XXIV. Алекситимия
1 января 2026 г., 09:57
Call my name and save me from the dark (wake me up). Bid my blood to run (I can't wake up). Before I come undone (save me). Save me from the nothing I've become!
Bring me to life!
(Evanescence – Bring me to life).
Белые пальцы ползут по мне, Белые птицы летят во мне… Белые ветры в моей душе, Белые слезы в глазах уже.
(Линда – Ангелы).
Забери его домой,
И укрой его рукой.
Его сердце хранит боль,
Его сердце ты не тронь.
(Сруб – Сердце).
Йен Риджвик был директором клиники «Спасение», шестидесятилетним темнокожим мужчиной с бородкой и усами, а также пигментными пятнами на лысине. Именно к нему пришел Грегори Марш в понедельник в десять утра. – Мистер Риджвик, у меня к вам деловой разговор. Риджвик, маясь с утра от безделья, раскладывал пасьянс, но на работника внимание обратил и тут же ловко спрятал карты. – Да, мистер Марш? Слушаю вас. – Я хочу рассказать об одном докторе, моем лучшем друге. У нас есть вакансии? Поверьте, он необыкновенный специалист. – Вакансия есть, как раз одна осталась. Что он за человек? – Он на «отлично» закончил кримсонский медицинский университет, он – талант, каких свет не видывал. У него была клиника «Маяк». – А, мистер Викториано? Знаю-знаю. Читал его блестящие статьи. Но он же умер! По новостям говорили. – Он выжил и сейчас живет под новым именем – Лестер Гласс. Он работал на опасных людей и действительно чуть не умер. – И что же это за люди? Грегори был готов держать удар и говорить полуправду. – В Айдахо есть бункер, где происходили научные опыты. Он участвовал в них, продал клинику, дом и автомобиль для этого. Его обманули, однако он смог сбежать оттуда. Теперь живет с новым паспортом у меня дома. Йен задумался. – Сомнительно звучит, конечно. Но мы примем его на работу, я хотел его заполучить давным-давно. Отделу кадров я сообщу, чтобы взяли. На собеседовании он как покажет себя? – Наилучшим образом, не сомневайтесь. – Ну, хорошо, посмотрим, – важно сказал Риджвик. – Я хочу отдать ему Ларри, ибо сам уже не справляюсь. Он его выпишет. – Миллера-то? Да его никто не выпишет! Впрочем, памятуя о талантах мистера Викториано… все возможно. Грегори откланялся и вышел. Он тут же набрал Рубена. – Ну, что там по вакансиям? – спросил изобретатель. – Все складывается в твою пользу! – радостно возвестил Грегори. – Вакансия есть, директор Риджвик тебя знает, я рассказал ему ровно столько, сколько нужно. Завтра приходи на собеседование, тебя будут ждать. О, Риджвик читал твои статьи и восторженно о них отозвался, но я и поведал часть твоей истории, чтобы не было путаницы с паспортом, он вроде отнесся нормально. Он готов тебя принять. – Восхитительно, – пропел Викториано. – Завтра приду утром. Во сколько? Грегори зашел в отдел кадров и спросил о времени. Ему сказали, что будут ждать нового работника в девять утра. Марш сообщил другу время. Он поблагодарил Грегори и попрощался. – Лесли, у меня точно будет работа! – обрадованно сообщил он парню. Они сидели у камина, голова парня лежала на коленях мужчины. – Давай отпразднуем. – Н-но ведь еще рано! – возразил Лесли. – Собеседование же завтра! – А отметим мы сегодня. Маршей нет дома, Кэрри вышла из декрета, ты присматриваешь за детьми. Работать я начну с завтрашнего дня, а сегодня у меня есть время на тебя. Пойдем наверх. – Н-не хочу. – Прошу тебя. Это последний день, когда мы можем побыть вместе, потом неизвестно, что будет. Я буду занят, а ты будешь куковать в доме один. Аргумент? – Ладно, – согласился альбинос. – Вы не сделаете мне больно? – Не «вы», а «ты», ромашка. Нет, не сделаю. Разве вчера было больно? – Н-нет. – Ну, вот. Черт, как же сложно его просить! Рубен никогда и ни о чем не просил, но теперь вся жизнь – с ног на голову. Новые ощущения кружили, заставляли относиться к миру совсем иначе. Он взял парня за руку и повел с собой. Они сели на кровать, Викториано положил ладонь на бледную щеку, задевая шею и ухо, начал гладить большим пальцем нежную кожу. – Посмотри на меня. Я не сделаю ничего