татуировкой на предплечье. Девушка маленького роста махнула на него рукой и отправилась к книжному шкафу, положила на место, видимо, прочитанную книгу. – Абигейл, пошли курить, – шепеляво позвала Белла. – Я устала маяться фигней. – Пойдем. Лесли пошел за ними. Девушки достали сигареты и дымили за воротами. Он мялся в дверях, но потом подошел познакомиться. – Привет, я новенький. Я Лесли. Девушки обернулись. – Привет, – сказала Абигейл. – Я Абигейл. Это Изабелла. Тебя сегодня привезли? Я тут почти две недели, как и Белла. – Дашь покурить? – спросил парень. Белла протянула ему сигарету, подожгла. Уизерс закашлялся сперва, а потом выкурил все до конца. Этот подсадил? Парню понравилось курить, он попросил еще одну сигарету. Расслабляет, правда. Лесли вроде бы перестал нервничать, поскольку доктор Гласс не обращал на него внимания. Он увлекся очередной книгой, не дочитав другую, лежал в палате. На улице было холодно, и девушки поскорее вернулись в больницу. – С кем-то уже познакомился? – спросила Абигейл. – С Хикари. – Она странная, – сказала Белла. – Не ходит с нами курить. Ест за отдельным столиком. Японская шлюха, она точно хочет с кем-то здесь переспать, но у нее не выйдет. – Зачем вы так ее называете? – Она рассказывала, как спала с сорокалетним мужиком, – поведала Абигейл. – А еще она в инопланетян верит, странные вопросы задает. Уизерс замолчал, переваривая сказанное. Удивительно, какими вещами занимаются некоторые люди, во что верят, что любят… «Потому, что я люблю тебя». А может это правда? Но откуда в его сердце чувства? «Я – человек, Лесли». Парень еще немного посидел в комнате отдыха, посмотрел телевизионную викторину вместе со всеми. К играющим присоединилось еще много народу, все поменялись местами. Позвали на ужин. Лесли сел с Хикари, она была не против. Она все же похвалила его за нестандартное мышление. Почему бы не дружить с ней? Не важно, с кем она спала, а с кем – нет. Японка молчаливо поедала салат, Лесли тоже решил хорошенько поесть. Этот сидит один, как всегда. Высокомерная аморальная сволочь. После ужина все отправились в игровую и снова сели за покер, парень решил пообщаться с девушками побольше. – Чем вы любите заниматься в свободное время? Я рисую. Альбинос показал рисунки. Девушки сказали, что им очень нравится. – Вообще я учусь на певицу, но слегла в депрессию, – сказала Абигейл. – Играю на скрипке. – А я – программист, – рассказала Белла. – У меня биполярное. А у тебя что? Девушки уставились на альбиноса. – Я шизофреник. – Жесть, – высказалась Абигейл. – У меня отец шизофреник, это капец. Он очень агрессивный. А ты? – Я н-не… не агрессивный, – соврал парень. – Я спокойный. Правда, заикаюсь. – Ты не один приехал, – заметила Изабелла. – Этот странный мужик в ожогах – это кто? – Это мой психиатр, я у него лечился и лечусь сейчас. Глаза девушек полезли на лоб. – В смысле? А что вы оба делаете в психушке? – изумилась блондинка. – Он пытался покончить с собой, я его спас. – А почему вы вместе? – загадочно улыбнулась Белла. Лесли покраснел. – Он – мой опекун. Мне больше н-некуда идти, я не м-могу за собой ухаживать и жить один. Вот нас и отправили вдвоем. – Офигеть! – выдала Абигейл. – В жизни такого не видела. А кто вас лечит? – Я не запомнил его имя. Он высокий, с каштановыми волосами, карие глаза. – А, этот красавчик? – хихикнула Изабелла. – Он тоже меня лечит. Квентин Адамс. Очень известный врач в Оклахоме. Постоянно на конференциях, ведет группы, дает интервью, очень любит внимание, судя по всему, а еще постоянно манерный, красит ногти. Не гей ли он? Девушки засмеялись. Лесли покраснел снова. Он пообщался с девушками еще немного, устал и отправился в палату. Рубен включил там свет и читал, надев очки. Парень упал на кровать и закрыл глаза. – Ну