XXV. Новая работа
6 января 2026 г., 14:52
Я не против того, что ты лежишь рядом, только помолчи.
(Рука в земле).
Отвечай, что случилось с нами при встрече?
(Рука в земле).
Я всего лишь хочу посмотреть, из чего сделана твоя маска.
(Рука в земле).
Рубен открыл глаза под адски раздражающий звон будильника на телефоне. Голова раскалывалась так, будто ее долбили булыжником. Мужчина поморщился, схватился за лоб. Пульсировало в висках, очень хотелось пить, голова кружилась. На тумбочке он нашел стакан воды и таблетку, выпил все до капли. Захотел еще, встал. Руки дрожали, как у старика. Едва передвигая ноги, психиатр спустился вниз, на кухню. На кухне сидели Грегори и Кэрри, молчали. Рубен налил еще стакан, выпил. Налил еще, выпил. Потом побежал в туалет, где его вырвало. Вернулся. – Что вчера было? – пробубнил он. – Ты выхлестал весь бренди, который был в нашем доме, – холодным голосом сказал Грегори. – Что у тебя случилось? Ты снова захотел умереть? – Да, хотел. Но не смог бы: вы бы мне помешали. – Тебя, видимо, не долечили, – проворчала Кэрри. – Мне хочется тебя выгнать из нашего дома. Есть деньги на съем квартиры? – Дорогая, не горячись, – сказал Грегори и вздохнул. – Ему было плохо. Депрессия – страшная штука. Рубен, поговори с нами. Скажи, что случилось? – Я не могу. Не скажу. Викториано сел за стол, налил себе кофе. – Мы – твои друзья. Мы оба – врачи. Мы втроем – врачи. Мы все понимаем, что такое депрессия и суицидальные наклонности, – смягчившись, сказала Кэрри. – Я слышала, как ты орешь на Лесли. Вы поссорились? – Вроде того. Воцарилось неприятное молчание. Все дружно отхлебнули из кружек. – Ты сейчас себя лучше чувствуешь? – спросила женщина. – Немного. – На собеседование пойдешь? – Пойду, куда я денусь. Башка трещит… – Ну конечно: столько выпить! – воскликнул Грегори. – Ты чего? Из-за парня что ли? – Нет! – огрызнулся Рубен. – Просто я в целом хочу умереть. Жизнь – это ад. У меня нет причин жить. Машина у них, сестры – нет, я – никто. – Но ведь тебя ждет новая работа! – веско заметил Грегори. – Зарплата в клинике высокая, плюс премии и страховка. Все включено! – Хорошо, ради работы жить можно. Грегори встал, подошел к изобретателю и похлопал его по плечу. – Друг, ты нужен этому миру, даже если потерял свое изобретение. Пациенты ждут такого специалиста, как ты. Ты не имеешь права умирать. Ты – мастер своего дела, Рубен. Не недооценивай себя ни в коем случае. Пойдем, покурим. Они вышли на крыльцо, зажгли сигареты. – Что у вас случилось? – Тебе не надо это знать. – Почему? – спросил Грегори. – Это наше с ним, никто не должен знать. – Я – твой лучший друг! Рубен, когда ты начнешь доверять людям? – Он мне сказал то же самое. – Викториано глубоко затянулся. – Хорошо, я скажу. Он увидел то, чего не должен видеть никто. И я не поделюсь, что именно. – Ладно, как хочешь. Дело твое. Но не стоит ради этого умирать. Любовников у тебя может быть гора, но ты у себя один. Как друг тебе советую: забей на это все. Живи как жил. Семейная жизнь не для тебя, но люди все разные: одному подходит одно, другому – другое. Сам понимаешь. – Понимаю. – Поехали в клинику. Кэрри работает в другой части города и доберется сама. Они позвали Кэрри, расселись в машины и поехали на работу. Лесли проснулся, потянулся, зевнул. Что было вчера? «Все из-за тебя, паскуда, чтоб ты сдох!!!» Он же просто был пьян, правда? Или опять показал истинное лицо? То лицо, что носил всегда? Но эти слезы… что с ним случилось? Чудовище обнажило хитиновый панцирь, чтобы в него попала стрела, а потом выпустило клыки. Но парень не хотел стрелять. Правда, он провокатор, не без этого. «Не смей кому-либо рассказывать!» И он никогда бы не рассказал, но пробудить в чудовище доверие – как на Эверест взобраться без снаряжения. И так же опасно. Нет, его бы не связали, но ударить