плохого. Лесли открыл глаза, чтобы тут же отвести их. – Я не могу смотреть на в-вас. В-в-вы слишком… – Какой? – Опасный. Вы пожираете м-меня взглядом. Что я вам сделал? – Тебя хоть кто-нибудь когда-нибудь любил? Мне кажется, что нет. А я – люблю. Сильно. Хочу обладать тобой всегда. Ты столько раз отвергал меня, дрался, кусался, запирался в туалете, показывал средний палец, да и черт с этим. Я терпел твои выходки именно потому, что хотел тебя. Я – первый человек в твоей жизни, который по-настоящему ценит твою личность. И еще: ты знаешь, что ты – моя первая любовь? Щеки парня порозовели. – Но вам же сорок! В-вы п-правда никогда не любили? – Я был не способен. Я думал, что во мне этого никогда не будет. Но жаркий Колорадо изменил мои представления о жизни. Помнишь, как в мае снег пошел? Я был в шоке. А теперь я в шоке от сложившейся ситуации… не ожидал от себя. Никогда. Думал все так же буду собирать баб и трахать кого попало до старости. Но теперь понимаю, что так больше нельзя. Ты – мой. Моя экзотика. Давай я покажу тебе, на что способен. Давай нежно, долго, в тишине. Именно так с тобой нужно, именно так тебе лучше. Я – твой доктор, я знаю. Рубен мог поклясться, что говорил искренне. Сначала это было смешно и по-идиотски, сначала он хотел только поржать, но теперь, у Маршей, что-то сорвалось с крючка и полетело в синее небо. Никогда еще он не испытывал подобных ощущений. Это реально искренние чувства? Сезон дождей, ливень на голову, нечеткие очертания объектов, радужные искры. Струны арфы натянуты, музыкант мягко их перебирает, создавая чудесную мелодию ливня. В струнах – радуга, стирающая боль одним лишь отзвуком, гранью, мгновением, одной лишь вечной точкой. Боль в пальцах – ничто по сравнению с мелодией, расширяющей сознание, разводящей дороги, ведущие в буддийские храмы со статуями и гонгами, с монахами и старостью, с медитациями и молитвами, с плесенью и домашним чаем. Струи дождя текут со статуи Будды, растут папоротники, хочется взлететь на крышу храма и медитировать там, выше звезд, выше сохранения жизни, выше сознания, разума, идей, концепций. Хочется выбраться в горы, хрустальные, как замки, открыть ключом тайную дверцу, спросить у камней, что они видели, насколько они древние, почему существует смерть. Нельзя верить себе, нельзя доверять прошлому, нельзя видеть будущее, нельзя… стараться определить эти чувства, чтобы понять их. Понимать не нужно. Рационализация не нужна, хотя так хочется. Кажется, это называется «алекситимия?» Когда не можешь понять свои эмоции и чувства, определить их? Что же он, черт подери, чувствует?! «Здесь нет границ. Ты сам себе их ставишь. Взлетай». «Дай мне! Дай еще!» И он взлетел. Крылья обнимали небосвод, заслоняли солнце. Мир, который кружился тогда, в STEM, теперь раскрылся, как африканский цветок. Вот чего просил он тогда, когда Лесли показывал все открывающиеся миры, отрывал от земли, бил сияющими хлыстами, расслаивал сознание, заходил в костяной храм… «Я предназначен тебе!» Она так передала ему? Искусственный интеллект не умеет врать. Медленный поцелуй с закрытыми глазами, мерное шуршание шин за окном, сияние рук, снимающих футболку, черная тень остроты, которая была раньше, сменяющейся на мольбу о радости. Сквозняк тайны, отроги вдалеке, покрытые лесом, дыхание свежестью утра, когда на часах – десять, дома – пусто, но все рады пустоте. Таинственное перебирание пальцами, словно боясь поранить, словно боясь разбить хрупкое, важное, дорогое. О, дай благословение, дай терпение, дай… забыться в этом, позабыть свое имя, принесшее сотням и сотням боль и отчаяние… оправдать себя этим, защитить себя, такого чувствительного, так отчаянно скрывающего свои чувства, прячущего боль от наказаний и холода родителей, от безразличия матери и отвращения отца, дай пережить боль потери Лоры, дай… новое. Что-то новое, чтобы раз и навсегда отречься от себя. Нужно постараться, нужно не торопиться, боже, как это сложно! Преодоление себя – лаской, преодоление прошлого – священным огнем