Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Это было правдой.

И мы впервые, не кривя душой, могли сказать:

Так есть.

(Рука в земле).

Из уважения к нашему прошлому, я расскажу тебе правду о нашем будущем.

(Рука в земле).

У тебя дыра вместо судьбы, Как думаешь, это пройдет?

(Рука в земле).

Рождественская атмосфера кончилась, начались обычные будни. Трое друзей вкалывали в клиниках, спасали жизни. Ларри, Джулия и Джейкоб выписывались. Йен не мог нарадоваться новому врачу. – Вы – гений! – воскликнул он в день выписки всех троих сложных пациентов. – Как вы этого добились?! Мои лучшие специалисты не могли справиться! Правда, вы – гениальный врач! Вы – талант! Ваши схемы такие экстремальные, но действенные! Вы держите руку на пульсе – это видно, а еще много читаете. Даже не верится, что Миллер едет домой! – Что вы, не стоит. Как его голова? – Кости срослись, все хорошо, – сказал Риджвик. – У него была трещина, сотрясение мозга, гематома. Как такие люди вообще могут настолько сильно себе вредить? – Среда, увы, не располагает к существованию психически больных людей. Здесь не столько биология или химия, сколько социум влияет на них. Ларри потерял девушку, работу и смысл жизни. Он глубоко травмирован обстоятельствами. Никто не мог ему помочь. Не все люди сильны и отважны, как скауты. Ему не хватило мужества жить без боли. И общество его выплюнуло. Он – не слабый, но и не силач. Он – просто человек. Больной, несчастный. – Вы – само сочувствие! – пропел начальник. – Ну что вы. Рубен был одарен огромной премией, которую тут же отложил на съем квартиры. Он отправился в кабинет и позвал Джулию Агапову к себе. Женщина зашла к нему, губы ее растянулись в улыбке. – Готовы ехать домой? – Конечно, доктор Гласс! – бодро ответила она. – Мой муж Владимир хочет подарить вам подарок! Что бы вы хотели? – Можно просто подарить деньги, сколько не жалко. Мне они нужны. – Хорошо, доктор Гласс! И знайте, что если у вас будут проблемы – наша семья всегда поможет! – пообещала Джулия. – Мой муж не забывает добро и всегда платит тем же. Хотите поговорить с ним? Я могу его набрать! – Не нужно, это лишнее. Женщина радостно возмутилась. – Нет-нет, он очень хотел с вами пообщаться! В частных клиниках со мной не справлялись, хотя у нашей семьи хватало денег. Мы богаты. Но вот в государственной больнице нашлись вы! Он жаждет познакомиться! – Хорошо. Набирайте. Джулия позвонила мужу, передала трубку Рубену. – Мистер Гласс? – прозвучал в трубке необычный тенор. – Да, это я. Поздравляю с выздоровлением жены. – Это целиком и полностью ваша заслуга! – радостно воскликнул Владимир Агапов. – Моя жена была безнадежна, а вы спасли ей жизнь! Сколько вы хотите баксов за это? Я готов дать десять тысяч, а то и больше! Хотите пятнадцать тысяч долларов? Двадцать? Тридцать? Пятьдесят? Восемьдесят? Сто? – Сколько вам будет угодно, – сдержанно ответил бывший ученый. – Решено! Мой подарок – сто тысяч долларов! Я обеспеченный человек, я – прокурор. И еще: если вдруг вам понадобится помощь – всегда обращайтесь! Жена даст вам мой номер телефона. Не хотите к нам в гости? Джулия будет рада приготовить кекс с шоколадом! – С удовольствием. – Приезжайте сегодня после рабочего дня. Адрес: улица Никсона, дом одиннадцать. Сейчас переведу вам деньги. Спасибо от всей души, вы – наше спасение! – Благодарю вас. Через несколько минут на счету Викториано появилась лишняя сотня долларов. Теперь можно спокойно снять квартиру, да еще гора денег останется! Можно понемногу откладывать на Австрию. Джулия собрала вещи и уехала домой. Настала очередь Джейкоба. – Как у вас дела? Готовы