могли. И тогда ниточка порвалась бы. Но он этого не сделал. Удивительно. Все потому, что они в чужом доме? В Колорадо бы его связали за такое, избили. Хотя… он сам расчувствовался не к месту. А как можно расчувствоваться к месту? Никак. Сыграть в правду и неправду можно только вечером, а как же хочется этого сейчас! И как понять, что это все не ложь? На его лице была настоящая боль. «Я сказал правду, поэтому вам плохо». Гнусный провокатор. А ведь он никогда таким не был. Результат воспитания в Колорадо. Еще месяц назад он не посмел бы сказать такое, а что теперь? Это из-за секса? Из-за близости с ним? Из-за чего же? Что за птица напела? Какая гарпия? Что за муха его укусила? Он же сам довел своего мучителя до истерики! Что за наваждение? Разве это возможно? А он ведь просто сказал, что мужчина достоин любви. «Я тоже люблю вас». Это была правда? Разве можно хоть как-нибудь понять это? Зачем он так сказал? Для чего? Ненависть была сильнее в тысячи раз, но он ведь это сказал! «От ненависти до любви один шаг», – выдал тогда доктор Адамс. Он вообще живо интересовался их личной жизнью, обсуждал на приеме личные вещи… он тоже чокнутый. Все на этой чертовой планете – психи. Есть хоть один нормальный? Тетя Кэрри или дядя Грегори, наверное, тоже прячут скелеты в шкафах. «Тоже люблю вас…» Лесли хотел выкинуть это из головы, забыть как страшный сон. Почему он думал, что спокойно стал бы подопечным этого ненормального? Его бы связывали, унижали… Но он этого не сделал. Он не ударил, не связал. И не потому, что у друзей. Он просто… сдержался. Можно вечно думать о том, почему и зачем. Но голова пухнет… Парень поднялся с кровати, отправился на кухню. Он дома один. Съел яичницу, гренки, сыру. Заплакали малыши, заползали в манеже, затрясли погремушками. Лесли проведал детей, накормил, поменял памперсы. Он опять заперт, опять в клетке, но хотя бы у друзей, у хороших людей. И он имеет право выходить на улицу без платья и парика. Чем еще заняться? Рисовать пока неохота. Как насчет планшета? Рубен и Грегори приехали в клинику «Спасение», разошлись в разные стороны: Грегори – в свой кабинет, Рубен – в отдел кадров. Женщина просмотрела документы и сказала о том, что ей передал начальник. Она все же пригласила Викториано к Риджвику. Тот сидел за ноутбуком и что-то печатал, но на гостя внимание обратил. – Что ж, очень вас ждал, – сказал он. Они пожали руки. – Что с вами случилось? Газеты писали, что в вашей клинике эпидемия, но вы как-то выжили. Как? – Меня завербовали ученые, я занимался опытами. Газетчики написали неправду. Йен задумался. – Допустим, вы выжили. Но зачем было сбегать оттуда, где вас ценят, где вы можете реализоваться как ученый? Не об этом ли вы мечтали? – Меня хотели убить. Глаза Риджвика округлились. – Почему? – Не угодил приближенному своего начальника. Он хотел избавиться от меня. – Хорошо… в смысле, плохо. Наверное, он завидовал вам. Ох, помню ваши статьи… Да, я читал. Плохо понимал некоторые вещи, признаюсь. Но писали вы достойно. Как теперь восстановите былое имя? – Не имею понятия. – Жаль. Подумайте над этим. Можете приступать к своим обязанностям, кабинет на втором этаже, номер девять. Вам хотели передать мистера Миллера, но он все еще в реанимации. Ларри Миллер, шизофреник. Разбил себе голову о стену. – Да, я наслышан. – Грегори Марш – ваш друг? – С университета. – Хорошо. Держите истории болезней пациентов, Грегори вчера оставил для вас. Рубен забрал истории болезней и отправился в кабинет на втором этаже. Голова все еще трещала, но уже не так сильно. Не думать, не думать, не думать… работа! Работа отвлекает. Джулия Агапова. За русского вышла, что ли? Шизофрения, анорексия. Назначали карипразин, не помог, акатизия. С оланзапина резко набрала вес с сорока двух до пятидесяти шести, ужасно переживает по этому поводу. Нужно