настоящего. Язык прикасается к соскам, оставляя влажные тропки, так… старательно, самоубийственно, огненно. Словно в последний раз. Словно перед разлукой. Словно перед смертью, убийством, расправой, потерей памяти. «Дай мне! Дай еще!» Память хранит и нужное, и ненужное. Дай очиститься, дай избавиться от ненужного, дай молча отринуть то, что портит, пачкает, шлейф из боли, причиненной всем, кого знаешь! Окати святой водой из бледного кувшина, дай семя в руку, вымоленное, выстраданное. Вверх-вниз… то медленно, то быстро, отважно, словно в шторм, отчаянно, болезненно… Терпение, терпение, терпение. Боль, боль и еще раз, и еще, каждый круг, каждый жест, каждая надежда… Боже, отшиби память, дай начать заново, дай повернуть туда, куда нужно! Дай ввернуть нужное слово, не ошибиться с грамматикой! Не дай больно схватить за руки, не позволь вынудить, не позволь выиграть! Проигрыш себе, в первую очередь, такой страшный, такой обезоруживающий! Но он происходит, он уже происходит, черт подери! Как сложно… не наброситься, не придушить, не ударить, не изнасиловать, не… воспользоваться. О, горе… Как сложно… Лесли кончил с воплем, вцепившись в футболку мужчины. Рубен был полностью одетым, его член молил о прикосновении, но он ничего с этим не делал. – Ты точно хочешь этого сам? Я могу не продолжать, я могу подарить тебе и только тебе то, что приятно. Я сам не свой… Что ты со мной делаешь? – слегка плаксиво протянул Викториано. – Я задыхаюсь от тебя. Ты топишь меня, заковываешь в цепи, душишь… я… – Продолжайте, я тоже этого хочу. – Ты уверен? Или я тебя снова уломал по своему обыкновению? Ты же это рассказывал той японке? – Я н-ничего н-н-не рассказывал! – А сам красный, будто свекла. Ты жаловался ей на меня, не отрицай. Потому, что больше некому. Я загнал тебя в угол… я… Рубен сел на кровати, свесил ноги и закрыл лицо руками, опираясь локтями о колени. Он… плакал?! ДА, ОН ПЛАКАЛ! Уизерс не мог этого видеть и обнял мужчину сзади, положил подбородок на его плечо. – В-вы правда – такой? Это часть в-вашей души? Она была глубоко спрятана от всех, д-да? – Да. Я раздербанил перед тобой свою душу. Я в шоке. Никто, слышишь, НИКТО ЭТОГО НЕ ВИДЕЛ!!! – заорал изобретатель. – Пошел вон, убирайся, иди вниз и играй с чертовой собакой, рисуй свои сраные картинки!!! Ох, черт… прости… иди ко мне, дай еще поласкать тебя… я сам не свой… не смей кому-либо рассказывать!!! Сохрани это в тайне, умоляю… Он всхлипнул и отер слезы. Некуда бежать. Некуда. – Я н-н-не расскажу. Я тоже люблю вас. Рубен обернулся. У него чуть не отпала челюсть. – Серьезно? Ты же всегда меня ненавидел! Я же гнилой, я – тварь, я – чудовище! Лжец, насильник, убийца, перверт! Как меня можно любить? – М-м-можно. Сейчас все иначе. Вы показали мне то, чего н-никто не видел. Вам больно. Вы – настоящий. Вы сняли м-маску. И мне б-больно видеть то, что я в-вижу. Вы думаете, что в-вас нельзя любить, а это самое страшное, что может случиться с человеком. Каждый достоин любви. – Откуда в тебе это? У тебя же ЗПР, аутизм и шизофрения, откуда такие мысли? Ты мыслишь как… обычный человек! – Опять вы за свое?! – разозлился альбинос. – Плевал я на свои диагнозы. Вы сами говорили, что я не тупой. Я сказал, как думаю. Рубен всхлипнул и обнял парня, впиваясь в его плечи пальцами, тот обнял в ответ. Ответ… он получил его. Он достоин любви?.. Он прятал это сомнение так глубоко… никто не знал… Он именно поэтому так искал расположения своего изобретения, так жаждал слиться с ним, обожал неистово, как обожают идола? Господи, как больно! Именно поэтому он хотел покончить с собой?.. Не из-за того, что машину украли? Или из-за этого, но еще и из-за поругания его труда? Он был в отчаянии, плакал, как мальчишка! Нет, страшно копаться в себе, страшно… не надо, не надо… но уже поздно. – Не надо копаться во мне, Лесли, мне от этого только хуже… ни один психоаналитик не добрался бы до того, до чего сегодня добрался ты. Я и люблю, и ненавижу тебя. У меня пропало все настроение, оставь меня ты, паскуда!!! – вскричал