Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Отпусти меня, у меня внутри Будут биться птицы, ты на них смотри Отпусти меня, я не повернусь Отпусти меня, я больше не вернусь

(Линда – Отпусти меня).

Разорви меня на тысячу звёзд Унеси меня за сотни ночей Но оставь на память лишь капельки слёз Ослепи меня!

(Roman Rain – Глаза Ангела).

То, что оба предчувствовали, в точности сбылось: суд состоялся в понедельник в девять утра. Судья по имени Линн Гровер еще не уселась на свое место, двенадцать присяжных заседателей – еще не разместились на своих. Рубен, разумеется, в четверг успел пообщаться со своим адвокатом, который и правда оказался бывшим полицейским и обещал если что выпустить его по УДО; Ноа был худощавым пятидесятилетним мужчиной с седоватыми волосами и короткой бородой, одетый с иголочки (в дорогой костюм-тройку винного цвета). Он сказал, что сможет выстроить аргументы за эти дни, выстроил, и вот все собрались в зале окружного суда. Викториано также успел позвонить в «Свободный лес» и узнать контакты пациентов, обзвонил всех, и все согласились выступить свидетелями защиты. Пациенты «Спасения» тоже согласились защитить своего доктора. Приехали Грегори и Кэрри, Риджвик и сам Броуди из Айдахо, а также неожиданно присоединилась Мариэтта Эджком, которая все еще чувствовала глубокую признательность за кветиапин и в целом за все лечение. Она была одета в кашемировое платье со странной брошью, но обычной эксцентричности в образе художницы на этот раз не было, рыжие волосы ее были заплетены в конский хвост, скулы красиво выделялись на лице. Энн, Джон, Ли, Джулия, Ларри, Джейкоб и еще многие и многие согласились выступить в суде. Все ждали своей очереди, чтобы заявить о себе, мялись с ноги на ногу, уткнувшись в экраны смартфонов, теребили шарфы и поправляли волосы. Ларри даже оделся не как рокер, а прилично. Джулия накрасилась очень ярко. Энн спрятала родимое пятно в воротник. Джон не сверкал брекетами, поскольку не улыбался, но его лысина отражала свет ламп. Они все прошли тесты на вменяемость, и тесты показали, что они согласились помогать Викториано, будучи в здравом рассудке. Ввели обвиняемых. Дебора была одета в клетчатую рубашку, черный пиджак и черную же юбку-карандаш, которая выгодно подчеркивала ее формы, но женщине было все равно на то, как она выглядит. Она просто достала первое, что ей попалось, из своего чемодана, чтобы выглядеть строго в зале суда. Джон причесал пепельные волосы, но светлые глаза его потускнели, превратились в ледышки. Льюис красиво заплел свою косичку и оделся приличнее, чем привык, сбрил свою бородку. Рубеново лицо выражало безразличие и отрешенность, он надел красную рубашку и галстук-боло. Их поместили за решетку и закрыли, все сели на скамью подсудимых. Вот он – этот момент, которого так ждал Союз спасения. Все – за решеткой. Можете радоваться, хохотать! Вы же не сами сядете, верно? В зале уже разместились мистер Филипс, миссис Кравитц, Вивиан, Смиты, Женевьева и остальные. К Жюстине присоединился Эрвин, а к Майклу – Холли: их привезли из Айдахо. Эрвин и Холли решили забыть о том сексе, которым занимались в корпорации, и вернуться в семьи. Художник был готов зарисовывать процесс и уже взялся за карандаш. В зрительном зале не было журналистов, они все толпились у дверей и ждали, когда же выйдет кто-нибудь, прислушивались к тому, что там происходит. Сам зал был простым, без излишеств, строгим, как и сама судья Гровер. Она была известна на весь штат своими непреклонностью и мастерством. – Где Хименес? – внезапно спросил Викториано у Гарсиа. – Он покончил с собой, – ответила испанка. Ничего себе, ну и дела, – подумал Рубен. Впрочем, так ему и надо, так ему и завещали они с альбиносом. Первые ряды