сегодня с ней побеседовать. Так, Джейкоб Честейн. Тоже шизофрения. Пил луразидон – аллергия. Кололи хлорпротиксен. Да чего ему только не кололи… Мужчина зарылся в истории болезней, а потом пригласил к себе Джулию Агапову. Женщина зашла в кабинет. Все ее лицо было покрыто прыщами, острый нос выделялся на фоне узкого профиля. – Здравствуйте, Джулия, я – ваш новый врач, меня зовут мистер Гласс. – Как мне все это надоело! – посетовала пациентка. Ее глубокий тембр совершенно не соответствовал внешности. – Не могут подобрать лекарство! На мне уже все перепробовали! Особенно ужасен карипразин. Мои ноги просто заворачивались в узлы! – Ничего, я вас вылечу. Расскажите о том, как все началось. – В пятнадцать лет я впервые увидела странные вещи. Тонконогий паук в углу плел паутину из слов на латыни, это были заклинания по призыву демонов. Он звал меня, я слышала его хрипение в голове. Иногда он нашептывал мне на ухо, что я – избрана Дьяволом, что я – его дочь, родившаяся от Афродиты. Я видела послания на звездном небе! Отец говорил, что ждет меня в Аду, а паук – его связной. А еще мне казалось, что все люди вокруг хотят защитить меня от моего отца, спрятать меня, или же отдать демонам без ведома отца. Они бы разорвали меня! Я бы не восстала из мертвых! На кладбища еще тянуло, казалось, что со мной разговаривают покойники, передают сообщения из могил. Я вообще люблю гулять, знаете ли. Муж меня выгуливает, только в моллы я не хожу. – Он водит вас по кладбищам? – Нет, просто по улицам и кафе. На кладбища я хожу втайне. Там спокойно, могилы приличные. Ношу цветы на могилу бывшего мэра, он классным был. – Ваш муж из России? – Да, он – прокурор окружного суда. Он принял меня, несмотря на мое заболевание. И любит. А мои родители меня отвергли. Говорят, я чокнутая. Психичка. – Но вы же говорили, что ваш отец – Дьявол? – Да, мать с отцом – наместники. Они этого не понимают. Они – глупцы. Не видят власти Дьявола над собой. Не верят мне. Муж сдал меня сюда не по собственной воле: так хотел Отец. Он заботится обо мне. – А вы его не боитесь? – Боюсь, – призналась Джулия. – Ну, если что – у меня есть муж. Он поможет меня защитить. Они разговаривали еще полчаса. От бреда ее, конечно, не избавить, он не корректируется. Но почему ей не прописали препаратов от тревоги? Она же дрожала как осиновый лист! Связь с Дьяволом – не шутки. Рубен отпустил девушку и придумал схему лечения. Далее он позвал Джейкоба Честейна. Это был мужчина тридцати одного года, весь в веснушках (даже плечи), слегка смуглый, спортивного телосложения. Викториано представился и привычно спросил у пациента, как все началось. – В двадцать два меня стукнуло. Учиться не мог, девчонка ушла, денег не было – и все, я сошел с ума. Я стал банкротом, до этого торговал канцелярией. Ходил в зал, но потом перестал. На хрен? Я валялся дома в депрессии. Потом меня полечили, и я снова занялся спортом. Играл в бейсбол. Однажды вызвал проститутку, она заразила меня СПИДом. И все, с тех пор она преследовала меня. Подстерегала на улицах, сталкерила короче. Она следила за моей квартирой. – Сейчас тоже следит? – Я же не дома. Но она смотрит из соседнего здания на эту чертову психушку в бинокль. Она – мразь. Мало ей было заразить меня, так она еще и преследует! Звали ее Ниной. Как Нина Риччи. Она разговаривала со мной, шептала на ухо, когда я был дома один. – Что именно шептала? – Угрозы, – проворчал Честейн. – Что она расскажет родителям, что я – спидозный. Что ей плевать на Бога, что она – ведьма. Она опоила меня каким-то отваром, после которого я начал видеть грибы на потолке. Нина служит силам зла. Она прокляла меня – и вот я в дурдоме. Она инопланетянка в человеческой коже, а вагины у нее нет.