Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Небо благословит нас,

Примет в свои объятья.

Нас обмоют святой водой,

Передадут огню и ветру.

(Biopsyhoz – Пепел).

Любовь к другому, не знающая собственных бездн, становится тюрьмой для двоих. Важно пройти через «объятия с тьмой» - добровольно нырнуть в ночной океан своей души, найти там затонувшие корабли старых ран, страхов и обид, и поднять их на свет, чтобы они перестали тянуть на дно вас и вашего партнера.

(Ксения Либерман LIBER XV).

Грегори довез Рубена и Лесли до квартиры, в которой те жили. Они вышли из машины, попрощались с Маршем, поднялись на лифте и открыли дверь домой. Сначала оба молчали. Викториано переваривал то, что произошло, ему было страшно. Суд, тюрьма… полный конец всей жизни и карьеры, потеря которой равносильна смерти. А что, если и правда пожизненное? – О чем вы думаете? Рубен тяжело вздохнул. – То, что ты сказал Хименесу – правда? – Вы хотите со мной сыграть? Викториано улыбнулся. – Даже после того, что сказал, будешь называть меня на «вы?» Никто тебя за язык не тянул меня защищать. Ты мог бы броситься к отцу Аманды и заплакать, заорать на комиссию, что тебя держат силой… Дать мне по лицу, поддержать родителей подопытных… но ты этого не сделал. Кто ты такой? Оба засмеялись. – Я бы не дал в-вам по лицу. Кроме в-вас у меня н-никого нет. – Раньше тебе не мешало ничто делать это, – заметил мужчина. – П-простите. И еще мне кажется, что в-вы думаете не о том, что я сказал, а о том, что сядете в тюрьму. Мои способности меня никогда не подводили. Будьте увереннее в себе. – Точно не сяду? Вопрос прозвучал до идиотизма по-детски. – Точно. – Но я и не выиграю. Против меня – серьезные обвинения. Доказательства. Получу условное? Возможно. Но по такому обвинению разве дают условный срок? Все будут с пеной у рта требовать у присяжных самого сурового наказания. Надеюсь, что присяжные будут благоразумны. Двенадцать голосов. Двенадцать человек. Большинство – за условное. Но как, скажи на милость, за такое могут дать условное? Еще раз спрашиваю. Мне уже не разрешат работать по специальности. Как и Льюису, и Деборе, и Джону, и Хименесу. – Он будет изнасилован в задницу и сдохнет в тюрьме, – выдал альбинос с коварной улыбкой. Его потрепали по щеке. – Это я тебя научил? – усмехнулся Рубен. – Научил плохому? Я совратил тебя, ромашка, и не только сексуально. Хименес прав насчет того, что я психопат. А ты сказал, что я умею любить. Я свободен от стереотипов относительно собственного расстройства. Я понял, что чувствую. Ну, почти. Главное то, что мне важна близость с тобой. А уж какого она характера – плевал я с высокой колокольни. Давай спать. – А секс? – Хочешь секс? Давай завтра, я без сил. Дождешься меня вечером – и все будет. Они легли спать, точнее, упали на подушки и сразу же заснули, оба. Утром Викториано оставил альбиноса спать, осторожно слез с кровати, чтобы не разбудить. Он собрался на работу, вышел, дошел до газетного киоска. Людей на улице было полно, и они как-то странно на него озирались. Рубен купил свежую газету и стал читать ее на пути в клинику. На первой полосе красовались Марсело, Рубен, Дебора, Джон и Льюис под громким заголовком: «Вера в психиатрию подорвана по всей Америке: пятеро ученых проводили опыты над людьми». Под фото было написано: «Во вторник наш штат и всю страну потрясла ужасная новость: наши земляки – преподаватель медицинского университета мистер Хименес и его студент мистер Викториано, который был почетным гражданином города, вступили в сговор и насильно увезли в Айдахо всех пациентов небезызвестной клиники “Маяк”, держали в плену и проводили античеловеческие опыты с их сознаниями. Они пытались создать машину, объединяющую сознания несчастных пациентов. Пациенты видели