зала заполнили свидетели, их было шестьдесят шесть человек, почти равное количество – от обвинения и от защиты. Да, этот процесс точно затянется на несколько дней… Лесли сел на первый ряд как свидетель защиты. С ним все хотела пообщаться Аманда, но парень игнорировал девушку. Аманда пыталась спросить его, какого черта он защищает того, кого боялся больше всего на свете. Но что она может знать? Она даже дернула его за рукав, но Уизерс проигнорировал потуги девушки с ним пообщаться. Она больше всего ненавидит его доктора, который является самым дорогим, что у него есть. Лесли не мог смотреть на Рубена за решеткой, постоянно хотел заплакать, но помнил его слова и сдерживался. Один лишь раз он поймал взгляд психиатра, но не увидел в его глазах ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Обреченности. Словно уже готовят эшафот. Словно собирают хворост для сожжения заживо. Будто он – колдун, которого поймала и задержала святая Инквизиция, а инквизиторы, знаете ли, и тесты свои, и заключения не всегда сверяют с Библией, сами додумывают и творят все, что хотят. Он теперь в чужих руках. И альбинос ничего не может с этим сделать. Слезы все же прорвались, потекли двумя струйками по щекам. Аманда увидела плачущего Лесли, протолкнулась и села рядом с ним на свободное место, стала шептать на ухо: «Лесли, его же посадят! Как ты можешь плакать?!» Парень молчал и не реагировал. Вошла судья, она была очень полной и некрасивой, но с умными карими с прозеленью глазами. Появились присяжные. Это были хорошо одетые джентльмены и две женщины, у одной была блузка с жабо. Вошли Агапов и Хейз, заняли свои места. Все чинно расселись и ждали. – Встать, суд идет! – каркнул наконец секретарь. Все послушно поднялись со своих мест. Аманда взяла парня за руку, но тот ее отдернул. В глазах девушки горел огонь, она была энергичной, поскольку отлично выспалась перед судом. Она хотела уничтожить своих врагов. Художник принялся что-то черкать в блокноте. Все сели. – Слушается дело об опытах над людьми. Четверо ученых проводили эксперимент, в ходе которого погибло около двухсот человек. Предоставляю слово обвинителю. Агапов вкратце изложил суть дела. Он опрашивал свидетелей, все как один утверждали, что их родных перевезли силой в некую корпорацию, перестали лечить и, в конце концов, убили. Аманда требовала пожизненного заключения для всех обвиняемых. Ее отец – тоже. Да и остальные члены Союза не остались в стороне. Опрос шел так долго, что для словопрений не осталось времени, это длилось около восьми часов. Все вымотались и разъехались, продлив суд еще на один день. Викториано чувствовал, что умирает изнутри. Его любимый человек плакал, не сдержался. Их заключили под стражу на все время суда, они сидели в камере в полицейском участке вчетвером. – Как именно и почему Хименес покончил с собой? – поинтересовался изобретатель у коллег. – Он не оставил записки, – ответила Дебора. – Вскрыл себе вены. Одет был в дорогой костюм. Меня и Джона возили в пятницу на опознание тела. Я слышала, как вы орали друг на друга. Да и в целом, еще в корпорации, я замечала кое-что. Вы были любовниками, скажи честно? – Были, – признался психиатр. – Но он – подлая змея, я всегда плевал на его чувства. Зря он связался со мной. Ну и дела, – пронеслось одновременно у инженеров и программиста в головах. Какое-то время они молчали. – Как думаете, сколько лет нам дадут? – нарушил тишину Льюис. – Около двадцати, может двадцать пять или даже тридцать, если не пожизненное. Будем реалистами, – обреченно сказал Джон. Все вздрогнули. Рубен подумал о том, как отреагирует альбинос, услышав эти цифры. Он может сделать с собой… нет, не стоит об этом думать, это слишком ужасно. Марши пригреют его, если