* – Но как же тогда вы занимались сексом? – Она отсосала мне. Потом отрастила вагину. А потом она исчезла. – Вагина? – Да. Она прилетела из далекой галактики и притворяется человеком. Она заманивает мужчин в черную комнату и превращает их в тряпки из кожи. Высасывает из них мясо. «М-да, какой же бывает бред заковыристый», – думал Рубен. Он поговорил с мужчиной еще сорок минут и назначил препараты. Надел очки снова, принялся читать другие истории болезней, заполнять бумаги. Как же это увлекательно! Забываешь намертво о собственных проблемах. Не зря он выбрал именно эту специальность, хотя сначала хотел стать хирургом. Он вчера опять надрался. Господи, как свинья, а потом его не держали ноги. И все из-за маленького поганца, который вдруг возомнил себя психологом. Провокатор, он вчера добился проклятий в свою сторону. Сейчас небось сидит и обижается. Почему Рубен не заехал ему вчера по морде? Почему сдержался? Он показал бы свою слабость, если бы дал парню по лицу. Хотелось еще и пинка, связать и изнасиловать. Но он этого не сделал. Только ли из-за Маршей? Прошла неделя. Препараты очень хорошо помогали обоим новым пациентам. Они перестали жаловаться на галлюцинации. Рубен принял еще с десяток человек, назначил таблетки и уколы всем. Как же их неправильно лечили! Грегори, ты идиот? Кто тебя учил вообще? Неужели те же преподаватели? Да и еще набралось идиотов в этой клинике, они с радостью отдали сложных пациентов. Лентяи. Викториано не общался с парнем, приходил домой смертельно уставший, ел, мылся и валился в кровать. Однажды Грегори его пожурил за трудоголизм. – Ты всегда таким был, но можно же хотя бы по выходным отдыхать! – похлопал он друга по плечу. – Почему ты не общаешься с Лесли? – Да срал я на него, пусть сидит и обижается. Изобретатель зажег сигарету, затянулся. Грегори – тоже. – Ты его любишь? Рубен раздраженно поморщился и махнул рукой. – Когда съедешь – можешь оставить нам, мы его пригреем. – С удовольствием бы, но нет. – Почему? – спросил Марш. – Я привязался к мальчишке. Такое со мной впервые. Я погряз в этом, как в болоте. Я не понимаю себя. Чертовщина. Словно пациенты твоей клиники правы, что проклятия существуют. Меня будто прокляли. Так бы и трахал налево и направо, а потом бросал этих шалав. Но здесь… я не могу его бросить, не могу оставить. Я раскис, как испортившееся молоко. Грегори смерил Рубена лукавым, шутовским взглядом. – Ты влюбился. Викториано сделал такое лицо, что Марш покатился со смеху. – Не надо корчить рожу, друг. Это нормально. Правда, тебе сорок – но с тобой такое впервые. Понимаю, что ты в шоке. Однако прекращай бежать от этого. – Но я не знаю, что с этим делать! – воскликнул бывший ученый. – Что это за дерьмо?! – Это чувства, Рубен. Нарциссам они не чужды, это все стереотипы. Поговори с ним, скажи ему о том, что чувствуешь. Он тебя любит, по нему видно. Взаимность – лучшее лекарство. – Раньше я ему говорил, но я прикалывался. А теперь шутка зашла слишком далеко. Господи, за что? Ничего ему не скажу! Викториано в сердцах выкинул сигарету и раздавил ее ботинком. Грегори рассмеялся вновь. – Ты – дурак, Рубен. Налажаешь еще – и потеряешь парня. Извинись перед ним за то, что орал полторы недели назад. Он обижен. – Ладно. Они зашли в дом, Викториано поднялся наверх. Там Лесли играл в планшет, к которому заметно пристрастился. – Ромашка, есть разговор. Лесли отложил планшет. – Слушаю вас. – Какой деловой. Я хотел извиниться за то, что наорал на тебя. Я – придурок. Мне сложно это говорить, но это так. Я был пьян и не управлял собой. Ты знаешь, как мне хреново из-за того, что я сделал? Я опять оттолкнул тебя. Ты не злишься на меня? «Черт, как я смог только что такое сказать?!» – Н-нет, не злюсь, – ответил парень. – У вас была причина в-выпить. Когда в-вы пьяный, то очень неадекватный. Хорошо, что мне нельзя пить. – Иначе ты бы сожрал детей Маршей вместе с памперсами. Оба рассмеялись. – Пойдем