что, отдохнул от меня? – нарушил тишину психиатр. – Представьте, еще нет, – огрызнулся альбинос. – Тогда почему ушел в палату? – Потому, что устал от общения. Я хочу побыть один. – Ну так иди в коридор. Там есть где присесть. – Я хочу под одеяло и спать. Выключите, пожалуйста, свет. Рубен посмотрел поверх очков. – А я еще не хочу спать. Не видишь, я читаю? Лесли вздохнул, завернулся в одеяло с головой. Дышать было трудно, он полежал десять минут и вылез. Этот все так же читает. Вызвали на таблетки, оба выпили. Как же хочется спать… Опять сел читать, но через полчаса выключил свет, и парень спокойно заснул. Завтрак был в девять утра. Встали, разбуженные сотрудником, потянулись и отправились в столовую. Оба хорошо выспались, Лесли был доволен, а уж мужчина ценил сон сейчас превыше всего, ведь ему предшествовали полторы недели бессонницы. В реанимации тоже хорошо спалось, даже что-то снилось. Этой ночью сновидений не было. Уизерс сел с Хикари, к ним подсел Елеазар, он поедал яичницу с фантастической скоростью. Викториано, как всегда, ел отдельно от всех за дальним столиком. Потом Лесли отправился в комнату отдыха вместе с японкой. Абигейл и Белле он как-то не очень доверился, Хикари ему понравилась больше, поскольку похвалила, а другие девочки были сплетницами и оскорбили японку. – Как спал? – спросила Хикари. – Да хорошо, – признался альбинос. – Только тяжело терпеть его рядом. Он ужасен. – Этот психиатр? – она повела тонкой бровью. – Что он с тобой делал? Парень слегка покраснел. – Он устроил мне домашнюю психушку: связывал, не выпускал, а еще заставлял переодеваться в девочку. Японка опешила. – В девочку? Зачем? Что за фетиши? – Он работал на опасных людей, мы еле сбежали, живем под фальшивыми именами. Жить в одной квартире с ним – наказание. Он еще и домогается, сволочь. У нас был секс, еще он научил меня курить. Он мразь, я его ненавижу. Девушка задумалась. – Оказывается, он гей… а по нему не скажешь. Неухоженный, противный какой-то… Я бы не стала с ним спать. – У него была д-депрессия, поэтому забил на себя, – рассказал альбинос. – А так он… другой. На него женщины в-вешаются, н-наверное. – Но ты же ненавидишь его, тогда почему оправдываешь?  Лесли смутился и скрестил руки на груди в защитном жесте. – Нет, мне его н-не жаль, просто… он – мой опе-кун, я н-никуда не могу от него сбежать. Семьи у меня нет, все плевали на м-меня. – Блин, бедняга! Японка встала и обняла парня, он сжал ее в объятиях в ответ. Тело девушки было теплым, девичья грудь и живот касались груди и живота альбиноса… Он положил ей руку на талию и попытался возбудиться, но ровным счетом ничего не вышло. Из него что, сделали гея? Чертов старый садист! Моральный урод! А ведь девушка красивая. С ней могло бы что-то получиться. Но теперь – нет. Он расстроился до слез и ушел в палату. Японка проводила его недоуменным взглядом. – Что, общение не клеится? Чего ревем? Уизерс не хотел отвечать. Он упал на кровать и заплакал. Тогда Рубен сел к нему и стал поглаживать по голове. Рука спустилась на шею… Ох… Лесли возбудился. – Кто тебя обидел? – Н-никто. – Не хочешь говорить мне? Скажи. Я разберусь. – Я об-нял д-девушку, но ничего не п-почувствовал! – всхлипнул парень. – Что вы со мной сделали? – Не расстраивайся, если не почувствовал – значит не надо. Она – обычная шалава. – Не говорите т-так! – возмутился альбинос. – Она хорошая! Отстаньте от меня! Рубен пожирал парня глазами. – В палате нет камер… Иди ко мне. – Нет! – Ну, не вредничай. Давай я тебя поцелую. Лесли стал вырываться, но его поймали за плечи. Положили руку на затылок, притянули к себе… Боже, как это… восхитительно. Пальцы оглаживали уши, скулы, шею. Теплые, человеческие пальцы. Запах шампуня сводил с ума. А Рубен думал: «Сожрать бы его… Просто впиться в плечо