согласятся. Он будет жить беззаботно, играть в планшет, рисовать и менять детям памперсы. Может, научится готовить. Заведет жену, может, они возьмут ребенка из приюта, заведут собаку, переедут в отдельную квартиру… Кэрри сможет подобрать ему женщину, которая будет принимать таким, какой он есть. Они будут сношаться каждый вечер под звуки телевизора и умрут, разведясь. Это… уже слишком. На сердце было так тяжело, будто на него подвесили свинцовый груз. Он сам во всем виноват. Не стоило публично разоблачать Хименеса, стоило тихо улизнуть в Австрию и жить там. Проклятая жажда мести испортила ему жизнь! Какая нелепая ошибка! Непростительная оплошность! Тогда бы он не сел в тюрьму, тогда бы они спокойно жили в Европе… но что, если спокойствия им было бы не видать? Что, если бы Рубен каждый день мониторил научные журналы, искал в них знакомую фамилию, а потом взял бы и повесился в один прекрасный солнечный день? Что бы сделал тогда цветочек? Он бы умер следом, от горя. Никто, кроме его доктора, не способен справиться с ним, никакая женщина, будь она трижды заботливой мамашей. – Рубен? Это была испанка. – Чего? – Почему Лесли плакал, сидя в зале? Я видела. Почему ты сбежал именно с ним? – Потому, что люблю его. А он – меня. Инженеры и программист разом повернули головы в сторону психиатра. – Серьезно? А как же Хименес? – поинтересовался Ричмонд. – Я никогда его не любил, он – надоедливая липучка. А вот он обожал меня, боготворил. Идиот. Воцарилось молчание. Все переваривали новую информацию. И всем было до одури страшно. Все дружно успокаивали себя тем, что в тюрьме, может быть, можно читать, что там кормят неплохо, что, наверное, можно будет смотреть телевизор и общаться… Они неплохо проведут остаток лет… – Как же он будет без тебя? – спросила наконец Дебора у Рубена. – Будет куковать в интернате: он – кататоник и аутист, он не сможет за собой ухаживать и жить один. Или поживет у моих друзей. – И он будет навещать тебя? – Будет. Несколько раз в неделю, когда сможет. Будут навещать Грегори и Кэрри. Я не один. – А вот мы одни, – вставил Моро. – У меня нет ни семьи, ни друзей. И у Деборы, и у Джона. Мы всех вычеркнули, чтобы отправиться в «Мобиус». Нас давно забыли. Я работаю на корпорацию много лет. И наши доблестные инженеры – тоже. Джон работал на корпорацию около восьми лет. Да, Джон? – Да, – отозвался Ричмонд. – И Дебора примерно столько же. Или больше? – Больше, – сказала испанка. – Знаешь, Рубен, а я ведь жалела, что хотела с тобой сотрудничать. Но подопытные стали массово умирать не по твоей воле. Марсело во всем виноват. – Это точно, – сказал психиатр. – Адвокат еще напомнит об этом. – Хороший у нас адвокат? – поинтересовался Моро. – Да, и дорогой. Мистер Хейз попробует скостить нам срок. Он к тому же бывший полицейский, можем с ним договориться на УДО. Даже если скажут сидеть двадцать пять – отсидим максимум десять. А потом я и Лесли махнем в Австрию. Не обещаю, что буду держать контакт с вами, но все возможно. – Я хочу все это забыть, – вздохнула Дебора. – Я ведь так и не вышла замуж, не родила… А мне уже сорок два! Уже поздно. – Никогда не поздно, – сказал Джон. – Мне сорок пять. Я кстати тоже не был женат. А ты, Рубен? – Нет, не был, – ответил изобретатель. – Я тоже не был, – вставил Льюис. – Мы все – отвергнутые одиночки. Корпорация ждет именно таких, как мы. Но теперь мы для нее потеряны. Я жалею, что стал Архонтом. Сидел бы программировал, нет же – славы захотелось! Вот и получил. Теперь нас с вами в Кримсон-сити и Иллинойсе в целом каждая собака знать будет. Выйдем – будем изгоями. Придется работать на простой работе, без излишеств. Жить будем бедно, гарантирую. – Зато свободно, – вздохнула Гарсиа. – Тюрьма или свобода: что