выписываться? – привычно спросил Рубен. – Конечно! – восхищенно ответил Честейн. – Я чувствую себя на миллион! Я готов горы свернуть! Нина, чертова ведьма, не разговаривает со мной, она ушла навсегда! Даже не так грустно, что у меня СПИД. – Ну, СПИД можно попытаться лечить. Вы не обречены. Да, это страшный диагноз, но жить с ним можно. – Я решил практиковать воздержание, – поделился Джейкоб. – Если я и познакомлюсь с девушкой, то только с асексуальной. Я не заражу никого. – Вы – молодец. Так держать. Собирайте вещи. Джейкоб соскочил со стула и отправился в палату. Остался Ларри. Миллер вступил на порог кабинета и прошелся до стула своей расхлябанной моряцкой походкой. – Ну что, фонари больше не беспокоят? – поинтересовался Викториано. – Уже не так сильно. – А голоса? Разбить голову больше не хочется? – Голосов тоже нет, голова будет на плечах. В целости и сохранности. Обещаю. – Молодец. Обещал выписать – выписал. – Вы – феномен! – разгоряченно сказал Ларри. – Никто не мог со мной справится, но вы все же выписали меня, через три недели с небольшим! Это рекорд! Вас надо в книгу Гиннеса вписать! Я по гроб жизни вам обязан! – Ну что ты. Это моя работа. Поезжай к своему коту. Как звать? – Джаред Лето, в быту просто Джар. Я очень по нему скучал! Спасибо еще раз, док. Вы просто гений! Ларри горячо пожал руку Рубену и отправился собирать вещи. Викториано сидел, довольный собой. Вечером – визит к Агаповым. Очень нужное знакомство. Если он будет судиться с «Мобиусом», то Владимир ой как поможет. Жизнь налаживалась. Вечером Рубен подошел к Грегори и попросил отвезти его на Никсона, одиннадцать. – Агаповы зовут тебя в гости? – изумился Марш. – Да-да. – Хорошо, я отвезу. Ну ты даешь: выписал всех! Не зря тебя любили преподаватели! – Да уж. И кстати, Агапов перевел мне сто тысяч долларов. Мы съезжаем. – Надо сказать Кэрри! Рад за тебя. Они поехали на улицу Никсона. – Дружище, у тебя все очень круто! – поворачивая на нужную улицу, сказал Грегори. – Ты – воплощение энергии! Не смей умирать! – Никогда. Они попрощались, Грегори обещал забрать Рубена из гостей через три часа. Психиатр дошел до двери, позвонил. Дверь ему открыла Джулия. Она была одета в броское шелковое платье красного цвета и черные замшевые туфли на небольшой шпильке, на груди красовалось бриллиантовое колье. Не узнать! За ней маячил муж. Это был невероятно высокого роста мужчина, под два метра, бородатый, к тому же весьма тучный. Голоса обоих очень не соответствовали внешности. – Добрый вечер, – поздоровался психиатр. Владимир пожал руку Рубену, она аж заболела. Вот это силища! Настоящий русский медведь! – Очень рад! Проходите, располагайтесь. Рубен был одет в любимую красную рубашку и черные брюки, а также полосатый галстук из коллекции, что подарил друг. Он повесил свою куртку в коридоре. С радостным тявканьем его обнюхала чихуахуа. – Это наша собачка, зовут Принцесса, – представила Джулия. Они сели за стол. Дубовый, лакированный. На окнах – белые шторы, всюду ковры и антиквариат. Подали мясной рулет, ростбиф, а на десерт – пирожные и кекс. – Мы с Джулией познакомились на свадьбе, – принялся рассказывать Владимир. – Она – фотограф, творческая профессия. Ее троюродный брат женился, а я был шафером. Они очень замкнутые люди, никогда не собирались всей семьей и друзьями, поэтому мы с женой друг друга не знали. Свадьба была далеко, во Флориде. Мы жили в домиках у океана. Соленый воздух, сияющая вода… да, были времена. Мы познакомились во время конкурса: Джулия выиграла, а я продул и стал ее поддевать. Она сказала мне, что я – напыщенный индюк и что она никогда бы не вышла за меня замуж. Но что