страшные вещи, большинство погибло в результате эксперимента, а двое выживших – мистер Левандовский и мисс Филипс – получили серьезные психические травмы. На презентации был оспорен факт, что подопытные были добровольцами. Двое создателей сражались друг с другом за изобретение, мистер Викториано выиграл. Это его изобретение и его ответственность за чужие жизни. Но мистер Хименес тоже нечист на руку: подопытные начали массово умирать именно тогда, когда он вытеснил своего коллегу и взялся за опыты. Мы не знаем, что произошло между учеными, но есть ощущение, что они не поделили гонорар. Журналисты взяли интервью у выживших жертв злосчастного эксперимента, а также у родителей погибших подопытных. Состоится крупный процесс. Мэр Кримсон-сити Дональд Прайс объявляет траур по всей стране». Лица на фото были растерянными и испуганными, и только Рубен улыбался. Хорошо написано, все чин по чину. Журналисты Кримсон-пост – профессионалы. Насчет суда ошибиться нельзя: он, разумеется, будет. И будет пятеро обвиняемых. Да, крупный процесс. Крупный. Серьезный. Работа, статус, деньги под угрозой! Отчаяние брало за шиворот, на сердце скребли кошки. Нужно понять, не уволили ли его. А для этого нужно доехать до работы. Он чуть не пропустил свою остановку и устремился быстрым шагом в клинику. Ему никто не подал руки. Коллеги сухо здоровались, перешептывались. Рубен зашел в кабинет начальника, чтобы узнать, уволен он или еще нет. С этим вопросом он и обратился к Йену Риджвику. Риджвик сидел и ковырял отчеты работников, чесал затылок. На лучшего работника клиники он обратил внимание. – Н-да, натворили вы делов, «доктор Гласс», – проворчал Йен. – Я не увольняю вас, просто буду наблюдать пристальнее. Читали утреннюю газету? – Читал. – И как? Хорошо написано? А что за место в Айдахо, где вы проводили свои опыты? – Я не знаю, но рядом каньоны и везде пустынно, недалеко лес. Это бункер, часть которого возвышается над землей. Меня завербовал сам хозяин бункера. Он увидел во мне перспективу, а его подхалим-оккультист избрал пророком. Да, звучит как бред, но поверьте, это правда. Он – профессиональный НЛП-программист, я отдавал себе отчет лишь отчасти. Это будет главный аргумент моего адвоката. – Да, влипли вы по-крупному… – вздохнул Риджвик. – Вы – ценнейший работник, поэтому я не могу выгнать вас просто так. Я выступлю свидетелем защиты. А еще обратитесь к Агапову, жену которого вы выписали, настоятельно рекомендую. Он – прокурор окружного суда. Вы же с ним подружились? – Подружился. Он обещал мне любую помощь. – Ну и отлично. Идите, работайте, я вас не уволю. Рубен вздохнул с облегчением. Он отправился к себе в кабинет и решил позвонить Владимиру. Набрал номер. Владимир снял трубку. – Мистер Викториано? – послышался его голос. – Эм-м… Да, это я… – Я знаю, зачем вы звоните, – перебил прокурор. – Не понимаю, зачем вам фальшивое имя, но я помогу. Полагаю, секретная организация? Вы скрывались? Я не могу делать свою работу плохо, но все же дам вашему адвокату выиграть. Мой главный аргумент и так понятен. К вам применяли техники воздействия при вербовке? – Да, скрывался. Техники применяли. – Держитесь этого. Я обещаю помочь, вы спасли мою жену. Думали, я откажу? – Признаться, думал, – сказал психиатр. – Полагал, что вы пошлете меня куда подальше. – Ну вот и зря. – По голосу было слышно, что его обладатель улыбался. – Я буду дерзок: это мой стиль. Но ваш адвокат будет сильнее. Я дам вам номер конторы Ноа Хейза, он не уступит мне в дерзости. Его услуги недешевые, мягко говоря. У вас есть двадцать тысяч? – Я коплю на переезд из США. Но потратиться смогу. – Хорошо. Моя жена была безутешна, горько страдала, а я не мог найти себе места и хотел покончить со всем этим, умереть, сдаться… меня тоже надо было