ко мне. Я соскучился. Уизерс поднялся с раскладушки и лег на кровать вместе с психиатром. Последний сжал парня в объятиях и поцеловал, поглаживая нежную кожу на спине. Возвращается… Поцелуи все ниже, переходят на шею, футболка снята… – Н-нам н-нельзя, – сказал Лесли и попытался оттолкнуть мужчину. – Я просто тихонько тебя поласкаю. Постарайся не издавать никаких звуков, а то ты это дело любишь. Рот вобрал в себя сосок, вызвав длинный громкий вздох. Рука скользнула под брюки… член такой приятный на ощупь, очаровательно… Лесли кончил, закусив губу, чтобы не вскрикнуть. Так хочется войти в него, так… но нельзя. Какое же восхитительное было воскресенье тогда! Но повторить его не повторишь: Марши дома. – А теперь ты потрогай меня. Я точно буду молчать. Лесли не заметил подкола и сомкнул руку на члене. Сейчас у него получалось лучше, и он заметил, что Викториано как-то странно и смешно перебирает руками в воздухе, словно дирижирует. Он чуть не прыснул, но продолжил, пробуя делать так же, как мужчина. Рубен знал о своей особенности и скорее забавлялся над самим собой. Хорошо ласкают – будь добр пощупать воздух. Он усмехнулся. – Чего смешного? – Лесли слегка покраснел. – Ничего. Продолжай. Оргазм был не таким, как при настоящем сексе, но все равно это приятно. Они опять запачкали кровать, но уже было все равно: Марши не станут проверять. – Давайте сыграем в правду и неправду. – Опять? Ну ладно, задавай свои вопросы, – согласился Рубен. – Вы хотите, чтоб я сдох или не рождался на свет. Правда или нет? – Неправда, я был пьян в стельку. Ты сам сказал, что я неадекватный, когда выпью. – Вы издевались надо мной, говоря, что любите. Правда или нет? – Сначала да. Сейчас – нет. Поверь, сейчас – нет. Я правда привязался к тебе и не отпущу. Марш предлагал мне оставить тебя у них, но я отказался. Лесли был удивлен. – Почему? – Какой же ты идиот! – разозлился психиатр. – Я понял, простите, – пробормотал альбинос. Рубен прижал его к себе и начал перебирать вихры. Жизнь в клинике потекла своим чередом. Пациенты выздоравливали, Ларри Миллера выписали из реанимации. Он появился в кабинете Викториано ближе к вечеру. Это был двадцатилетний ужасно худой парень с кольцом в носу и проколотой бровью, татуировками на руках и шее. Верхние передние зубы у него сильно выдавались над нижними. Голова была замотана. – Здрасьте, – помахал он рукой и плюхнулся на стул. – Потолок покрасьте, – невозмутимо ответил ему психиатр. – Я – твой новый врач, Ларри, меня зовут Лестер Гласс. Мистер Марш отдал тебя мне. Я скоро тебя выпишу. – Доктор Марш не выписал – и вы не выпишете, – буркнул пациент. – Ну, это мы еще посмотрим. Расскажи, когда ты впервые услышал голоса. – Они были у меня с детства. Громкие, неотвязные, ужасные. Они комментировали каждый мой шаг. Я сказал родителям об этом, но они не поверили. Голоса были женские и мужские, это были фонари, они со мной разговаривали. У каждого был свой облик. Они носили одежду, ходили в «Макдональдс» и вязали. – А как ты отличал мужчин от женщин? – По одежде, но мужчины носили женскую, а женщины – мужскую, – ответил Ларри. – А вот по лицам их было не узнать: все были без глаз, носов и ртов – гладкие блюдца с полосками. Я видел их во снах, я боялся подходить к паркам и дорогам на улице. Я жил в приюте, в восемнадцать меня выкинули оттуда, я стал работать на заправке. Это копейки. – А на пирсинг и тату ты как накопил? – Сам проколол. А девушка у меня была мастером татуировки, набила бесплатно. Но она бросила меня ради богатого папика. Стерва. – Ты знаешь, что это – легальное самоповреждение? – Чего? Это для красоты делается, – начал убеждать Миллер. – Вы вон сами шрамирование сделали – а еще меня осуждаете. – Я, будучи подростком, попал в пожар, отсюда и шрамы с ожогами. Они у меня по всему телу. Специально я бы не