мужчина. – Н-не оставлю. Вам больно, я не могу вас покинуть в такой м-момент. Вы постоянно один и терзаетесь этим. Вы только притворяетесь с-сильным. – А ты не думаешь, что схлопочешь за такие слова? Тон мужчины был угрожающим. – Я сказал п-правду, поэтому вам п-плохо. Так хочется прописать этому паршивцу! Но нельзя… Больно до дрожи. Хочется выпустить все это, чтобы черный яд покинул тело, чтобы больше не тек по жилам… окунуться в прозрачную воду, чтобы душа стремилась к источнику, чтобы терлась о скалы, сглаживая неровности, чтобы билась о берег морскою пеной. – Ты сильнее меня, ромашка. Ты – нюня, дебошир и псих. Но я – хуже. Уходи, пока я тебе не врезал. Лесли убежал вниз и сел на диван возле камина. Он пытался переварить увиденное, но не выходило. Как же он страдает… он сам загнал себя в это болото? Зачем? Неужели жить иначе нельзя? Лесли не понимал своего доктора. Тихо. Прошло три часа. Парень чуть было не заснул под треск дров. Он так хотел, чтобы за ним пришли и позвали, и пошел бы, уже не против собственной воли. Может, проведать его? Опасно… но деваться некуда. Некуда бежать. Он – единственное, что осталось. Альбинос поднялся с дивана и отправился на второй этаж. Мужчина лежал мешком на кровати, обняв себя за колени. Парень подобрался к нему, тронул за плечо. – Я к вам пришел. Викториано дернулся и проснулся. – Цветочек… у меня нет сил… я опять хочу сдохнуть на хер и не портить никому жизнь. – Вы н-никому н-ничего н-не портите. Завтра у в-вас будет работа, сможете отвлечься. Тетя Кэрри и дядя Грегори вас любят. – Меня нельзя любить. Можно любить кого угодно, но только не меня. – Но ведь это неправда! – воскликнул альбинос. – М-мне сложно описать свои ч-чувства, но м-мне кажется, что я в-вас тоже полюбил. Вы все делаете для м-меня. Вы м-меня хвалите, вы говорили, что любите м-меня. М-меня тоже н-никто н-никогда не любил. Родители обращались как с ничтожеством, одноклассники и учителя издевались. Вы, конечно, тоже надо м-мной из-девались, но вы же извинились, а я в-вас простил. Я склонен быстро прощать. – Прошло полгода. Да уж, очень быстро, – улыбнулся мужчина. – А родителей ты не простишь? – Прощу. Они уже п-поплатились за в-все, что делали. Отец в тюрьме, мама на небесах. Я один. – Я уже говорил тебе, что это не так. Я, конечно, мразь, но я… я не могу описать то, что чувствую. Это очень страшно, я такого не испытывал никогда. Мне некому это доверить. Я заснул измученный. Лесли сел на кровать и взял мужчину за руку, тот стиснул пальцы. – Доверьте мне. Я никому не скажу. Даже если бы вы мне врезали – я бы простил. Я в-вижу, что в-вы не со зла. На самом деле в-вы не злой. Вы такой же, как все. Это защита. В-вам сделали много плохого. Теперь вы никому н-не доверяете. Но п-почему в-вам страшно? – Потому, что это мои первые чувства к другому человеку. Мне даже тяжело их описать. Насчет любви я лгал, но теперь просто ничего не понимаю. – Я знал, что вы врете. Рубен аж поднялся на локтях. – И ты еще тогда не поверил мне? – Тогда – н-нет. Сейчас – д-да. Раньше я хотел сбежать. Быть бездомным, шнырять по п-переулкам, есть отбросы, лишь бы не с в-вами. Но я п-понял, что не м-могу без вас. – Если ты мне тогда не верил – почему вчера не отказал? – Н-не знаю. Мне тоже сложно. Я п-пытаюсь сформулировать это знакомыми словами. Н-но я слишком тупой. – Это называется «алекситимия». У меня то же самое. Я в прострации. Что за хрень со мной творится? Лучше бы я всю жизнь врал. – Самое страшное – врать себе. Не врешь себе – не получаешь зла. – Ну, ты прямо Конфуций! Оба рассмеялись. Лесли лег рядом с психиатром, тот обнял его за талию. Душа летела через порталы, раскрываемые обожженными пальцами. Раздвигалось пространство, оканчивалась дорога, перебрасывала в миры, куда не ступала нога человека. Опять. Чувствующий лес единой экосистемой раскинулся на весь мир, он отражал твои собственные эмоции.