лечить. И вы наконец помогли нам. Я не могу оставаться в стороне, если друзьям угрожает беда. Вы не сядете за решетку, я надеюсь. Присяжные должны решить так, хотя… не обещаю. Но мы попробуем. Что же до ваших коллег, то я не знаю. – Я бы поборолся за миссис Гарсиа, мистера Моро и мистера Ричмонда. Мистера Хименеса, как вы понимаете, лучше посадить. – Понимаю: именно во время его опытов погибло большинство ваших пациентов – это аргумент. Вы, конечно, тоже не белый и не пушистый, но мне все равно. Я обещаю помочь, но и вы не угасайте. Боритесь, прошу! – Спасибо, вы спасаете мою шкуру, – сказал Викториано. – Вы не должны этого делать, вы – обвинитель. – Я – ваш друг, – урезонил его прокурор. – Вам не место в тюрьме. Думаю, что вы потеряете свободу только условно, я сделаю так, чтобы это осуществилось. Правда, это практически невозможно, присяжные могут решить иначе. Я еще попробую добиться, чтобы вы не потеряли работу: вы – гениальный врач! Наукой вам заниматься запретят, но врачебное дело, конечно… сами понимаете, как важно. Соберите всех вылеченных пациентов, чтобы они выступали свидетелями защиты. Вам это не повредит. Сохранение работы – первейшее дело. – Спасибо огромное… даже не знаю, как вас отблагодарить… – Вы меня уже отблагодарили выздоровлением жены. Джулия счастлива, а я – вместе с ней. До встречи в суде, как бы это жутко ни звучало! – До встречи, мистер Агапов. Рубен положил трубку. Его не посадят! Агапов поможет! Боже, какое облегчение, какая радость!! Лесли был прав. Способности не подвели. Волнение и ужас сняло, желудок перестал сворачиваться в узел. Большая удача – вылечить жену прокурора! Впрочем, не могло быть иначе: в своем профессионализме бывший ученый был уверен. Двадцать тысяч долларов – вот сколько стоят услуги мистера Хейза. Да, недешево. Кошелек сильно утончится. Пришла смс с номером Хейза. Рубен пообщался с несколькими пациентами, подумал над терапией и позвонил в контору Ноа. – Адвокат Хейз. Чем могу быть полезен? – Добрый день, мистер Хейз. Меня зовут Рубен Викториано, и я бы хотел воспользоваться вашими услугами. Вы читали газету? – Ну что ж, я читал, – ответил адвокат. – Я готов вас защитить, а вы готовы мне заплатить. Я прав? – Совершенно верно. – Мои услуги стоят двадцать тысяч долларов. Дело не безнадежное, я выстрою аргументы в вашу защиту. Я работал и с более сложными делами. Готовы сотрудничать, я полагаю? – Разумеется. – Завтра утром подъедете в контору, она находится на Второй авеню, дом два. Восемнадцатый этаж, домофон – 567. Я буду вас ждать. – Всенепременно. Ноа положил трубку. Все складывается как нельзя лучше. Кошки перестали царапать душу, им подстригли когти. Человек, сам зашивший себе рану на ритуале и поставивший укол трифармина, сыграв в русскую рулетку, нигде не пропадет. Лесли проснулся, почесал вихры. На часах было полпервого. Ну и соня, – сказал бы доктор Гласс. Парень встал, заправил кровать, которая, к слову, была одна на двоих, отправился чистить зубы, а потом есть. Ну и жесть была вчера! Большая сцена в атриуме большого здания, куча народу, все разодетые, а главное – встреча с друзьями: Аманда и Ян были рады его видеть и, разумеется, пребывали в шоке. Но теперь как-то даже не хотелось общаться с ними: мир парня сузился до двух странных людей, которые больше не причиняют друг другу боли, и одним из этих людей был он сам, другим – его доктор. Разве теперь он оценивал его поступки с точки зрения справедливости? Правда, кто его дернул защищать своего доктора? Он сделал это по своей воле. Это уже не наваждение, это факт. И ни одного аргумента против. Никогда бы не дал по лицу, не показал средний палец, не грохнул дверью, но, конечно, до сих пор побаивался. Да и грохать нечем: квартира однокомнатная. Можно, конечно, спрятаться