Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Have a holly jolly Christmas It's the best time of the year Now I don't know if there'll be snow But have a cup of cheer

Have a holly jolly Christmas And when you walk down the street Say hello to friends you know And everyone you meet

(Micael Buble – Holly jolly Christmas).

Наступило двадцать четвертое декабря. Елка вовсю переливалась цветными огнями, на обед давали индейку и кусочки яблочного пирога, имбирное печенье. Настроение у всех было хорошим, Абигейл и Белла больше не сплетничали, а Хикари ела с удовольствием, старалась себя хоть в праздник не осуждать и не называть «коровой». Все же такой праздник по-настоящему сближает людей. Включили радио, и пациенты танцевали в игровой комнате. Японка двигалась скромно, танцевала в углу вместе с Лесли, держа его за руки. Абигейл и Изабелла отплясывали в центре, наслаждаясь вниманием мужчин. Все вмиг стали друг другу лучшими друзьями: девочки потянули Хикари в центр зала и закрутились вокруг нее. Они взялись за руки и поместили японку в центр этакого «хоровода» из двух человек, смеялись и пели. На территории больницы была церковь, многие пациенты ходили туда на службу. На завтра пастор приготовил красивую проповедь, а также крещение одной заблудшей души. Но Лесли и Рубен не участвовали в этом: они отпразднуют Рождество в Кримсон-сити. Они оба хотели назад, к Маршам, в тепло, в заботливые руки Кэрри. Четверг, а дальше пятница и уик-энд. Все клерки уже нарядились в обычную одежду вместо офисной, давно скупили все моллы, потратились на подарки, а кто-то уже положил их под елку. То-то радость для бизнесменов, торгующих безделушками! Снежные шары, украшения, омела, подарочные издания книг, хрустящие пакетики со снежинками, уютные теплые пледы, сладости… и настроение на целый год. Викториано не пошел танцевать, просто наблюдал за пациентами, сидя в кресле. Книга не читалась. Они все не больные, а особенные. Но Уизерс – самый необычный пациент здесь. Пляшет вон в углу с этой японкой, а потом перемещается вместе с ней в центр зала и скачет, как олень Санта Клауса, везущий детишкам подарки. Дите. Начал играть Фрэнк Синатра, пациенты разбились на пары. Несколько женщин-пациенток присоединились к празднику и танцевали медленный танец с мужчинами. Абигейл, Белла и Хикари – тоже. Хикари танцевала с Освальдом, Белла – с парнем с татуировкой, а Абигейл – с рокером по имени Курт. Он был молчаливым и сдержанным, но теперь плясал как заправский тусовщик, медленный же танец танцевал слегка вульгарно, положив руку девушке на задницу, но она, по-видимому, и не была против. Присоединились даже медсестры и санитары, они танцевали друг с другом. Все же коллеги, что называется. С пациентами – не стоит, это нарушение профессиональной этики. Нарушать этику, оказывается, так занятно, – думал психиатр. Как заманчиво заниматься сексом с пациентами и коллегами. Только не Демиза, она – неврастеничка, с такими дамами скучно. Побрилась налысо только чтобы с ней переспали… Сумасшедшая. Но это все в прошлом, настало время начать с чистого листа. Да, его уволили, вернее он сам ушел, но, видимо, так и надо. Охватывало ощущение праздника. Он же завтра, совсем скоро… Жаль, что в Кримсон они приедут только к вечеру. Пациенты натанцевались и решили поиграть в карты. Хикари позвала Лесли в свою палату. – Уезжаешь сегодня? – Ага. – Этот тип, с которым ты приехал, он уже пытался тебя сломать? Лесли задумался. – Пытался. Но он сказал, что б-болен еще более с-серьезно, чем я. Хотя куда серьезнее… – А что у него за болезнь? – Не знаю. И н-н-не важно. Он просто злой. Наобещает – и не ис-полнит. Лжец и тварь. Правда, он еще м-мне в-всего пообещал, если не выполнит – доверия у меня больше не б-будет. Я просто сбегу куда-нибудь, стану бездомным