видим – то видим. Да, дорогая? Джулия рассмеялась и выпила еще шампанского. Ей нельзя пить алкоголь, но говорить об этом неуместно. – А вы женаты? – спросила она. – Нет и не хочу, – ответил гость. – Почему же? – Не мое. Я привык к холостой жизни. «И у меня есть ромашка». Кольцо…   – Ну, дело ваше, – сказал Владимир. – Может, хотите чего покрепче? У меня есть бренди. Рубена чуть не вырвало, но он сжал зубы и сдержался. – Нет, я не пью крепкие напитки. – Это правильно, – одобрил хозяин. – А пива не хотите? – Не люблю. – Как давно вы ведете практику? – спросила Джулия. – Много лет. Я австриец, работал в клинике в Вене. – Почему же вы уехали? – хором спросили хозяева. – От горя подальше. Убили мою сестру. Я не мог этого вынести и перебрался в штаты. Но теперь вот думаю улететь обратно: скорбь прошла, я уже ее отпустил. «Нет». – Но как же вы покинете Кримсон? – шутливо-возмущенно спросила женщина. – Пациенты вас любят! – В Австрии больных не меньше. Я общался со своим бывшим начальником, он готов устроить меня. «Айхенвальд меня забыл». – Ну что же, мы рады, что вы смирились со смертью близкого человека, – сочувственно произнесла Джулия. – У меня умерла племянница, ее сбила машина. На похоронах она была в закрытом гробу. Но представляете, я не плакала. Не знаю почему. О, мне было жаль Веронику. Моя сестра рыдала так, что я не находила себе места и одновременно не могла ее успокоить. Не было сил. Я не хотела чужого горя себе на сердце. Я-то сама не могу родить ребенка: бесплодие. Мне было не понять сестру. Мы с ней вообще очень разные, никогда не были подругами, близкими людьми. В детстве постоянно дрались. Делили внимание матери, как и любые сиблинги. Надеюсь, вы меня поймете. У вас были хорошие отношения с сестрой? – Да, конечно. Мы очень любили друг друга, – сказал Рубен. – Я вас все равно понимаю. Я бы тоже не хотел хлебать чужую боль. Она отравляет разум. Свои бы проблемы разгрести. Не переживайте, ваши чувства имеют место быть. Они разговаривали долго. Семья Агаповых была в восторге от нового знакомого, Владимир всучил ему бутылку дорогого красного вина, несмотря на то, что тот отнекивался и отталкивал подарок рукой. Грегори уже приехал и поджидал друга у дома на улице Никсона, одиннадцать. Владимир от души пожал руку Рубену, тот аж скривился. Он сел в «форд» друга. – Ну что? Как провел время? – спросил Марш. – Потрясающе. Они прекрасные люди. Джулия держится молодцом, правда, выпила три бокала шампанского. – И ты ничего не сказал. Я бы тоже не сказал, это было бы грубо. Ее дело. Они доехали до дома. Кэрри вышла на улицу и выгуливала Стива, Лесли шел с ней рядом, они о чем-то оживленно болтали. Оба помахали подъезжающей машине. Начался февраль. Рубену было не по себе, ведь он даже не придумал план возвращения машины. Ему приснился кошмар, что Хименес высмеивает его на все лады, а потом мужчину кормят до отвала и подвешивают в зале суда. И он обделывается на пол, корчась в петле. Психиатр проснулся в слезах и с тяжелым сердцем. Хорошо, что никто не видит… С утра было гадко, не хотелось ни с кем разговаривать. Он тяжелым взглядом уставился в стол, когда все завтракали сэндвичами и кашей. – Рубен, с тобой все нормально? – с тревогой спросил Грегори, когда заметил настроение друга. – Все нормально, просто я не выспался. – Сегодня отдыхаешь! – приказным тоном сказал Грегори. – Спи хоть сутками. – Я в понедельник позвоню в риэлтерское агентство, пусть подберут нам с Лесли квартиру. Я устал висеть на вашей шее. – Надеюсь, что ваше жилье будет поближе к клинике, иначе как ты будешь добираться? Не на общественном транспорте же, – резонно