в туалете или ванной, но необходимость отпала. Сама собой, как рудимент. Прятаться от себя не нужно, и твой доктор это знает. Хотя он сам годами это делал, маскировался. Он умолял сохранить все это в тайне, и Лесли выполнял. А кому рассказывать? И зачем? Почему же не хочется общаться с Яном и Амандой? Они даже не обменялись парой слов. Аманда только наорала на него с претензией, мол, почему он помогает своему мучителю. Она ничего не понимает. Он хрупкий, на самом деле именно это и скрывал. В душе – пустота, в мире – чернота, в сознании – клетка. Лесли лечил своего врача. Как же звучит нелепо! Но это очередной факт. Доктор Гласс был на грани сумасшествия. «Я признаюсь тебе, что болен сам». Это непреложная истина. Со всеми психиатрами так? Этот Квентин Адамс тоже сумасшедший. Даже инопланетяне, исподтишка наблюдающие за землянами, уже сошли с ума. Лесли верил, что существуют пришельцы и что они наблюдают за людьми. «Значит ты считаешь, что существуют инопланетяне?» «Считаю». «А как они выглядят?» «Как многорукие скелеты с седыми волосами». «Чем они занимаются на своих планетах?» «Выращивают стеклянные деревья, молятся». «Что им нужно от нас, землян?» «Изучают». Парень внезапно вспомнил этот разговор в «Маяке». Доктор Гласс с большим любопытством расспрашивал его. Любопытство как к игрушке, занятному зверьку? Потом его спросили, не их ли он слышит, когда говорит, что его зовут, и он ответил: да, возможно. Но уже никто не зовет: лекарства стали помогать. Ему долго не могли подобрать препараты, но теперь все было отлично. А Рубен рассказывал коллегам, что никогда такого еще не видел. «Ты – мой, моя экзотика». «Мой мальчик, моя болезнь». Лесли прошибло возбуждение. Он пошел в ванную, разделся до гола. Тело покрывали небольшие синяки, особенно много было на ребрах и руках. Это он их оставляет. «Иди ко мне». Уже не хочется плюнуть, уже не хочется сбежать. Хочется идти на свет той лампы, что моргала в кабинете доктора Викториано своим единственным глазом, на свет бешеного фонаря в палевом небе. Хочется оставить блестящий заусенец в покое. Парень посмотрел на свои пальцы – и обнаружил, что ни одного обгрызенного нет. Значит, он уже не нервничает. Дали покрывали тело синяками, сгибали пальцы, обвивали вокруг члена, двигали ими, словно марионетками. Это не он, это – дали. А дали рушатся к нам.* Пересобрать сознание, оставить щелку для ключа. Ключ – единственный в своем экземпляре, им открывается только дверь в сердце психопата. Обычное, человеческое, четырехкамерное, качает кровь. Нет, одна камера заполнена перламутровой водой из той самой реки; если нырнуть – утонешь. Пороги разобьют твое тело, вонзят в тебя острый привкус ясности. Ясно все? Только гало над головами двоих, несущее свет. От кристалликов льда отражаются лучи. Это и есть надежда на отражение чувств?    «Тебе самому не противно якшаться с нарциссом? Он же чертов психопат!» Какая разница? Вернись домой и живи? А что, если дом в Европе? Вечером альбинос сидел и играл в планшет, а ближе к пяти тридцати уже весь извелся от ожидания. У них сегодня будет это. И нужно попросить никогда больше не называть его ромашкой. Скрип ключа в замке… Лесли подскочил на месте. Он хотел тут же похвастаться, что перемыл всю квартиру. Подлетел к Викториано, но остановился в полшага от него. Не решился обнять первым. Зачем он вчера это сделал?.. – Ну что, как ты тут без меня? – П-перемыл всю квартиру, – похвалился парень. – Молодец. У меня отличные новости, – сказал Рубен, снимая обувь. – Прокурор рекомендовал крутого адвоката! Меня не посадят! Викториано пересказал все разговоры с людьми, решающими его судьбу, что были сегодня. – Главное, что вас не п-посадят, – обрадовался Лесли. Рубен снял куртку и отправился в ванную мыть руки. Парень ждал его, сидя на кровати. Мужчина вернулся, подошел и сел рядом. – Нужно было ждать меня без одежды. Альбинос хихикнул. Порталы – это гало, только приоткрывающее дали. Туда, где никто не был. Туда бежать, где ждет тепло. Так ли он смел? Тело говорило, что смел, отважен, как скаут. Только перочинного ножа и веревки не нужно: скалы раздвигаются сами собой, дорога тянется ровно, без извилин, словно на «Долгой прогулке».