стал себе такое делать, я не сумасшедший. – Я – тоже, – сказал Ларри. – А как же твои голоса? – Они есть у всех, только у меня слишком громкие. Все же слышат свои мысли, так? – Нет, – ответил Викториано. – Голоса воспринимаются людьми с шизофренией как нечто чужеродное. Ты же сам сказал, что с тобой разговаривают фонари в одежде. – Вы считаете меня психом? Вы сами фонарей не боитесь? Рубен чуть не заржал, но вовремя сдержался и даже не улыбнулся. – Нет, не боюсь. – А себя? Рубену на мгновение показалось, что этот парень умеет читать мысли, но он тут же отбросил это как бред. Он правда себя боялся. – Ладно, иди в палату. Я подберу тебе лечение, и максимум через месяц будешь дома. Где ты живешь? – В однокомнатной клетушке на окраине. – Ну вот и поедешь домой. У тебя есть животные? – Кот. Его соседка сейчас кормит. – Хорошо, он будет рад тебя видеть. Ларри ушел. Викториано хотел было продолжить работу, но… «А себя?» Нет, он не мог читать мысли. Он ничего не знает. Ничего! Ох, как бы параноиком не стать! Многие врачи сами сходят с ума. А он уже на грани. Ромашка сводит с ума, мужчина уже поехавший на сто процентов. Сеспедес еще в Колорадо говорил, что он – параноик и верит в тайные организации. Но теперь у психиатра была своя тайна, похуже «Мобиуса». Надо же было выпить три бутылки бренди… и все из-за парня. Он увидел, как мужчина плачет. Нет, даже не в суицидальном угаре, а просто так. Из-за чего? Внутренний голос твердил: из-за сочувствия, из-за голоса совести, который вдруг проснулся к сорока годам, из-за того, что ему сказали, что его можно любить. Никто не любил. И он сам не любил никого. Он постоянно зарывался в работу, чтобы избавиться от этой мысли. И изобретение начал чертить в университете именно из-за этого. Пора перестать убегать. Железная дева полюбила его. Но это ли не иллюзия? Искусственный интеллект не будет вредить создателю, будет поддакивать ему во всем. Если, конечно, им можно управлять. Программист Льюис Моро сделал так, чтобы дева во всем потакала создателю, сделал ей пол. Или все же она сама себя осознала женщиной? Да не может быть, это фантастика… но, с другой стороны, в «Мобиусе» все возможно, вырваться за рамки программы в том числе. Иногда было страшно осознавать, что его могли бы казнить. Накормить до отвала и повесить, чтобы он обделался перед смертью. А перед этим пытать. Нет, Моро является частью этой системы, он не мог просто так сделать добро. Он был бы только «за», когда пророка объявили бы предателем. Но состоял ли он в Ордене? Толстовка с аниме не показывала руки. А как он напился айяуаски и попытался войти в контакт! Это форменное безумие. Он был в трансе, стоял на коленях. И Марсело увидел это. А как он плакал и вопил под воздействием ритуального напитка! Какой позор! От этого теперь не отмыться. Но самое страшное – это слезы перед Уизерсом. Разве этот чудик достоин его слез? Надо было больше наказывать – тогда бы слушался. И не нес чушь. И не превращался в душеспасителя. Как же это отвратительно! Доверять кому-то – это просто самоубийство! Лучше бы он и правда не рождался на свет, или его родители были нормальными людьми и не отдали бы его в «Маяк» на целых три года, не заплатив. Не избавились бы от сына-инвалида. А он ведь тоже несчастный. Его родители были такими же. Нет, нельзя называть себя так! Где же твоя гордость?! Она в заднице. И во всем виноват этот белобрысый ублюдок. Убить его мало! Изнасиловать и убить! Но нет. Уже поздно. Надо было оставить его в корпорации. Но он не оставил. Он вколол трифармин и сбежал с ним. Лучше было, конечно, сбежать одному… и опять чувствовать себя одиноким? Опять гонять яд в жилах? Мечтать о потере памяти? Не знать, что нужно очиститься? Быть зомби с землей вместо плоти? Полотнищем кожи без мяса? Болтаться в воздухе, лететь в никуда, лишь бы не