и умру в канаве. – Не стоит так говорить. Ну, смотри. Если он будет обижать тебя – позвони мне. Она сунула Уизерсу бумажку с номером телефона. – Что ты сможешь сделать? – Просто поговорю с тобой по душам, – улыбнулась японка. Они обнялись и попрощались. Жизнь в клинике подошла к концу, сегодня уже можно будет сесть на электропоезд и поехать в Иллинойс. Деньги были, были даже на крупные подарки. Адамс нарядился в фиалковый костюм и надел женское колье. Он позвал своих самых интересных пациентов в кабинет. – Ну что, дорогие, с наступающим, желаю вам всего наилучшего! Как настроение? Готовы ехать домой? Рубен в честь сочельника даже решил не ругаться матом на «истеричку». – Да, все хорошо. Готовы, – ответил он. – Умереть больше не хочется? – Нет. – Ну вот и славно. Ваши рюкзаки – в коридоре. Хорошо было в нашей клинике? – Скажи, Лесли. – Да, было нормально, – сказал альбинос. – Подружился с кем-нибудь? – поинтересовался Квентин. – Да, с Хикари. – А ты, Лестер? Такой же колючка? – Плевать, у меня есть друзья. Мне их достаточно. – Ну вот и поедете к ним. Они будут рады поздравить вас. Всего доброго! Лестер, останься на две минуты. Уизерс покинул кабинет. – Ты не передумал? На Рождество не поедешь ко мне? У меня есть виски. Ты любишь виски? Я приготовлю пасту, я отлично готовлю! Поверь мне, мы проведем время замечательно! – Нет, я не хочу тебя трахать, Адамс. Отвяжись и отпусти меня. – А жаль, – красиво развел руками врач. – Ладно, счастливого Рождества. Прощай. Викториано вышел из кабинета, поманил альбиноса, и они вдвоем переоделись, отправились на первый этаж, захватили рюкзаки. Мужчина вызвал такси, и они с Лесли поехали на вокзал. Белые пушистые облака плотной пеленой вырисовывались на небе. Оклахома-Сити был оживленным, предпраздничным. Все сновали туда-сюда, один мужчина тащил запоздалую ель. Огни, лакированные автомобили, большие елки на площади… Хотелось жить полной жизнью, праздновать, танцевать до упаду. Пусть пойдет снег! Все плавно движется, контуры мягкие, гирлянды на окнах, все куда-то бегут… Хочется окунуться в предпраздничную атмосферу, заразиться ей, заболеть ей, повеселиться. Отжечь, как давно не отжигал. Рубен вспомнил, как двадцать пятого декабря дома включал старые рождественские песни и потягивал вино в одиночестве. Наряжал елку, само собой. Только подарки дарить было некому. И теперь мужчина осознавал, насколько серьезно одинок. Зато теперь – к Маршам, зато теперь есть Уизерс. Все должно быть прекрасно. Они доехали до вокзала, купили билеты и сели ждать поезд. Случайные люди обменивались поздравлениями. В кафе, где сидели гости Оклахомы, все окна были увешаны гирляндами, стояла гигантская елка. Они пили кофе с тортиком и смотрели в окно на людей, ждущих поезд на улице. Даже не верится, что боль кончилась. Даже не верится, что хочется жить уже на сто процентов. Хочется отдохнуть еще, забыть о страхе, страдании и горечи. Они вышли, Викториано зажег сигарету, глубоко затянулся. – Дайте покурить. Изобретатель слегка опешил. – Ну, на. Он подал парню сигарету, зажег. Они курили до самого прибытия поезда. Все пассажиры гурьбой ввалились в вагоны, легли и сели на свои полки и сидения, многие болтали и смеялись. Счастливые люди ждут праздника. Рубен раскошелился и купил им с Лесли отдельное купе, чтобы никто не мешал. Поезд тронулся, вокзал замерцал вдалеке неровными чертами. Уизерс теребил сенсорную игрушку, а его сосед читал де Сада. Потом парень стал смотреть в окно на зимние поля и леса. Деревья летели ему в лицо, лились пустоватой из-за зимы, а иногда и хвойной зеленой рекой. Ветви причудливо переплетались под облаками, которые даже стали слегка рассеянными. Ветер их раздувал, а поезд несся вперед. Ехать предстояло двадцать восемь часов. Парень был доволен тем, что может