** – Я поем, а потом приступлю к реализации твоих желаний, – сверкнул глазами психиатр. Ушел на кухню разогреть еды. Уизерс не мог усидеть на месте и вошел на кухню, сел за стол рядом с Рубеном. – То есть прокурор порекомендовал адвоката? Уму н-непостижимо! – восторгался альбинос. – Почему? Я вылечил его жену. Я говорил? Можно сказать, баш на баш. Я спас его жизнь, а он теперь даст Ноа Хейзу выиграть. Завтра еду к Хейзу в офис, отпросился у начальника. Я в руках этих двух людей, оба настроены защитить меня. А я, дурак, думал, что Агапов пошлет меня на хрен! Лесли улыбался. Они тоже спасли друг друга. – Я хочу к вам. – Подожди, я схожу в душ. Иди пока в комнату. Парень послушно встал со стула, зашел в комнату и разделся, лег под одеяло. Под звуки плещущейся в ванной воды он представлял, каково там – в Австрии. Викториано вышел из душа нагишом и ему было на все плевать. Он лег на кровать и притянул парня к себе. Он искал взгляда альбиноса, но тот по привычке прятал глаза. – Посмотри на меня. Лесли открыл глаза и посмотрел на Рубена. – Они не предатели? Опять вопрос, недостойный взрослого человека. – В вашем будущем нет тюрьмы. Свет ясный, он не слепит. – Хорошо, я тебе верю. Она одарила тебя, а я доверяю ей как себе. Викториано вовлек парня в поцелуй, чуть не покусал его. Пробудить в чудовище доверие? Нелегко, но возможно. Кому еще поручать свои сомнения? Машина не достанется никому. Придется ее уничтожить? Это уж как присяжные решат. Больно бросать свою девочку, больно вредить ее сердцу, разбивать его. Костяной храм падет, черное солнце скроется за пепельным туманом. Нет. Нельзя уничтожать ее, она – сверхъестественное, лучезарное чудо! – Что с вами? – Они могут заставить меня ее уничтожить. А ведь она лучше любого человека… – Даже лучше м-меня? Рубен тяжело вздохнул. – Она – машина, механизм. Ты хорош по-своему, она – по-своему. – Вы л-любите ее? – Люблю. Но и тебя – тоже. Ты что, ревнуешь? Лесли покраснел. Нежно заправили прядь за ухо, провели большим пальцем по нижней губе, поцеловали снова. Потом в шею, в ключицу, в плечо. Лед исходил трещинами, талая вода лилась из облаков. Парень впервые сам поцеловал Рубена в шею, долго, медленно, гладил ее с другой стороны. Изъеденная ожогами ладонь легла на пальцы альбиноса, ласково сжала их. – Мой хороший… И тут на парня накатило плохое предчувствие. Способности… они могли и подвести. Это же такое серьезное преступление… а что если дадут пятнадцать, двадцать, двадцать пять лет, а его, Лесли, отправят в социальный дом? Страшно… по щеке покатилась слеза, парень всхлипнул. – Что с тобой? – Мне страшно… в-вас посадят… – Ты же полчаса назад говорил, что не посадят, м? Посмотри в мое будущее еще раз. Лесли положил пальцы на виски психиатра и прислушался к своим мыслям, приготовился увидеть что-нибудь. Он увидел, что Дебора, Джон, Льюис и Рубен в запертом помещении, о чем-то общаются. Что это за помещение? Не камера ли? Безликие стены, простые кровати… парень в ужасе прекратил сеанс. – Что ты видел? – Закрытое помещение, вы в нем вчетвером… В-вас посадят!!! – Это может быть камера в участке. Почему тогда раньше ты видел иное? – Потому, что я хотел видеть иное. – Тогда нам нужно наиграться как следует: за такое преступление могут посадить надолго. Будешь меня навещать? – Конечно. О, господи… Лесли залился