думать о словах альбиноса. Но они уже произнесены, проклятья уже высказаны. Извинился, простили. Как же это было трудно! Он не сможет его убить. Как раньше было легко! Облапошил Марсело, получил удовольствие, обманул коллег, переспал с пациенткой, с коллегами, с медсестрами… а что теперь? Один проклятый мальчишка кружит голову. Маленький шизофреник, обретающийся в персональном аду. Или раю? «Ты влюбился». Неужели Грегори прав? То, что он испытывает – не похоть, а любовь? Тьфу! Чертово словечко, привязалось как репей или банный лист! Он не заслужил любовь. Никогда не заслужит. Но парень признался в чувствах спустя столько времени. Он же его ненавидел! Что за бредятина? Он что, сам не понял, что сказал? «Я тоже люблю вас». «Люблю вас…» Разве это персональный ад? Что его вынудило это сказать? Какой черт? Поневоле начинаешь верить в существование демонов. Лучше бы то, что он чувствует, оставалось похотью, не перерастало в… это! Какого хрена?! Для чего столько мучений? Ради мальчишки? Для чего было выпито три бутылки бренди? Для чего он плакал? Чтобы что? Он правда хотел умереть? Наверное, да. Нет, это не Рубен, а злой двойник. Надел маску из кожи, покрытой старыми ожогами, слился с телом собственной тенью, оброс органами, напитался светом и открыл маленькому шизофренику дверцу в груди. Всегда сдержан, всегда контролирует себя. Но не сейчас. Он потерял контроль, они его потеряли, заблудились. Навсегда. Они не выйдут из чащи, не найдут север, не выберутся на опушку и не попадут домой. Чаща на карте желаний поглотила обоих. Она заглушила их крики, оставила… тишину? «Давай нежно, долго, в тишине. Именно так с тобой нужно, именно так тебе лучше. Я – твой доктор, я знаю». Это прозвучало так ласково, будто разговариваешь с собственным сознанием. Оно намучилось, отстрадало свое. Хватит с него. Нужно успокоиться, попробовать найти гармонию в этой фантасмагорической реальности. Но Рубен никогда себя не жалел, как не жалел других. Он впервые в жизни пожалел себя – от этого и расплакался, как девка. Уизерс тоже – дерьмо на лопате, с чего бы ему провоцировать, когда он сам легко поддается на провокации? Где он этому научился? Его ли школа? Если так ломать голову – можно ее лишиться. Вечером стоит с ним серьезно поговорить. Рабочий день подошел к концу, и Викториано поехал вместе с Грегори домой, Кэрри их догоняла. Они приехали минуту в минуту, вышли из машин, чета Маршей обнялась и поцеловалась. Что-то не было слышно, кстати, как они занимаются сексом. Неужели они не делают этого из-за гостей? Вполне возможно. Все зашли домой, услышали мультяшные звуки стрельбы сверху. Это Лесли играл в планшет. Дети спали, Стив преспокойно ел из миски. Входная дверь открылась – и пес тут же сорвался с места и принялся скакать перед хозяевами и лаять, встал и положил передние лапы на плечи Грегори. Мужчина смеялся и поглаживал собаку. Рубен тоже потрепал пса за уши. – Сходи и проведай Лесли, – шепнул на ухо Рубену Грегори. – Пообщайся с ним хоть немного. Потом идите ужинать. Изобретатель поднялся на второй этаж. Альбинос лежал на кровати в одних трусах и сражался с зомби. Он даже не услышал, как открылась дверь. – Мы вернулись. Лесли обернулся и тут же отвернулся, продолжая играть. – Игровая зависимость – это опасно, – продолжал мужчина. – Отдай мне планшет. – Не отдам, он – мой! Х-хочу и и-играю! – проворчал Лесли. – Я по дому все сделал, имею п-право на личную ж-жизнь. – Твоя личная жизнь – это я, ромашка. Почему ты меня спровоцировал тогда, в тот понедельник? Уизерс отложил планшет и выключил игру. – Потому, что х-хотел д-достучаться до вас. Иначе вы бы не отреагировали. – На что? Викториано сел на кровать. Стрельнуло в спине, он схватился за копчик и сморщился от боли. – Что с вами? – обеспокоенно спросил альбинос. – Не уходи от вопроса. – Я просто