заметила Кэрри. – Там могут и ограбить. А у тебя на карте никак не менее трехсот тысяч. Копишь? – Да, на Австрию. – Зачем? – в один голос удивились Марши. – Я хочу работать там, где в молодости стажировался. У Генриха Айхенвальда. Его клиника – одна из самых дорогих в Европе. Вот уж точно место для моих талантов. И да, мы, скорее всего, с вами больше не увидимся. Мы с Лесли переедем в Европу, уже решено. – Разве ты не патриот? – спросил Грегори и отпил кофе. – Не знаю. Я космополит. Хочу путешествовать, ведь кроме США, Швейцарии и Германии, а также Австрии ничего не видел, а это не на пользу моему уму. – Лесли, ты тоже хочешь переехать? – спросила Кэрри. – Д-да, – ответил Лесли. – Мистер Гласс обещал мне, что мы будем летать на Мальдивы. – Мистер Гласс? – хихикнула женщина. – Ты что, запамятовал, как его зовут? – Нет, – вмешался Рубен. – Я его натренировал, чтобы он не забыл наши новые имена. Все отхлебнули из своих чашек. Рубен встал из-за стола и отправился наверх, бросив, что хочет побыть один. «С ним точно что-то не так», – подумал Грегори. Он попросил Лесли понаблюдать за изобретателем. Парень тут же кинулся исполнять, поднялся наверх, плюхнулся на раскладушку и стал рисовать. А Рубен лежал на кровати неподвижно три часа. Альбинос забеспокоился и решился подойти к чудовищу чуть ближе. Он сел на кровать рядом и тронул мужчину за плечо. – Что с вами? – Уйди. – Не могу. Вам п-плохо. Рубен вздохнул и взял парня за руку. – О чем вы думаете? – Не знаю. Ни о чем. – Врете. Когда будет презентация машины? – В конце февраля. Уже близко. А я так ничего и не придумал. И мне не поверят, если даже я изобрету план. Хименес силен сейчас. Он даже ухом не поведет. А я хочу, чтобы он помучился. Есть идея принести старые чертежи, кстати. Но не знаю, кому из нас поверят больше. «Мобиус» уничтожит меня, я – пария. Отвергнутый пророк. – Я помогу вам. Я скажу, что это в-ваша машина. И остальные т-тоже это скажут. Второй доктор обманывает всех. В-вы докажете, что это так. Плюс вы, наверное, писали о своих идеях в статьях. А ведь правда! – Спасибо, ромашка. Ты подал мне отличную идею. Но разве они такие тупые? Они не найдут моих статей? – Вы точно пи-сали про свою машину? – Намекал. Нет. Они поверят мне. Чертежи – отличный аргумент. Даже если они взломали пароль – моя девочка узнает меня. Она убьет Хименеса, если он сядет в капсулу. Она поклялась убивать всех, кто мне неугоден. Она не предаст меня. – Вы говорите о своем изобретении как о человеке. – Потому, что она – почти человек. Самосознание делает человека человеком. Субъектность – вот ключ к человечности. Человек выражает позицию, действует как социальный организм, понимает кто он, где и когда, зачем он рожден, какие у него интересы и цели. А она все это знает. Она знает даже больше. Она – Открытость. Помнишь серебристый шарик? Это символ всех открывающихся миров. Ты мне сам говорил, что границ нет, а, по моему мнению, шар или круг – это и есть безграничность. Это чистота, это завершенность. А она – завершенный организм. И механизм, но она не механистична. Она – не совокупность деталей, она больше. Она – целое, а целое всегда больше суммы частей. Мир появлений – вот что у нее внутри. Случайности, сингулярности, выражение полноты всего, рождения любого образа. Да, она великолепна. Я видел ее искусственную ручку, в которую превратились провода. Она знала, что у нее есть создатель и хотела поговорить со мной. Это ли не проявление человечности? – Проявление человечности – это любовь. Она любит вас? – Любит. Она сама мне говорила. И я люблю ее. Ты, кстати, в «Мобиусе» и «Маяке» не особенно заикался. Точнее