слезами. – Ш-ш-ш-ш-ш… это не так страшно. – Н-но если н-н-надолго?! – всхлипнул альбинос. – Ничего не поделать, – вздохнул психиатр. – Я буду думать о тебе каждый день с утра до вечера. Буду ждать сколько угодно. Мне могут дать двадцать лет, а то и больше. Присяжным и судье решать, а не адвокату и не прокурору. Судья тоже будет на стороне пострадавших. Думаешь, все так легко в этой жизни? Будешь в социальном доме. Мне будет шестьдесят, а тебе – сорок шесть. Тогда и улетим в Австрию. – Не говорите так!!! – вскрикнул парень. – Как в-вы м-можете?! – Успокойся, живо, – сощурился Рубен. – Скажи вот что: ты видел кольцо на своей руке. На руке были морщины? Я в твоем видении был стар? – Н-нет. – Значит, возможно, меня отпустят условно-досрочно. Будем надеяться. О, давай прекратим говорить об этом. Я не знаю, когда состоится суд. Давай просто проведем эти дни друг с другом. Я буду делать все, чтобы ты их запомнил. Не плачь, пожалуйста. Не надо… Лесли сжал изобретателя в объятиях со всей силой, на какую был способен, уткнулся мокрыми глазами ему в шею. Они сплелись конечностями, Лесли был безутешен. – Т-с-с-с… тише, цветочек. Я сам виноват. Моя мечта загонит меня в тюрьму. Лучше бы я никогда не придумал этой машины, никогда не попал в корпорацию, просто сидел бы в «Маяке»… – задумчиво протянул бывший ученый. – Но тогда в-вы бы н-не полюбили меня, – всхлипнув, ответил Уизерс. – Неизвестно. Может быть, я бы забирал тебя вечерами к себе домой. Никто бы не посмел ничего мне сказать. Представь, что я везу тебя на своем «Мерседесе», мы заходим в мой дом, поднимаемся на второй этаж, я приковываю тебя к кровати наручниками и трахаю… вкусно, правда? И твоя карта показала бы, что ты меня хочешь. Я все же догадался намного позже. Если бы можно было вернуться назад… В клинике я бы никогда не велел связать тебя, даже если бы ты устраивал дебоши, я бы подобрал терапию гораздо быстрее… ты – самый сложный мой пациент. Даже моей грамотности не хватило, все эти годы я экспериментировал над тобой. Сможешь когда-нибудь меня простить? – Уже п-простил. Сейчас в-все х-хорошо. Поцелуйте меня, пожалуйста. Рубен выполнил просьбу, гладил руки, плечи, спину, рисовал на ней зимние узоры. А вдруг предстоящие выходные – их последние выходные перед заключением под стражу? Хочется растянуть, хочется до поздней ночи, оторваться в последний раз… Викториано рвано поцеловал парня в ямку между носом и ртом, в ухо, в бровь… медленно ласкал соски, оставлял вокруг них мокрые дорожки, осторожно сжимал член и очень, очень неспешно двигал рукой. Лесли дрожал, открыв рот, поскольку меняли скорость; ему не давали кончить полчаса. Но когда он кончил – чуть не зазвенело в ушах. Ощущалось, что это и правда скоро кончится. В Америке повестки в суд приходят довольно быстро. Еще нужно обзвонить всех, чтобы стали свидетелями защиты. Долгий, страстный поцелуй, болезненный, словно перед смертью. Палец скользнул в задницу, губы впились в шею. Хотелось откусить кусочек, насладиться плотью, экзотической, словно мясо змеи. «Как я раньше не видел…»  И не увидел бы, если бы не «Мобиус», не машина, не то путешествие вдвоем к сердцу, которое передало парню информацию, что он принадлежит создателю, изобретателю, богу во плоти, безумному, беспощадному и такому… ласковому? Все началось там, в костяном храме. Поцелуй как передача силы. Настоящий поцелуй, говорил он тогда, нужно заслужить. – Поцелуй меня еще раз в шею, это что-то новенькое и очень будоражит. Лесли целовал мужчину в шею, долго, гладил по спине… Второй палец скользнул в анальный проход. Уже не больно, уже не страшно. Поворачивают, хрипло дышат в затылок, облизывают ушную раковину, впиваются губами в плечо, шею, собирают губами волосы. Входят, предусмотрев защиту, всхлипывают, начинают