появляться на людях в обычной мужской одежде, а не в платье. По паспорту он Оливия, а в реальности – Лесли. И ему позволяли быть собой. Он был благодарен черному человеку за то, что тот сказал тогда, в палате. Что сказал правду. Теперь парень был склонен верить своему бывшему истязателю, даже признать его опекуном. Он помнил, как говорил Хикари, что лучше бы сдох, чем был подопечным мужчины, но теперь думал немного иначе. Он смог бы, вполне смог. Его… любят? Впервые в жизни! Это окрыляло. Его ждут, желают, хотят видеть рядом. Может, и правда – любит? Надежда была тонкой, как игла, но металлически надежной: иглу просто так не сломаешь. Не так уж страшно то, что в жизни ничего, кроме мужчины, больше нет. Рисование – хобби, а семья – это другое. Свадьба все еще пугала, но раз показали – значит, чему быть – того не миновать. Проехали много миль. Под мерный стук колес парень заснул. Рубен тоже зевнул и лег поспать. Лесли снилась какая-то длинноволосая женщина с паучьими лапами. Она была такой страшной, что перехватывало дыхание. Она ползла из-за угла, преследовала парня, внушала смертельный ужас иногда растворяясь, чтобы возникнуть из пустоты. Настигает! Убивает, раздирает как хищник на мелкие клочки! Парень просыпается с криком, будит соседа. – Ты чего? Сон плохой приснился? – Женщина с длинными ч-черными волосами и п-паучьими лапами. Она б-бежала за мной, а в конце убила. Я пытался уб-ежать, но не смог. – Ложись ко мне. Поместишься? Мы оба не толстые, мягко говоря. Лесли лег к Рубену, тот привычно засунул руку ему под футболку и стал гладить по спине. – Это лишь сон… Мы едем к друзьям, завтра Рождество. Я отведу тебя на каток. Коньки арендуем. Я, конечно, кататься не буду. – Почему? – Не умею, – просто сказал бывший ученый. – Что ты хочешь в подарок? – Дурацкий свитер с оленями. С детства о таком мечтаю. – Организуем. Еще я подарю тебе новую игрушку, альбом для рисования или скетчбук. Лайнеры, профессиональные. Это дорого, но для тебя все, что угодно. Поцелуй меня еще раз. Лесли чмокнул мужчину в щеку и отвернулся. Тот усмехнулся и вовлек парня в настоящий поцелуй, развернув к себе. Поцеловал в скулу, в шею. Шея, конечно, горела пламенем. О, как хочется прикоснуться к нему, раздеть и сожрать… а ведь такой тяги к другому человеку в жизни изобретателя еще не было. Как он раньше не видел? Почему до Колорадо даже не думал? Подсознание, психический слой «оно», может быть, и подкидывал что-то, но не так. Суперэго в мире Рубена вообще не существовало, он не испытывал стыда, в его голове никогда не возникало представления о морали и социальных регулятивных принципах. Представления о любви – тоже. Нормального, а не инцестуозного. Извращенец. Но стыдно, конечно, не было, осуждения себя – тоже. Ну и что, что перверт, всякое возможно. И умереть больше не хотелось. Это уже точно. Поезд приехал на следующий день, ближе к вечеру. Марши, небось, уже вовсю празднуют. Рубен позвонил Грегори, стоя на вокзале Чикаго. – Привет, – поздоровался он. – Мы в Чикаго, на автобусе доедем до Кримсона. Готов к приезду? – О, конечно готов! – воскликнул Грегори. – Кэрри приготовила индейку. Картошки испекли, салаты, пирог… Умотаться! Ваша комната готова. Ждем! Викториано положил трубку, они с Лесли дождались автобуса и поехали в Кримсон-сити. Уже было поздно, город сиял. В автобусе – пусто, ехали только они вдвоем. Кримсон был безлюден: все уже сидят по домам. На такси доехали до Линкольна, 148. Вышли, пожелали водителю веселых праздников и позвонили в звонок. Грегори вышел, встретил. Из дома пахло такими яствами, что даже сытый попробует. – Проходите! – гостеприимно пригласил хозяин. – Присаживайтесь и ешьте. Из другой комнаты слышался звук телевизора: это Кэрри смотрела. Но женщина вышла навстречу гостям. Обняла Рубена, обняла