* Каждый блюдцевидный листик впитывал солнечный свет, а фотосинтез был языком без слов. Найти бы человека, чтобы не ощущать себя таким одиноким! Понять бы эту планету! Поговорить бы с ней! Но она лишь отдает тебе твои же переживания, не умея переживать сама. – Поцелуйте меня. – Мне слишком плохо, ромашка, я не могу… – Тогда я сам. Альбиносу было тяжело это сделать, но он хотел помочь. Его тут же крепко прижали к себе, засунули руку под футболку. Парень засунул руку под футболку в ответ. – А словами, значит, ты помочь не можешь? Это я тебя так совратил? – Д-давайте сделаем то, к чему вы п-привыкли. – Раз так – придется сначала потерпеть мои пальцы у себя в заднице. И не ныть. – Ладно. Футболка снята, язык прикасается к соскам, рот вбирает их в себя, заставляя вертеть головой и тяжело дышать. Портал становится масштабнее, расцветает картой миров. Куда ступить, куда отправиться? Одно нажатие – и ты там, с экспедицией. Вернее, вас двое. У старшего – компас и азимут. «Ты не один». «Не один…» Горячий поцелуй в плечо, ключицу, шею. Руки скользят по телу линиями теплоты. Палец совсем не болезненный, он врывается в шелк. Поцелуй в копчик, он поднимается по позвоночнику, доводит до дрожи. Не кто иной, как он. Перверт, нарцисс, маньяк, убийца, пленитель, загадка. Не просто так он поставил тогда, в «Мобиусе», заветную инъекцию. Машину же не вернуть? Да? Если даже получится – его ждет суд, публичное унижение, а не поздравления и не восторги людей. Эксперименты над людьми не поощряются никем. Этическая комиссия тогда решила верно, и в выделении гранта отказали. Мечта была такой сладкой, такой желанной! Но зачем теперь… Он не сможет убить его. Второй палец тоже не болезненный. Медленно, с чувством. Поиграть бы, но нет. Можно будет объявить делегации из Европы, что все не просто так, что машину присвоили незаконно, что он – единственный и неповторимый создатель. Но что, если просто взять и улететь в Австрию и никогда не видеть больше своей драгоценной девочки? Столько лет трудов, столько бессонных ночей… нет. Нужно наказать Хименеса. Пусть поползает в ногах. А Лесли подтвердит, что машина не его собственность. Да и остальные доминанты, если они остались живы. Шило на мыло, но все же настоящего создателя они знают и не смогут соврать. Именно его они захотят засадить за решетку. И даже если им удастся – друзья и любовник будут навещать. Нет… тюрьма – это самое страшное. Тихо упорхнуть в Австрию, остаться незамеченным… но годы трудов… Он отомстит. Обязательно. Никто не посягнет на его металлическую жену. Но единственная ли она и любимая, когда рядом экзотика? Маленький шизофреник, который говорит как мудрец? Больно хватают за плечо, но потом, как бы извиняясь, целуют это место, входят под углом, это угол многогранника. О, как хочется избавиться от чувств и от мыслей, стать пустым сосудом… вернуться к старому, бить, насиловать, убивать… но нет. Лицо искажено удовольствием, движения все быстрее… Рубен кончил, постаравшись не вывернуть любовнику руку. Лесли прижался к психиатру, впился в его губы своими. Изгладили всю голову, всю спину, плечи, руки, пальцы… дышать невозможно, хочется открыть окно. Форменное безумие. Распад сознания. Так, будто шизофрения передается половым путем. Они лежали час в тишине. Дыхание словно вздувало шторы, сшибало мебель, а молчание отзывалось эхом. Так, словно они в норе, обвились пушистыми хвостами и ждут весны. Снизу залаял пес, заплакали малыши. – Иди поиграй с ними, поменяй подгузники, покорми, – хриплым шепотом сказал Викториано. – Нет, я останусь с вами. – Сделай то, что от тебя требуется, и возвращайся. Лесли оделся, спустился вниз, поменял памперсы, покормил детей, поиграл со Стивом, покормил его. На это ушло полтора часа. О, они скоро приедут? Нужно успеть, нужно… но почему? Парень не понимал себя. Еще вчера он отказывался, отнекивался, хотел было залепить пощечину. Но сегодня все иначе. Он правда болен сильнее, чем альбинос. Столько прятать годами… как так вообще можно жить? Да и то он не все рассказал. Он только показал свою уязвимость. И это обрекло на мучение. Лесли не мог выносить, когда близкий человек