двигаться, хватают за руки, сжимая их, а потом за волосы, но, будто извиняясь, выходят и целуют в руки, в затылок, потом снова входят, на лице уже страдание и боль, словно при пытках, рот открыт, мокрая дорожка течет из него. Мужчина сглатывает, вытирает рот рукой, продолжает двигаться… он держится час, чтобы не кончить, чтобы доставить своей экзотике удовольствие с ноткой перфекционизма, хочет угодить своему сокровищу, своему идолу, своему самому сложному пациенту. Рубен кончает, глаза щиплет, и на них наворачиваются слезы. Он падает на подушки и вытирает глаза. – Вы плачете? – Нет, тебе кажется. – Врете. – Вру. От поцелуев уже задыхаешься, от объятий болят ребра. Сердце Рубена разрывается от боли. А что, если и правда двадцать лет? Двадцать лет видеть только через стекло, слышать голос в трубке тюремного телефона, не иметь возможности хотя бы взять за руку… Рука без морщин. Значит, условно-досрочно. Лет пять-семь, может быть, восемь… примерное поведение, помощь персоналу, тюремная работа. Потом сразу рвануть в Австрию и сделать ему предложение. Нет, лучше не торопиться… Лучше просто быть вдвоем, снять дом или квартиру, завести кошек. Они лежали, обнявшись, около часа. – Давайте еще, пожалуйста! Я ощущаю, что это наш последний раз, – сказал альбинос. – Еще выходные остаются, суд, наверное, будет в понедельник; я так думаю, хоть я и не провидец, а псионик. Умоляю не плакать в зале суда, но тебя точно прорвет. Не показывай этим мразям свою слабость. Показывай ее только мне, а я тебе – свою. Мы должны это выдержать. Пройдут годы – а мы будем вместе. Я не дам никому причинить тебе боль. Лесли расплакался, сжимая Рубена в объятиях. – Т-с-с-с… потрогай меня. Увидишь, как я перебираю руками в воздухе. Забавно, правда? Парень сомкнул руку на члене, стал двигать ею. А потом… внезапно потянулся к органу губами. – Ты хочешь сделать это? Давай научу. Викториано стал инструктировать парня, тот постарался все запомнить. Он вобрал член в рот и стал двигать головой. Сначала не получалось, но его действиями управляли, так что через час стало выходить. Руки всплескивали в воздухе, ложились на лицо, словно защищая от солнца, горячего, как электрический прибор. Золотые лучи, закатное небо, податливый песок. Боль обволакивают облака, тянут на себя, впитывают, как жидкий яд, раздаривают пульсарам. Хочется вот так бесконечно, каждый день и подолгу, хочется завернуться в одеяло и слиться друг с другом в единое тело, организм-гибрид, биологическое оружие. Хочется выпить его слезы, чтобы они смешались с кровью, чтобы кровь неслась по сосудам быстрее, попадала в мозг, который расцветал бы кораллами. Лесли помогал себе рукой, но Рубен все равно не кончил даже спустя время. Лесли расстроился. – Не вини себя, ты еще учишься. Давай рукой. Альбинос стал ласкать рукой, и наконец психиатра накрыл оргазм. Уизерс лег спиной к Викториано, тот прижал его спину к своему животу и переплел их пальцы. – Меня точно посадят, что бы ни говорил Агапов. За такое преступление… главное, чтобы тюрьма была хорошей. Чтобы можно было читать книги. Чтобы кормили сносно. А ты подружишься с кем-нибудь в социальном доме. Или, может быть, ты сможешь жить один? – Н-не смогу. – Тогда за тобой будут ухаживать. У тебя будет медсестра, которая в случае чего сможет поставить лоразепам. У тебя будут веселые соседи. Вы будете лепить, плести из бисера, играть в настольные игры. Будут еще Лиды и Хикари. Давай, назови меня на «ты». – Я не хочу, чтобы т-т-т-т-ты был в тюрьме! Я убью себя! – Не смей. Даже не вздумай! – зло прошипел Викториано. – Меня освободят, и мы снова будем вместе. Будешь навещать меня пока я там. Будем общаться по тюремному телефону. Ты будешь рассказывать, как у тебя дела, что делал сегодня, а я буду рассказывать, что