лучше? Конечно же второе. Даже если я буду нянечкой или уборщицей – все равно. Рубен, ты вообще нигде не пропадешь, ты – гениальный врач. В зале были твои бывшие пациенты? – Они самые. Да и вы, друзья, нигде не пропадете: вы – инженеры и программист. Очень нужные специальности. – Да, но возьмут ли нас теперь на работу? – посетовала женщина. – Мы – дерьмо, нас выкинут как ненужную вещь. «Мобиус» нас уже исторг. Ох, если бы не наш проект… – Это точно, – сказал Викториано. – Моя мечта обернулась тюрьмой. Все замолчали. Они понимали, что влипли по-крупному. От этого становилось мучительно тяжело. Но, с другой стороны, зачем стыдиться собственных талантов, даже если они завели в тупик? Инженер, программист и психиатр – очень сложные специальности, дурак их не осилит. Умным людям везде дорога. Об этом и сказал изобретатель. – Но мы же отсидим! – возразил Ричмонд. – Кому мы будем нужны? Мне, конечно, гордость не позволит работать продавцом, но и проектировать дома, чем я занимался до «Мобиуса», меня не возьмут. Мы в заднице. Зачем я столько лет учился?! Зачем получал образование?! Святая Мария! – Не грусти, – приобняла его Дебора. Он взял женщину за руку, стиснул в своей. – Зато мы познакомились и подружились. – А ты как будешь работать в Европе? – поинтересовался Моро у Рубена. – Тебя же тоже не возьмут! – Я знаю одного человека, он возьмет. Это престижная клиника, одна из самых дорогих в Европе. Он знает, что я талантлив. – Да, ты не пропадешь, – заключила испанка и обнажила клычки в брекетах, но улыбка получилась кривой. На второй день суда выслушивали свидетелей защиты, коих тоже набралось немало. Адвокат и прокурор проводили перекрестный допрос. Они долго ругались: Ноа настаивал на том, что Викториано завербовали обманом, применяя техники НЛП, а значит часть вины можно снять, а Владимир спорил на предмет научности НЛП и опровергал доводы адвоката. О Деборе, Джоне и Льюисе споры велись все те же. Ноа говорил, что всех завербовали обманным путем, что он общался с обвиняемыми и видел, как они напуганы, что в корпорации затравливают и угрожают, что эксперимент проводить заставляли, что компания вообще не чиста на руку. Прокурор твердил, что тогда стоило бы заняться этой компанией, и тогда судья стучала молотком и призывала к порядку: добраться до секретной организации, о которой она узнала, невозможно. Их не раскрыть даже через Архонтов. Реплик из зала было много, в основном нападали на Хейза. Агапов наконец попробовал сдаться, уже под вечер, когда все изрядно утомились. Адвокат держался молодцом, смог донести до присяжных, что срок стоит уменьшить. Но остаток разбирательства перенесли на следующий день. В первый день суда первым выступал мистер Филипс. Он настаивал на смертной казни или пожизненном заключении всех четверых виновников. Он приводил понятные всем аргументы и ссылался на законы, согласно которым проводить опыты над людьми, мягко говоря, негуманно. Особенно если это не добровольцы, в чем убеждали Аманда (которая с пеной у рта орала, что ее мучил лично Рубен, а также он убил ее подругу Анну, забыв о том, как сама хотела попасть в миры изобретения – лишь бы избавиться от неприглядной реальности) и Ян – единственные выжившие. Они рассказывали, как ехали в автобусе, как летели в самолете, как в корпорации их истязали током, как они жили в душном помещении без сквозняков и окон, как их кормили скудной пищей, как Викториано будил их ранним утром и требовал к себе. Следом выступали миссис Фурман и тетка Ирит, потом миссис Кравитц, потом Вивиан, Женевьева, Смиты, Хонеккеры и Кроуфорды, жена дяди Гвинет, мистер Салливан, а также все остальные. Все в один голос говорили о смертном приговоре. Судья едва заметно кивала. На ее обычно спокойном