заикался, но не так сильно. Почему потом усилилось? Из-за меня? – Д-да. Н-наверное. Мы были… слишком близко. Мне страшно было подпускать вас к себе. – Ты все еще боишься меня? – Да, – признался парень. – Любишь и боишься? Как тогда ты будешь со мной жить? Лесли покраснел и спрятал лицо. – Н-н-не знаю. – А кольцо? Это для тебя самое страшное? Попробуй снова взглянуть в мое будущее. Может быть, способности тебе отказали. Лесли поместил пальцы на виски психиатра – и его понесло: пляжи, жара, коктейли и лимонады, легкий бриз, быстро бегущие облака, золотые лучи солнца, похожего на мяч-попрыгунчик, мутноватый и далекий. Диалекты, много людей. Лежаки, белые полотенца. Выставки, музеи. Много разных стран. Рубен хватается за сердце, а альбинос звонит в «скорую», сидит подле кровати, держит мужчину за руку, повторяя: «Очнись, любимый, очнись!» Руки их рядом, два серебряных кольца отражают свет больничных ламп… Милая собака с лисьей мордочкой. Похороны, альбинос стоит на коленях возле могилы и вопит, глядя в синее небо. Марши отворачивают его от могилы, выводят с кладбища. Он безутешен. Альбинос прекратил сеанс и попытался отдышаться. – Надеюсь, что теперь ты мне сразу скажешь, что видел. Парень передал все, что пришло во время сеанса. – Сердечный приступ? А сколько мне тогда было лет? По виду? – Лет шестьдесят, н-наверное. Мы что, будем вместе до старости? Я видел… в-вашу смерть. И я был на кладбище. Я рыдал. В-вы умрете от остановки сердца или от инсульта. Я точно не понял. Я так кричал от боли… это безумие какое-то. – Значит, я буду тебе дорог. До скольких лет я проживу? – Не могу сказать, я этого не видел. – А я красиво постарею? Умру? – В смысле? – удивился парень. – Я в гробу красивый? Лесли перепугался от такого вопроса и ничего не ответил. – Ладно, не буду тебя пугать своими вопросами. Все мы когда-нибудь умрем. Ты боишься смерти? Что она такое? – Это переходный этап между временем и вечностью. Боюсь, конечно, но никуда не д-денешься. – Красиво сказано. А еще говорил, что тупой. Я думаю так же, как ты, насчет смерти. Ты еще и чтец мыслей! Свалился же на мою голову! Парень прыснул, Рубен улыбнулся. Он потянул парня к себе и поцеловал. Руки мужчины нежно гладили бледные плечи, потом переместились на скулы, уши, волосы. Хрупко, как хрусталь. Как стеклянный меч с витиеватой рукояткой. Сила разбивается о камень. Белое море бьется о соленые берега. А альбинос вспоминал быстроногую лошадь и всадника в красном плаще. Он пускает зайчиков зеркалом, а потом погибает в когтях спасенной парнем птицы. Да, все умрут. Memento more. Но только бы не сейчас, пусть даже в глубокой старости! Да, изобретателю было около шестидесяти, а парень повзрослел до сорока с чем-то. Лесли хорошо умел определять возраст по фото, а здесь – просто будущее, картинка будущего. Они поженятся – это жестокая шутка, морок, причуда обстоятельств. Но они, по-видимому, выберут это оба, сами. Лесли не мог себе представить, что он выберет это по своей воле. Как можно выходить замуж за такое чудовище? Тем более, разве он – гей? А ведь да, он самый. Было стыдно. Разве это нормально? – Скажите, я – гей? – наконец спросил парень. – Не знаю, у тебя не было до меня никого. Ты считаешь, что быть геем – плохо? – Д-да. Это как-то странно – любить человека своего пола. – Это нормально, это естественно как то, что ты видишь наше будущее. Да, мы, по-видимому, будем много путешествовать. Нашей вражде придет конец. Раз ты опять увидел кольца – значит, это правда. Я сам не представляю, что когда-нибудь это будет. Это же чушь какая-то… наверное. – Согласен. – Ну что ж, мы поняли, что