и откусить… Кусочек белого мяса с цветной начинкой. Сочный, как стейк. Аристократичный, наполненный голубой кровью. Экзотика, словно мясо змеи». Внезапно он вспомнил руки-проводники, наполняющиеся перекатывающимся светом, белого ангела, рвущего на части… «Здесь нет границ. Ты сам себе их ставишь. Взлетай». Боль пронзала каждую клетку тела, светящиеся хлысты… «ТЕПЕРЬ ГОВОРИТЬ БУДУ Я!» Вопль парня стоял в ушах, словно прозвучал только что. Поцелуй прекратился, Рубен отшатнулся и упал на свою кровать. О, черт! Зачем он только вспомнил? Зашел сотрудник и позвал Рубена в кабинет к Адамсу. Тот сидел и уже потирал руки. – Привет, Лестер, – осклабился он. – Как освоился? – Потихоньку. Прошли всего сутки. – А как твой любовник? Рубен злился. – Да пошел ты на хер! Я – не гей! – Ну да, конечно. И тоненько хихикнул. – Как тебе народец? Разные люди, совершенно разные. Есть мужик из Норвегии, есть девушка из Техаса, Изабелла. Консервативная больно, хотя бывает, что ругается как сапожник. У нас хоть и южный штат, но я не могу быть таким. Мои родители были консервативными, но я сбежал в восемнадцать лет и сразу стал трахаться со взрослыми мужчинами. А ты когда покинул родительский дом? Когда переехал в США? – Все-то тебе надо знать. Тоже в восемнадцать лет уехал. – Какими были твои родители? Жестокими? Над тобой издевались? Викториано закатил глаза. – Срал я на твои вопросы, ничего не скажу, козел. – А зря, – пропел врач. – Я чувствую, что тебе надо выговориться. Ты колючка, зря ты такой. Знаешь, я все же дал бы тебе, побыл бы пассивом немножко. Хочешь после того, как вылечишься, поехать ко мне? Или мальчик занимает все мысли? Рубен снова закатил глаза. – Ты конечно симпатичный, но мне пофиг на тебя. У меня есть кого трахать. – И когда у вас в последний раз было? Губы пациента вытянулись в линию. – Не скажешь? – сокрушался врач. Он положил ладони на щеки, подпер руками подбородок, словно любуясь пациентом. – Отвали, истеричка. Сам-то тоже психопат, гистрионщик. По тебе видно. – Ах, какой ты проницательный, – плаксиво сказал Квентин. – Мое внимание тебе не заполучить. Квентин разозлился не на шутку. – Зараза. Тогда вылечишься – и вали. Трахай своего шизофреника. Он, наверное, никакой в постели, либидо на нуле. И чем он только тебе понравился? Тем, что странный? Извращенец. Совратил инвалида. Осуждаю! И гаденько рассмеялся. Рубен просто встал и вышел, будучи вне себя от гнева. Что за придурок такой? Кто его вообще в клинику взял? Еще сидит морализирует! Сам-то тоже не лыком шит. Изобретатель отправился в палату – читать. А Уизерс все еще плачет. – Маковка, не плачь, – Викториано подсел к альбиносу. – Это досадно, но не конец света. Иди ко мне, ложись на колени. Лесли лег головой на колени мужчины. Последний взял парня за руку, переплел его пальцы со своими. А потом… поцеловал бледные костяшки. Нежно, медленно. Возвращается… но тонко огораживает пространство, дает волю свету… Собирает воедино, насыщает, структурирует чужое, иное, превращая в точную копию своего. Торжественность, таинственность, а может даже что-то буколическое. Словно домашнее. Кольцо… – Отстаньте! – Я тебя люблю, ромашка. Ох как люблю. Меня прямо разрывает от любви. Рубен чуть не заржал. *В США каждый билборд с важным указанием повторяется три раза, чтобы люди не пропустили, скажем, нужный поворот. **Отсылка к любимейшему мной фильму «Нечто» 1982 г. ***Я искренне не знаю, как устроена американская дурка, сама лежала в несравненно более худших условиях и знаю, что такое дурдом по-русски, прочувствовала всю карательную постсовковую психиатрию на своей шкуре. В Америке точно относятся к людям и их достоинству лучше, делают все для людей, так что, наверное, там вправду гораздо уютнее. Простите если нафантазировала слишком много.