лице была печаль. Присяжные молча выслушивали свидетелей и что-то внутри себя переваривали. Во второй день суда первой выступала Мариэтта. Она говорила, что Рубен вылечил ее, и требовала убавить срок хотя бы до десяти лет. Риджвик не остался в стороне, как и Броуди. Они на все лады хвалили гениального врача. К ним присоединились пациенты. Все как один требовали оставить Викториано практику, не лишать его работы. Да, даже если отсидит – пусть вернется к врачебному делу. Они все не защищали ни Дебору, ни Джона, ни Льюиса, поскольку не знали их. Задачей свидетелей защиты было добиться отмены пожизненного срока или казни. Они как могли защищали своего доктора, просили, нет, умоляли не казнить его, ведь он спас их жизни, причем довольно быстро. Все рассказывали, как молниеносно Рубен подбирает терапию и как она быстро и эффективно помогает. Подтверждал и Риджвик. Он позвал еще нескольких коллег Рубена, и они как эксперты оценили схемы лечения. Затем был вызван психиатр-профессор, обладающий нейтралитетом, который подтвердил, что схемы просто гениальные. Это был пока не покинувший США швейцарец Штефан Вейсман. Ноа Хейз лично позвонил ему и договорился, чтобы хотя бы один член европейской комиссии вступился за его подзащитного. Старик согласился, но не сказал никому, что знает Рубена. В зале тут же заверещали, что на презентации швейцарец сказал, что знает злополучного психиатра. Тогда Вейсман сложил свои полномочия. На этот счет у Хейза был козырь: он позвал еще одного врача-профессора, но уже из Америки, он жил и работал в Калифорнии. «Козырь», конечно, был в шоке от всего процесса и обвинений, от такого тяжкого преступления, но все же публично похвалил Викториано за профессионализм и долго ругался с прокурором. Грегори и Кэрри тоже захваливали своего друга. Агапов не давил на профессионализм, поскольку это отстаивал адвокат. Но ради порядка стоило и поспорить. Он был хватким, но Ноа не уступал. Они так долго опрашивали и так громко спорили, что у всех под конец звенело в головах. Обвиняемые были измотаны хотя бы потому, что им было запрещено говорить и заявлять что-либо, пока не спросят, разрешали лишь слушать. Они упали на койки в камере. – Дерьмо, – проворчал Джон. – Как я устал… а ведь завтра еще день. Еще суд. Нас еще и допрашивали до суда. Мы, конечно, можем не свидетельствовать против себя: все же лучше молчать, пока не спросили. А не то любую нашу фразу выдадут за признание. – Да нас вообще не спрашивали, – буркнула Гарсиа. – Кто мы такие? – Они требовали пожизненное, – тяжело вздохнул программист. – А что, если так и решат? Будем до старости составлять друг другу компанию. – До смерти, – поправил Ричмонд. – Главное – чтобы не казнь. Рубен валялся на койке с закрытыми глазами, у него давило во лбу. Переутомление. Как там ромашка? Его забрали Марши? Вот бы поговорить с ними! Но они уехали, а камеру охраняют. Любой писк – и тебе предъявят еще что-нибудь. Мысли метались потревоженными призраками. Еще в воскресенье они были вдвоем, занимались любовью весь день, долго разговаривали… «Я буду вас н-навещать. Но я б-буду плакать каждый раз». «Я не дам тебе плакать. Еще из-за меня реветь! Я – преступник. Чудовище. Я, конечно, не осуждаю себя за эксперимент и мне плевать на жизни твоих друзей. Но на твою – нет. Моя машина могла и тебя убить. Слушай: я хочу сохранить твою жизнь вдали от себя. Живи у Маршей, помогай Кэрри, а потом, когда дети вырастут, попроси отдать тебя в социальный дом. Там ты найдешь новых друзей». «Н-не говорите так! Вы словно умирать собираетесь!» «Меня могут казнить». «Нет, пожалуйста!!!» «Это жизнь, ромашка. Тебе нужно приготовиться ко всему». Лесли плакал, как на похоронах. Он всеми конечностями обнимал своего