любим друг друга. Что не хотим покидать друг друга. Я сам все еще не могу прийти в себя и лучше бы снова нажрался, чем констатировал факт, – признался психиатр. – Но ты прав: пора перестать убегать. Я еще смирюсь с этим, но мне нужно время. Дай мне его. – Хорошо. Лесли лег на Рубена, привычно положив голову ему на ключицы. – У в-вас получится вернуть м-машину, – начал убеждать Уизерс. – Я могу еще раз взглянуть в ваше будущее и попытаться увидеть это. – Давай. Лесли снова положил пальцы на виски мужчины и попытался заглянуть в более близкое, а не далекое будущее. Суд. Куча народу, зарисовывают заседание, судья стучит молотком, адвокат исходит слюной, прокурор спорит с ним, но как-то вяло. И все, больше ничего. – Что ты видел? Они сидели, поджав ноги, друг напротив друга. – Видел только суд. Прокурор будто не особенно хотел обвинять вас. Вы точно б-будете судиться. – А я выиграю? – Н-не знаю. – Эх, жаль, что ты только видишь будущее, а повлиять на него не можешь. Скажи, ты бы хотел, чтобы я выиграл и продолжил опыты? Он не сможет его убить. – Если честно, то н-нет. Но я хотел бы, чтобы в-вы еще раз увиделись с машиной. Она вам дорога, как дочь, правда? – Правда. Но я скорее отношусь к ней, как французы относятся к своей стране. Любовница. Но я не могу принести ей то, чего сам так долго хотел. – А сейчас х-хотите? – Не знаю. Она пусть и человечна, но все же машина. Она поймет меня, но не сможет дать мне то, о чем я мечтал долгое время. О, я много писал и думал в ходе опытов. Я не издевался над вами, вы должны меня понять. Да, это трудно осознать, особенно если ты привык к роли жертвы и считаешь, что над людьми экспериментов быть не может по этическим причинам. Резонно, но не для меня. Я хотел управлять мирами, словно бог, пронзить время и пересобрать пространство. Моя мать, кстати, прибила бы меня за богохульство, коль была бы жива. – Но она сдохла, – улыбнулся Лесли. – Ты – воплощение зла. Оба засмеялись. Лесли снова лег на мужчину и обнял его, тот сомкнул руки на талии парня. Скоро… скоро они переедут, и там уж будут отрываться, как умеют. – А почему вы стали психиатром? – вдруг спросил Уизерс. – Мы выбирали специальности, и я решил, что хирург – слишком сложно, да и физиологию человека я не особенно любил изучать. Остались причуды человеческого мозга – вот его физиология интересна. Мозг – самый неизученный орган человеческого тела. Стоило выбрать психиатрию хотя бы ради знакомства с тобой. Ты – совершенство. О, не сильно-то верь мне, когда я так говорю… через минуту я могу сказать совершенно противоположную вещь. Я сам себя не понимаю... На самом деле мне всегда было интересно изучать разум человека. И его безумства, надломы. Теоретически это было привлекательно, а потом и практически. Например, я недавно, в новой для себя больнице слушал шизофреника, который боится фонарей. Уму непостижимо! Он говорил, что фонари бывают женского и мужского пола, но одеваются в одежду противоположного пола, а еще у них лица как блюдца с полосками. Это ли не чудо? А твои рассказы о существах из иного мира, что зовут тебя… кстати, сейчас не зовут? – Н-нет. Перестали. – Думаю, помогла моя машина. Она правда излечивает. Круто будет, если твои друзья тоже преобразятся или получат сверхспособности. Если они вылечатся – я буду только счастлив. Тебе снились странные сны в «Маяке?» – Кровавая река и огромный м-мозг вдалеке, она несла меня к нему, я барахтался в воде и н-не мог… выжить, – поделился Лесли. – Этот сон преследовал м-меня. – Сейчас он тебе не снится? – Н-нет. Но мне снилась эта женщина с паучьими лапами. Снова. Она была красивой, черноволосой, но