мучается. Он мог пережить мучения родителей, страдания доминантов – своих друзей – не мог. Но они утеряны навсегда. Единственное, что осталось… Пережить слезы того, кто постоянно вынуждал плакать? Возможно, но никак не выходит. Черный человек плакал. Это факт, которому нельзя противоречить. И не из-за отобранной машины, а из-за человека, которого перестаешь презирать. Не считаешь тупым. Не считаешь бесполезным, бездарным. Даришь подарки. Любишь так страстно, что хочешь дать света снова и снова. Альбинос поднялся наверх и со всего размаху упал на кровать рядом с изобретателем. Тот притянул к себе, содрал футболку. – Точно хочешь еще? – Да. – Давай я тебя раздену. Мне нравится лишать тебя защиты. Рубен стянул с парня брюки и трусы. Лесли сел сверху, его схватили за талию. А что, если двигаться медленнее? А потом быстрее? А потом снова медленнее? Как его рука на члене. Это продолжалось двадцать минут. – Господи, не мучай меня… – прохрипел Рубен. – Ты же девственник, где ты этому научился? – У вас. Я быстро всему научаюсь. – Давай быстрее, черт бы тебя подрал… Лесли задвигался, отпустив себя. Уже близко… Огромный особняк, колоннада, красная кровь, брызгающая в стороны, отцовские розги, вопли мальчика, боль, боль, боль… «ПАПА, НЕ НАДО!!!» «Закрой рот, скотина! Я видел, как ты подглядываешь за сестрой, пока та одевается! ИЗВРАЩЕНЕЦ! Я ВЫРОДИЛ УБЛЮДКА! Я растил тебя, покупал тебе вещи, водил на приемы – а ты только и ждешь, чтобы тебя побили, как собаку! На! Еще! Крыса! Я помню твои свиные головы! Ты еще и сумасшедший! О, горе мне! Беатрис, иди и побей его!» «МАМА, НЕ НАДО!!!» «Надо, ублюдок! За что я молилась Господу? Зачем просила его защитить тебя?! Ты – безбожник, ты убиваешь животных! Ты – маньяк! Черную душу не спасти! Ты будешь жариться в аду вечно! ВЕЧНО! ВЕ…» Лесли кончил с ужасом и тут же съежился в комочек, тихо заплакал. – Что с тобой? – Я ув-идел ваших ро-дителей… – заикаясь, сказал парень. – Они били в-вас розгами до крови, н-называли ублюдком… Рубен вздохнул. – Не надо меня жалеть. Я и правда ублюдок. Но отца и мать я порешил не просто так. Ты увидел то, что было со мной. Теперь не считаешь меня хладнокровным убийцей? – Они з-заслужили, – согласился Лесли. – Мои били меня точно так же. – Нет, хуже. Тебя что, выкинуло в мое прошлое во время оргазма? Ничего себе… Ты даже не прикоснулся к моим вискам. О, забудь то, что видел. Иди ко мне. – Как я могу это з-забыть? – выдохнул парень. – Это было так реально! Я чувствовал вашу боль! Вы… т-т-т-ты… несчастный! Это ужасно! Рубен притянул парня к себе, поцеловал в лоб. – Мы запачкали кровать, Марши нас укокошат если заметят, – ухмыльнулся психиатр. – Надо бросить это в стирку поскорее. Пойдем вниз. Они оделись и отнесли простынь в прачечную в подвале. Там стояла огромная стиральная машина, куда легко было засунуть простынь. Вот и все, никто ничего не увидит. Мужчина включил стиральную машину, и они вдвоем поднялись на первый этаж, сели к камину. Возле него по обыкновению своему дремал Стив. Он развалился в позе звезды, пузом кверху, его задняя лапа временами дергалась: снился собачий сон. Лесли прыснул, глядя на пса. – В Австрии у нас будут дом и кошки? – спросил альбинос, когда слегка обнял мужчину, а тот прижал его к себе. – Непременно. Не боишься жить со мной? – Боюсь. Н-но н-некуда деваться. У меня больше никого нет. – Ты же хотел жить у Маршей? – Вы мне сказали, что я им не нужен. – Мало ли что я сказал. Попросишься к ним, чтобы оформили опеку. Они к тебе тепло относятся. – Но вы же обещали в корпорации! – Такой, как я, тебя только травмирует. Я не могу отпустить тебя, но, наверное, переживу. – И будете жить один? Но вы же опять захотите покончить с собой! Вас нельзя оставлять одного! Вы спасли меня от смерти! Куда я теперь денусь? Парень сел к мужчине на колени и положил голову ему на ключицы. Неужели маленький идиот не собирается больше бунтовать? Тем лучше. Тепло и тяжесть его тела, белесые бровки, прикрытые глаза со светлыми ресницами, домашняя