Лесли. – Счастливого Рождества! – расплылась она в улыбке. – Как доехали? Сильно устали? Ешьте же поскорее! Гости сели за стол, безумно голодные. Индейка была сочной, картошка –пропеклась, пирог был умопомрачительно вкусным. Рубен похвалил рачительную хозяйку. Кэрри, одетая в заляпанный передник, только махнула рукой. Она опять сменила прическу и теперь ее волосы были рыжеватыми и милированными. Женщина подстриглась под мальчика, но длинные пряди падали на лоб, ей очень шло. Гости поели и отправились спать: вымотались. Лесли в темноте нашел раскладушку и завалился, даже не укрывшись. На следующий день Марши отправились по магазинам, прихватив с собой любимых друзей. Толпы народу сновали туда-сюда, покупали, покупали и покупали. Лесли глазел по сторонам в молле, хотел и то, и другое, и третье, и Кэрри все купила. Она приобрела планшет, чтобы парень мог играть на нем в игры, новую футболку и вязаный свитер. Уизерс сиял. Грегори подарил Рубену новую дорогую зажигалку, достойную его облика, и дорогие запонки на галстук, а также целую коллекцию галстуков. Маршам Рубен подарил новых комплектов постельного белья, прихватку и новую посуду Кэрри, набрал памперсов для малышей. Себе изобретатель приобрел несколько новых костюмов. Кэрри себе не купила ничего: сказала, что поедет в воскресенье. «Привычка», – пояснила она. Лесли, конечно, получил и игрушку, и лайнеры, и скетчбук, и свитер с оленями. Улыбался до ушей. Тащили покупки до машины, еле загрузили. Они вернулись домой. Как только переступили порог дома – у Грегори зазвонил телефон. – Алло? Да? Зачем? Это же воскресенье! Рождественские каникулы! Кто? Как он мог?! Он разбил себе голову? Это совсем не в духе Ларри! Психоз? Но мы же подобрали препараты! Как? Ладно, я выйду в воскресенье! Черт бы вас побрал! Свирепо положил трубку. Кэрри обеспокоенно взяла мужа за руку. – Ты выйдешь на работу? – Придется. Ларри разбил себе голову о стену, а я – его лечащий врач. Он в реанимации. Я должен буду поехать к нему. Дерьмо! Он – самый сложный пациент! Я должен буду выйти в воскресенье. Тьфу ты, Мадонна! Грегори вплеснул руками. Кэрри бросилась успокаивать. – У меня есть предложение, – сказал Рубен. – Поговори с начальством, чтобы меня взяли работать в клинику, где ты, к прискорбию моему, ишачишь в рождественские каникулы. Я его выпишу. – Знаю-знаю, но тебе нужно будет во вторник пойти на собеседование. Я зайду к начальнику завтра и спрошу его. Наша клиника «Спасение» всегда рада хорошим специалистам, каким, без сомнения, являешься ты. Очень мило, что ты хочешь мне помочь. И прошептал Викториано на ухо: – Только не спи там ни с кем, господи… Бывший ученый рассказывал Грегори по секрету о том, почему написал заявление об увольнении. – Разумеется. «Значит, в воскресенье ромашка будет моим». Все шло как нельзя лучше. Лучшее время года! Рождество, наконец-то настоящее Рождество! Викториано был действительно счастлив впервые за этот год. Даже изобретение не давало столько счастья, именно домашнего, буколического. По телевизору шла викторина, где участвовали звезды. Кэрри очень любила смотреть такое и позвала всю семью и гостей пялиться в ящик вместе. Лесли держал на коленях Мэри, а Кэрри – Мэттью. Мэттью сосал грудь, причмокивая. Мэри только что поменяли памперс; сначала она обеспокоенно вертелась, но парень смог утихомирить кроху. – Лесли, солнце, как у тебя так получается управляться с детьми? – ласково спросила женщина. – Ты будешь отличным отцом! Кольцо… Но как? – Я не хочу детей, – признался Уизерс. – Я – инвалид, мне противопоказано. – А как же семейное счастье? Представь красавицу-жену и двух малышей! «Я – гей». – Нет, тетя Кэрри, не мое. – Ну, как знаешь. Дискуссии разводить не буду, это твое решение и твое право. Дорогой, принеси мне салатика, я проголодалась! Грегори