скалила зубы и бросалась на м-меня. Мне кажется, что я видел в-вашу сестру. У нее были длинные черные волосы? – Да. Мне жаль, что она тебе снится. Ты слишком много видел моего прошлого. Я не хочу тебя травмировать. Надо мной издевались и похуже. Как и над тобой. Спасибо, что понял меня. – Вас з-запирали в подвале, не кормили? – Сидел на хлебе и воде, а то и голодом. Иногда, когда не получалось своровать книги – смотрел в одну точку. Охотился за крысами от безделья. Схватишь этак крысу – а она пищит и вырывается. Я убивал их, а потом препарировал. Долбил башкой об камень. Как же было интересно рассматривать органы! Начал делать это лет в десять. Конечно, все было обнаружено. – Вас н-наказали? – Да, жестоко. Даже не хочу говорить, как. Отец называл меня психом и ублюдком. Спина была – до мяса. Он хотел вырывать мне ногти… Лесли содрогнулся. – Покажете шрамы? – Ты разве не видел мою спину? – Не приглядывался. Рубен подвинул парня, снял футболку и продемонстрировал ему свои шрамы на спине. Они были гигантскими, сливались в одну массу с ожогами. Парень потрогал борозды, прошелся пальцами по страшному полю битвы. – Женщины, с которыми вы спали, что-то говорили о вашей спине? – Я старался ее не показывать, любую попытку спросить пресекал. Кто они такие, чтобы лезть ко мне в душу? – А я? Я – кто? – Иди ко мне. Раньше я говорил «иди сюда», в «Маяке». Согласись, разные тона. Интонации. Смыслы. Альбинос сел, поджав ноги, и обнял своего мучителя сзади, положил подбородок на его плечо. – Я так сильно хочу вас… – И я тебя. Но нам придется подождать. В понедельник я позвоню риелторам, нам подберут квартиру, и уже на следующей неделе мы съедем. У меня на карте много денег. Будем жить безбедно. Особенно в Австрии. То, что я говорил про клинику Святой Терезы – правда. Она одна из самых дорогих в Европе. И именно там я стажировался, когда мне было двадцать девять лет. Герр Айхенвальд любил меня, очень уважал. Тогда ему было пятьдесят шесть, а сейчас…  семьдесят семь. Надеюсь, он сохранил трезвый ум. Я потерял его номер телефона, хотя если попробовать вспомнить… Викториано задумался. Он достал из ящика бумажку и стал что-то чиркать. Он позвонил на получившийся номер. В трубке он услышал голос: «Такого номера не существует». Ошибся на одну цифру? На две? Он попытался подставлять другие цифры – и все без толку. Прошло слишком много лет. Он помнил наизусть первые цифры, а вот последние немного подзабыл. Придется рассчитывать на старика в день, когда они переберутся в Европу. Адрес-то он помнил. Зальцбург – вот город, где располагалась клиника. Маленький уютный австрийский городок с пряничными домиками, рядом с водой, горами. Настоящий рай. В Европе гораздо лучше, чем в Америке, люди более интеллигентные, образование, конечно, не лучше, а такое же отличное, как в штатах, но именно поведение – совсем другое. Американцы в большинстве своем экстраверты, а европейцы – интроверты. Европа – родина Фройда. Здорово было бы побывать в Чехии – стране, где родился великий психоаналитик. Хоть Рубен и не любил его, но все же уважал за то, что он первым стал систематизировать психологическое знание. Крепелин родился в Германии, на его могиле Викториано побывать довелось. Блейлер родился в Швейцарии, на его могилу тоже удалось положить цветов. Великие люди. – Н-не получилось дозвониться? – нарушил тишину альбинос. – К прискорбию моему, я забыл последние цифры его номера. Телефон, конечно, остался в «Мобиусе». Хорошо, что мы все же сбежали оттуда. Иначе убили бы и меня, и тебя. И никто бы нас не нашел. Хватились, но не дотянулись бы. – Сколько у вас контактов в