хотел, чтобы в-вы п-перестали быть таким злым. Я не знал, что вызову у вас слезы. – Если расскажешь кому-либо, тебе крышка! – прорычал психиатр. – Вам б-больно и стыдно. Не уб-егайте от этого. Вы всегда убегали, особенно когда б-батрачили сутками. Его проницательность! Но он же дурачок, шизофреник! Как же хочется его связать! Дать по лицу! – Не строй из себя психоаналитика, Уизерс. Я еле сдерживаюсь, чтобы тебя не убить. Еще раз скажешь такое – получишь, мне пофиг на то, что я у друзей. Я – не слабый. Я – взрослый человек… – Но ведете себя как ребенок! – воскликнул Лесли, перебив. Взгляд психиатра не предвещал ничего хорошего, и парень вовремя заткнулся. – Не беси меня лучше, ромашка. Ты знаешь, как я умею наказывать. Съедем от Маршей – и я тебе устрою «веселые каникулы». Иди ужинать. Мужчина встал с кровати и вышел, парень засеменил за ним. Они сели за стол. Кэрри кормила смесью Мэри, Мэттью орал из детской так, будто его пытают. – Лесли, дорогой, успокой его, пожалуйста! – взмолилась женщина. Парень, не донеся вилку до рта, бросился помогать. Через пять минут никаких детских воплей не было слышно. – Я посмешил его, дал ему погремушку, он ее жует, – отчитался альбинос, когда вернулся за стол. – Какой ты молодец! – всплеснула руками Кэрри. Мэри опустили вниз, она поползла по направлению к елке. – Когда будете убирать елку? – спросил Викториано у друзей. – Еще недельку постоит, – сказала Кэрри. – Как твои пациенты, Рубен? – Поправляются. Джулия, Джейкоб и Ларри вообще чувствуют себя отлично. Через недельку-две выпишу. – Ну ты даешь! – восхитился Грегори. – Даже Миллер домой поедет? – Поедет. Арипипразол – совершенно не его препарат, ему отлично помогает трифлуоперазин. Тремор, правда, появился, но это не страшно. Главное – чтобы парню полегчало ментально. Он адаптируется к нормальной жизни и больше не разнесет себе башку. Я с ним долго разговаривал, он сказал, что больше не будет так делать. Он – далеко не дурак, не отчаявшийся, не конченный. У него есть будущее. Грегори в очередной раз восхитился другом, назвал его гением, на что Рубен смущенно пожал плечами. Все отправились по своим комнатам. Лесли снова взялся за планшет и стал играть. Но через пять минут его отобрали. – Эй! Я не успел убить жирного зомби! – возмутился альбинос. – Отдайте, это мой подарок! – Я – твой врач. Я имею право ограничивать тебя в играх: может развиться зависимость. Я о тебе забочусь, дурачок. – Но вы же обещали меня наказывать! – Мало ли что я обещал. Сколько часов ты играл? – Пять, – признался парень. От стыда у него загорелись уши. – Это слишком много? – Да, это очень много, Лесли. Лучше бы почитал… хотя нет, у тебя дислексия. Ладно, играй, но в меру. Рисуй больше. Ты что-нибудь нарисовал сегодня? – Д-да. – Покажи. Лесли залез рукой под раскладушку и достал скетчбук. На рисунке были Грегори, Кэрри, Мэри и Мэттью. – Завтра утром покажешь Маршам. Они будут рады. А меня нарисуешь? – Н-нет. Парень попытался отобрать скетчбук, но не вышло. – Почему? Лесли натужно проглотил слюну. – Потому, что в-вы злой. – Ты же сказал, что любишь меня? – усмехнулся мужчина. – Я н-наврал. – Это ты сейчас врешь. Первое слово дороже второго. Не отпирайся. Парень тяжело вздохнул. – Вы в своем р-репертуаре. Оставьте м-меня в покое. – Нет. Иди ко мне. Лесли понуро встал – и был пойман в объятия, а потом завлечен в поцелуй. Он заплакал. – Что случилось, цветочек? – В-вы х-хотите м-меня снова н-н-н-наказывать! – заикаясь, выдавил из себя альбинос. – Как в-вам в-верить? Вы же обещали не врать! – Я и не врал. Просто не беси меня психоанализом – и на этом все. Не лезь ко мне в душу и не попрекай недоверием. Без веских причин я бы не стал таким. – Ладно. – Мир? – Мир, – вздохнув, ответил Уизерс. *Зд. и далее идут отсылки к офигенному фильму «Побудь в моей шкуре» (2013).