сбегал за салатом, и женщина стала есть его аккуратно, держа Мэттью одной рукой. Они все вшестером сидели на диване в гостиной и умиротворенно болтали. – Рубен, помнишь, как Кэрри на пятом курсе грохнулась в обморок из-за того, что ей объявили тройку по психологии? А потом миссис Купер сказала, что спутала! Ох уж этот перфекционизм! У тебя же мать такая? Моя теща Меган! – Еще бы, – отозвалась Кэрри. – Я была в натуральном шоке. Я так готовилась, мы с тобой так в общаге готовились, что даже не успевали сексом заняться! А мама у меня да, такая же. Вечно говорила мне, когда я приносила домой четверки, мол, а почему не пять? Чего тебе, мол, не доставало? А ну быстро исправлять! Злыдня. Мегера. Ненавижу ее. Но с годами знаешь… прощаешь. Мы уже взрослые, университет давно позади, школа – тем более. – Да, вы правы, – сказал бывший ученый. – Кэрри надо было бы попроще относиться к оценкам и поработать со специалистом. – А сам-то как переживал! – заметил Грегори. – У тебя, конечно, все пятерки, но как же ты запаривался на каждом экзамене! Профессора тебя ой как любили. Ты же к ним отправился, чтобы восстановить дипломы? Тебе быстро напечатали? – Да, довольно быстро. Теперь меня возьмут куда угодно. Характеристику с прошлого места работы мне не испортили, она безупречна. – А за что тебе ее портить? – удивилась женщина. – Да так, не важно. «… и Дженнифер Лоуренс получает двести очков! Поздравляем, она выиграла рождественский приз!» – Почему этот Ларри разбил себе голову? – внезапно поинтересовался изобретатель. – Сказали, что у него обострение. Диагноз – параноидная шизофрения. Хотел так избавиться от голосов в голове. Арипипразол долго помогал… Он разнес себе голову до того, что вызвали «скорую». – Значит надо назначить еще один нейролептик, а то и два, – заметил Викториано. – Я – сторонник монотерапии, – важно сказал Грегори. – Твое право. А я – нет. Я бы вылечил его чем-то другим. – Твой любимый кветиапин? Нельзя же всем его назначать! – проворчал Грегори. – Нет, есть вообще третье поколение, стоит обратиться к ним. Ну, если не подействуют – тогда аминазин. – Не ругайтесь! – ласково урезонила мужчин женщина. – Мое мнение вы вообще спрашивали? Вообще-то я тоже психиатр. Я поддержу Рубена. Прости, дорогой, но все-таки иногда приходится назначать несколько нейролептиков. У меня так не раз было. Принесешь еще салатика? Грегори, ворча, отправился на кухню. Мэри заснула на коленях парня. Мэттью принялся было кусаться, но Кэрри его покачала – и малыш задремал. Лесли очень хотелось спать, но он не мог ничего поделать с девочкой на руках. Пришлось опустить голову на плечо Рубена, тот сразу же тихонько, незаметно обнял за талию. Скорее бы завтрашний день! Прямо с утра стоило пристать к ромашке. А если начнет зубоскалить – убедить, что ничего страшного не произойдет. А он лежит на плече и дремлет. Можно незаметно обнять, погладить… Марши ничего не увидят. Ничего не узнают. Даже от лучшего друга есть порядочно тайн. К примеру, он не знает о похождениях в «Маяке». И не надо, чтобы знал. Секреты есть у всех. Викториано было плевать на осуждение, но все же… нет, Грегори его не осудил бы, но и рассказ с бухты-барахты будет не к месту. Вечером, как и обещал, Рубен повез парня на каток, воспользовавшись машиной Кэрри. Лесли был в предвкушении, очень хотел встать на коньки и начать разрезать лед. Мужчина помнил, где располагался главный каток Кримсона и повез парня туда. Главное – чтобы было, где припарковаться. Повсюду – снег, он шел хлопьями, медленно и степенно. Рядом с катком была гигантская елка, она сияла, была видна издалека. Катающихся – толпы, особенно много детей. Они припарковались, вышли из машины и отправились на каток. Рубен арендовал коньки, парень надел их и понесся кататься, ощущая себя самым