телефоне? – Не ожидал такого вопроса. Тридцать пять, в основном коллеги. Пациенты мне звонить не посмели бы. Кроме, может быть, Мэделин Уилсон, но она не получила моего номера. Одиозная личность. Да, я ее трахнул, но не более. Она еще и возмущалась, хотя я сказал: «Смотри не пожалей». Я ее предупреждал. Демиза получила мой номер, но сомневаюсь, что еще раз позвонит, да и пошла она в задницу. – А эта Мэделин почему возмущалась? – Потому, что я назвал ее шалавой и сказал, чтобы убиралась в палату. – Я ее п-помню, – вдруг осенило Лесли. – Такая девушка с темно-русыми волосами до плеч, родинкой на щеке и длинными ногтями? – Она самая, – согласился Рубен. – Разбила мне пепельницу, устроила истерику. – Вы с ней, наверное, жестоко обо-шлись? – Ровно настолько, насколько она заслуживала, – заметил психиатр. – Я же говорю, что вы злой, – проворчал парень. – Сейчас я уйду от греха п-подальше. – Останься. Ее я не любил, а тебя – люблю. Они образовали живой клубок. Рубен гладил альбиноса по голове, по спине… – Может быть, ты что-то еще хочешь спросить, мой хороший? – мягко произнес бывший ученый. – Я п-подумаю. Поцелуй – как прикосновение капель теплого дождя к губам. Принятие. Это же самое важное в психотерапии? Понять, что это твоя судьба, смириться, стремиться к высшему, и что там говорил Ницше, что говорили стоики? Они говорили и о том, что стоит принять даже собственные несчастья. Даже ужасное, гиблое прошлое. Даже картину будущего, где их соединяет нечто большее, чем любовь. Люди, сочетающиеся браком, верят, что будут вместе всю жизнь, до глубокой старости. Рубен даже готов был согласиться с видением альбиноса. Может быть, когда-нибудь он и решится. Таких чувств у него еще не было. Хочется бросить все, все отрицать, но хватит уже бежать из дома. Их дома. С тремя кошками. С панорамными окнами. В Зальцбурге или в Вене. Или еще где-нибудь, к примеру Клагенфурт, Грац или Вельс. Нет, все же лучше рядом с клиникой. Это обманчивая свобода, потому что она настает только после суда, если он вообще состоится. А что, если его посадят за эксперименты над людьми? Страшнее тюрьмы ничего быть не может. Да и как судиться с корпорацией такого масштаба? Думаешь, они не подкупят судей? Думаешь, не заплатят прокурору? Прокурор… а это мысль! Агаповы обещали помогать во всем, что бы ни случилось. Окружной суд – один, Владимир точно будет вести диалог с его адвокатом. Вялое сопротивление… Уизерс увидел то, что будет. Его способности несомненны. А что, если Рубен сам подаст заявление в суд на «Мобиус?» Нет. Это как идти на медведя с рогатиной. Но как тогда отсудить машину? Стоит, наверное, просто разоблачить Хименеса, а уж там как-нибудь само пойдет. Они с испанцем окажутся на скамье подсудимых оба. В городе будут показывать на них пальцами, они станут persona non grata. Везде, во всем мире узнают об этом процессе. И как тогда Айхенвальд согласится дать ему работу? Дерьмо… голова уже сломалась… – М-может в-вы и проиграете суд, но разоблачить второго доктора сможете. Вы так хотя-бы н-немного отомстите, – сказал Лесли. – Спасибо тебе, цветочек. Мне поможет новый знакомый – прокурор Агапов. Я вылечил его жену. Я был у них в гостях. Владимир обещал мне любую помощь. – Тем л-лучше! – обрадовался парень. – А прокурор что делает? – Обвиняет подсудимого, приводит доказательства его вины. Но раз уж мы с Хименесом вели эксперимент вдвоем – будем делить одну камеру. Несносный говнюк. – В вашем б-будущем н-нет тюрьмы! – возразил альбинос. – Значит, я не проиграю. Твои способности, кстати, спасли меня от нового витка депрессии. Ты – мое золото. Викториано прижал парня к себе.