читаю, сюжет книги, то, как мы общаемся с Льюисом, Деборой и Джоном. – И как насилуют этого козла Хименеса! – сверкнул глазами Лесли. Рубен улыбнулся и зарылся носом в платиновые вихры, втянул носом запах шампуня. Лесли повернулся к нему лицом, они поцеловались снова. Рука опять была на члене, прослеживала каждый бугорок. Парень запрокидывал голову и выл от удовольствия. Он излился, теплое семя оказалось в изъеденной ожогами руке. Потом Рубен положил ноги парня на свои плечи, но тот резко развернулся и попытался соскочить с кровати. – Ты чего, цветочек? – М-мне было н-неприятно! – Сейчас не будет. Обещаю. Он вошел в альбиноса, тот приготовился к боли и сжал зубы. – Не надо так, мой хороший. Если прямо боишься – давай не будем. – Н-н-нет, я готов.  Изобретатель продолжил. Сначала было неприятно, но потом хорошо. – Смотри на меня, когда я тебя трахаю. Лесли открыл глаза, поймал взгляд психиатра. Тот открыл рот, закрыл его, запрокинул голову, потом снова стал буровить взглядом. С каждым толчком выражение лица его менялось, становилось все более измученным, страдальческим. Прошло полтора часа, так хотелось уже ускориться и кончить, но нельзя… надо сделать приятнее, ощущать невыносимо сладко. Волосы липли ко лбу мужчины, руки и плечи уже отваливались, но он продолжал. «Во мне уже ничего нет». Оказалось, что есть. Есть и всегда было, только спрятанное в шкатулке, к которой подбирать ключ – страшное испытание. Но альбинос нашел ключ, открыл ящик Пандоры и погрузился туда, в этот канзасский смерч, который засвистел в ушах. И дом понесся, ведомый ураганом, в страну Оз, где есть один гениальный волшебник, которому не хватало смелости, как тому самому Льву. Он изобрел микстуру для храбрости, но подарил ее, не продегустировав сам. Он ощутил смелость показать свое истинное лицо, понять, что это не смертельно, это – не дуэль, не dance macabre. Зеркало разбилось и перестало показывать прекрасного юношу, смотрящего в него до бесконечности, а затем превращающегося в цветок. Зеркальная вода не поглотила его, не довела до сумасшествия. Она оказалась теплой, прозрачной, показала дно, где была цветная галька. Рубен не мог уже терпеть и ускорился, а потом кончил, сразу же упав на подушки и сняв презерватив. Как чудесно, словно магия… только волшебник обязательно будет наказан за свою микстуру. Парень лег на Викториано, пристроился на его груди. Долли не накажет его, Долли будет звонить по тюремному телефону и рассказывать, каких зверьков сделала из бисера. – Ты сделал из меня человека, Лесли. Именно ты, никто другой. Оказывается, я умею любить, это настоящее открытие. Моя личность словно очистилась от всего того, что ее марало. Ты защитил меня на презентации, а значит не бросишь никогда. Правда? – Правда. Я не смогу б-без вас, я… Лесли опять расплакался. – Не реви, заколебал. Я не могу видеть твои слезы. Я сам во всем виноват и понесу наказание. Ты выдержишь. Мы сможем ждать сколько угодно. Ты сможешь навещать меня. Ты же не лишаешься меня навсегда, правильно? – П-правильно, н-но… – Никаких «но». – А как же Австрия? Кошки? – Будут тебе и Австрия, и кошки. Мы должны через это пройти. Если мой адвокат был раньше полицейским, он сможет воспользоваться своими связями, и меня отпустят условно-досрочно. Посижу несколько лет, а потом – домой. Кстати, если Марши захотят взять тебя на попечение – тем лучше. Если нет – интернат. А ну живо прекрати реветь! Слышишь? Лесли всхлипнул, спрятал лицо, уткнувшись мокрыми глазами в горячую шею. В пятницу, субботу и воскресенье они проводили в кровати часы, иногда просто прислонившись друг к другу, завернувшись в одеяло как в кокон... Который не спасет от беды.       *Цитата моего любимого поэта Пауля Целана. **Обожаемое мной произведение Стивена Кинга.