счастливым человеком в мире. Он чуть не столкнулся с девушкой в шапке с кошачьими ушами, но удержался и не упал, сиганул в центр катка и там уже развернулся и поехал направо. Викториано наблюдал за ним, жалея, что нет фотоаппарата. Альбинос егозил так уморительно, что жаль было его не сфотографировать. Отыгрывается за годы в клинике, год в корпорации и много месяцев взаперти. Психиатру впервые было радостно за другого человека. Это чувство было незнакомо, он никогда его не испытывал. Это так… странно, будто он сам только что научился кататься на коньках. Лесли сам владел навыком очень плохо, но упал только три раза. На задницу. Очень забавно! Викториано смеялся от души, но не над парнем, а над ситуациями, в которые тот попадал. Наконец он столкнулся с каким-то мальчиком, оба отлетели в разные стороны и рассмеялись. «Ребенок…» – думал изобретатель. Дурацкая ушастая шапка мелькала тут и там, однажды оказавшись на льду из-за того, что парень отлетел к ограждению, она не удержалась на голове, но альбинос быстро ее поймал и нахлобучил снова. А Лесли ощущал ветер в ушах, снег, бьющий в лицо, ловил его языком, присаживался на скамейку отдохнуть, а потом с новыми силами таранил лед, с радостью проезжая мимо исполинской ели, которая сверкала разноцветными гирляндами; большие игрушки качались на ветру, который вдруг поднялся и остудил воздух на несколько градусов. Недурная Корнеровская куртка была удобной и не пропускала холод, но вот брюки, одетые на голые ноги, защищали не очень хорошо. Из-за ветра стало заметно холоднее. Лесли покатался три часа, устал и отправился снимать коньки. Викториано тут как тут, помог их снять и вернул женщине в прокате. Они сели в машину и поехали домой. – Ну, тебе понравилось? – Понравилось, спасибо, – сдержанно ответил Уизерс. – Видишь, я не врал, исполнил свое обещание. И купил все, чего тебе хотелось. Все еще ненавидишь меня? Парень впервые не знал, что ответить. Ненавидит? Наверное, нет. Боится? Скорее да. – Нет, н-но я все еще вас б-боюсь. – Так называй меня на «ты», тогда страха будет меньше. – Н-не могу. – Почему? Они остановились в пробке, Викториано положил свою руку на бедро парня. – П-потому, что в-вы – врач, а я – пациент. – Завтра ты увидишь, что я – не только твой психиатр. – А что будет завтра? – Секрет. Они приехали домой, парень тут же принялся пробовать новые лайнеры, рисовать в скетчбуке. Он изобразил каток и елку. Она получилась столь пушистой, что игрушки на фоне ветвей казались маленькими, хотя в реальности было наоборот. Лесли показал рисунок Кэрри. Она восхитилась: – Лесличка, как же ты классно рисуешь! – проворковала женщина. – Ты – настоящий талант! Рубену показывал? – Н-нет. – Иди, он наверху. Грегори в ванной, продемонстрируешь ему потом. Ох, как же ему испортили каникулы… – посетовала она и всплеснула руками. На правой руке у нее была прихватка. Уизерс поднялся наверх, где изобретатель лежал на кровати и искал вакансии в Интернет-ресурсах. – Я н-нарисовал… – Покажи. Альбинос вручил бывшему ученому рисунок. Тот внимательно его рассмотрел. – Круто. Нарисуешь меня еще раз? – Хорошо. Парень спустился и лег на диван возле камина. Он запомнил позу, в которой стоял его мучитель возле катка, и нарисовал его за десять минут. Поднялся вновь. – Лицо у меня какое-то грустное… – протянул Викториано. – Почему? – Вам в-все еще б-больно. – Иди ко мне. Лесли лег рядом с мужчиной, тот прижал его к себе и нежно заправил непослушную прядь за ухо. – Жалеешь меня, мой хороший? Больше нет желания меня побить или покусать? – мягко и вкрадчиво спросил Рубен, опаляя ухо парня горячим дыханием. – Пока нет. Викториано усмехнулся и вовлек Лесли в поцелуй. Как же хочется… но пока нельзя. Марши не должны ничего узнать. Тайное часто становится явным, но они этого не допустят.