одежда. Присутствие. Нахально сел на колени и прижался всем корпусом. А чего еще ждать? Новых неприличных жестов, ударов по щекам? Нет. Уже не то время. Действительно, куда он теперь денется? Он уже не так сильно боится. Или сел по привычке? Нет… Так не хочется думать о том, что произошло, анализировать свои поступки, свои злые слезы отчаяния, когда мертвое сердце расшевелили, реанимировали, оно снова начало качать кровь, поддерживать жизнь… И это сделал он. Маленький шизофреник с гордой душой и детским сознанием. Разве можно кому-то доверять? Особенно своему пациенту? Доверие рушит стену, которую строили столько лет и с таким трудом, вкалывали на каменоломне и возводили ее, словно великую китайскую, защищающую от кочевников. Каждый человек – враг. Опасность. Неминуемое предательство, подлость, коварство. И он предаст, он всем все расскажет… – Ты все всем расскажешь, Уизерс, я знаю. Лесли удивленно поднял голову и посмотрел в глаза изобретателю. – Я н-не расскажу. Почему вы н-не доверяете мне? – Потому, что ты – другой человек. Я доверяю только себе и Грегори, да и ему от силы чуть-чуть. – Но н-нельзя же д-до конца жизни н-не доверять другим! – возразил альбинос. – Люди хорошие, среди людей есть добрые! – Наивный. Ты – ребенок. Ты хоть раз видел доброго человека? – Тетя Кэрри, дядя Грегори, Аманда, Ян, Рори, Робин и остальные. Очень доброй была женщина-японка, психолог из корпорации. Лида, Хикари. Они все хорошие. – Какая женщина-психолог? А, Хоффман. Она сто процентов сейчас помогает моим врагам. – Да у вас везде враги! – проворчал парень. – А как же дружба? Вы же дружите с дядей Грегори? Вы не считаете его врагом? – Как уж жизнь повернется. Сейчас – нет. Через пару лет – неизвестно. – А я – не ваш враг? – Ты – мое отражение. – Пальцы поглаживали ухо и шею. – Ты обличитель, дебошир и придурок. Тебе много раз хотелось мне насолить. Ты не общался со мной неделями и месяцами. Как ты вообще меня выдержал? А как я – тебя? Мы вынесли друг другу мозг, сто процентов. Оба засмеялись. Елка мигала, пес поскуливал во сне. Идиллия. – Иди пей таблетки и возвращайся. Лесли соскользнул с колен, выпил таблетки и сел вновь. Потом лег головой на колени психиатра, тот перебирал платиновые вихры. Как доверять? Как не доверять, с другой стороны? Мозг горел красным: опасность, опасность. Это не просто секс, это настоящее открытие души друг другу и в этом весь ужас. Лучше бы до старости спать со всеми подряд, а потом издеваться и выкидывать! Но уже поздно. И как не попробовать понять свои чувства? Что это? Неужели та самая любовь? Даже слово корявое, произносить его и думать о нем – фарс. Тогда что это? Привязанность к партнеру? Возможно. Но такое происходит впервые. Никогда, слышите, никогда еще не бывало, это просто сказка, глупый розыгрыш без чувства вкуса! Хочется курить… Рубен переместил парня на диван. – Куда вы? – Покурить. Лежи здесь. Викториано сбегал наверх за сигаретами и зажигалкой, стоящей уж никак не менее тысячи баксов, и вышел на крыльцо, зажег сигарету. Он бы выкурил целую пачку из-за того, что произошло сегодня. Как же… мерзко, стыдно, адски страшно! Открываться другому человеку – это уму непостижимо! Что за дерьмо сегодня произошло с ним? Почему он заплакал, как девка? «Я загнал тебя в угол…» А разве не этим он занимался всю жизнь? На мальчишке свет клином сошелся? «Ты – мой. Моя экзотика». Что парень с ним сделал? Откуда у него такая власть над ним? Власть! Именно она! Маленький шизофреник стал управлять им. Как он это допустил? Как?! Это же немыслимо! Это же чушь! Это бред сивой кобылы! Какого хрена? Он – взрослый человек! А это чудо – лишь очередной партнер, которым можно пожертвовать! Нет… но почему? Почему, ради всего святого?! Какая на хрен любовь? Это пошло, глупо. Но он вытащил всю душу, высосал ее и дал взамен чистую одежду. Белый балахон на голое тело, шаги схимника, посох и стремление обойти весь мир. Босые ноги касаются теплого камня, на который потом садишься и смотришь на косяки гусей в небе, слушаешь шум деревьев, ветер развевает волосы… это оно. Новое. Что он делал, какого черта он постоянно унижал остальных? Это нормально, но почему теперь кажется, что в душе от этого пусто, в ней – дыра? У нарциссов это с детства, если мать такая же. Мать и отец – оба психопаты, адские и гадкие люди. Конечно, диагнозы предполагаемые, а стереотипы стоит исключить, но разве в жизни не так? Разве он сам – не нарцисс? Разве нарциссы не такие? Разве они умеют любить? Любовь. Какое же идиотское слово! Фу, мерзость! Для чего оно пришло в голову? Почему парень сказал, что любит? Почему он сам врал, что любит? Потому, что хотел удовлетворить свои потребности. Но что теперь? Почему он сегодня предпочел дать, а не взять, и только альбинос на это возразил? «Давайте сделаем то, к чему вы привыкли». Да, он привык соблазнять и выбрасывать. Но разве все нарциссы такие? Это же не диагнозы на ножках! Причем тут диагноз, если человек сам по себе, по характеру такой, какой есть? Стоит избавиться от стереотипов о собственном расстройстве. И принять уже, что глубоко болен. «Я признаюсь тебе в том, что болен сам. Тяжело болен и не лечусь. У нас совершенно разные заболевания, но мое похуже будет». Что хуже: нарциссизм или шизофрения? Ничто не хуже. Все одинаково тяжело. Расстройство личности переживается не легче, чем расстройство шизофренического спектра. Пора бы это понять. Такой опыт, такие звездные решения… но стереотипы о самом себе. И о Лесли. Как их вытравить, если уже по уши погряз? Рубен выкурил три сигареты и вернулся домой. Лесли налил себе глинтвейна и потягивал его через соломинку, играя с собакой. Пес носился, как и всегда, с хвостом трубой и бесконечными слюнями из пасти. Он залаял, когда Лесли взмахнул перед его мордой мячом, а потом со всей дури приложил мяч о стену, тот отлетел, а Стив, высунув язык, побежал за игрушкой. Шерсть по всему дому… к черту собаку, к черту животных в целом. Они будут жить только вдвоем. Но как же видение о рыжей, черной и серой кошках? Кольцо… Что за бред? Какая свадьба? Между мужчинами не бывает браков. Хотя в Америке с этим порядок. Поженят ли их в Австрии? Нет, не надо думать об этой чуши. – Ты счастлив? Уизерс обернулся, поднял глаза, а потом посмотрел в пол. – Я хочу подальше от всего этого, в Австрию. – И мы туда полетим, только нужно накопить денег. Я все заработаю, с премиями. – Будете скучать по друзьям? – Нет, ведь они не будут скучать по мне. – Ошибаетесь. – Ладно, иди отдыхай. А я займусь своими делами. – Это какими же? – Говорю, иди отсюда. Лесли опешил, но послушался и убежал на второй этаж. Нажраться… срочно! Рубен собрал весь алкоголь, что был в доме, и выпил. Он почти не пьянел, но в этот раз выпил столько, что не держался на ногах. Не думать, не думать, не думать… ни о чем. Просто выпить побольше бренди. Три бутылки… они валялись на столе, а мужчина лежал лицом в стол. Таким его и нашли Марши. – Рубен! Ты… какого хрена ты столько выпил?! – закричал Грегори. В ответ он услышал только невнятное мычание. – Тебе же завтра на собеседование! – взъелась Кэрри. – Ты что, совсем полоумный?! – От… отвали… мне… насрать… – протянул бывший ученый. – Дайте мне сдохнуть… ВАШУ МАТЬ!!! Грегори не на шутку испугался. Он тормошил своего друга, попытался его поднять. Они с Кэрри дотащили Викториано до кровати и поставили на тумбочку огромный стакан с водой, а также положили антипохмельную таблетку на утро. Лесли стало жутко. Он сел на кровать к психиатру, когда они остались вдвоем, попытался разбудить. – Пошел на хер! – процедил Рубен и заржал, как конь. – Все из-за тебя… паскуда… чтоб ты сдох!!! – заорал он. – Что с вами? – обеспокоенно спросил альбинос. – Вы что, опять пьяны? – Да, я пьяный! Лучше бы ты на свет не родился, конченная тварь! Чтобы мне из-за тебя… плакать… я с тебя шкуру спущу!! Попадись мне только! Дожил… исчезни. Исчезни, пока не прилетело!!! Уизерс в ужасе отскочил от кровати и лег на раскладушку. Заснуть он долго не мог под храп Викториано, но в третьем часу все же забылся.