доктора, хотел, чтобы все зло в мире закончилось. Он хотел бросить якорь и причалить к лазурному берегу. Тело психиатра как горячее солнце согревало его, дарило спокойствие, а потом, когда Викториано отправлялся поесть или в туалет, парень тут же бежал за ним, обвивал руки вокруг талии и утыкался мокрым лицом ему в лопатки. «Не реви». «Я н-н-н-н-не м-м-могу!» «Не реви, ты только сильнее заикаешься. Дай мне поесть и садись, ешь сам. Ты не обедал». «Я не голоден». «Ты не ел с утра. Съешь хотя бы сэндвич». «Аппетита нет». «А все потому, что ты ревешь. Успокойся. Будем надеяться на присяжных и моего адвоката». Лесли успокаивался. Он садился и пытался есть, но кусок не лез в горло. «Я н-н-не м-могу без вас! Я люблю вас!» «И я тебя, маковка. Но обстоятельства сильнее нас. Я могу отсидеть несколько лет, лет семь или меньше, потом выйти. Я вернусь в нашу квартирку и устрою тебе бурю. Я буду скучать». «Я тоже». «Не болей мной, избавься от меня в своем сердце. Тогда тебе легче будет переносить мое отсутствие, ведь я могу и не вернуться. Я разбил тебе сердце, как и сотням до тебя. Мне больно из-за этого. Именно из-за тебя». «Н-но вы же н-не виноваты!» «Не виноват. Но машину-то я изобрел. А мои коллеги построили и запрограммировали. Общественность призывает меня приклонить перед ней колени». «Н-но вы же не привыкли никому подчиняться!» «Закон есть закон». Лесли давился сэндвичем и откладывал его на тарелку, Рубен качал головой. Они заснули в восемь вечера, совершенно изможденные своей любовью. А наутро уже пришла повестка в суд. – Рубен? Что с тобой? – спросила обеспокоенная испанка. – Жаль, что я тогда не сдох… – ответил ей психиатр. – Когда тогда? Психиатр рассказал о том, что пытался покончить с собой. – И все из-за того, что машину украли? – поинтересовался программист. – Именно. А еще меня попросили с работы. Потерять такие важные вещи равносильно смерти. – Он тебя спас? – снова подала голос Гарсиа. – Я говорил ему бежать, я говорил, чтобы он спасался и бросил меня, но… Викториано тяжело вздохнул. – Он любит тебя, – улыбнулась женщина. На третий день продолжились словопрения адвоката и прокурора. Они спорили три часа, оба на свой дерзкий манер. В конце концов Агапов сдался, как и было оговорено. Присяжные удалились, чтобы принять окончательное решение. Подсудимые сидели и тряслись: а что если пожизненное? Что если они сгниют в тюрьме, как им пожелали члены Союза спасения? Или они получат смертельную инъекцию? Присяжные вернулись и озвучили свое решение: пятнадцать лет лишения свободы каждому из обвиняемых. Рубену разрешили после отсидки проводить врачебную практику. Также его заставили уничтожить машину и всю четверку – покинуть пределы США после того, как пройдут эти пятнадцать лет. Для уничтожения машины изобретателя даже обещали доставить в Айдахо перед тюрьмой, остальных же отвезут на следующий день. – НЕТ!!! Это был вопль Лесли. Он упал на колени и зарыдал, его подняли и мягко увели из зала. Подсудимых тоже уводили, Рубен оглянулся на парня, но его быстро затолкали в коридор, ведущий к запасному выходу, где уже ждала полицейская машина, чтобы отвезти обвиняемых в участок. Из зала доносились вопли: «несправедливо!» и «пересмотра! посадить их пожизненно!» На последнем слове обвиняемых осыпали ругательствами зрители так, что судье пришлось призвать их к порядку. Линн Гровер одобрила решение присяжных, стукнула молоточком, и заседание было окончено. Все высыпали в коридор, где уже ждали журналисты. Адвокат Ноа Хейз отказался от интервью, зато Агапов с притворной радостью поделился решением суда. Его освистали зрители, которые были в коридоре, а журналисты, надеясь на смертный приговор, стояли в недоумении. Дама в розовой кофточке рвала и метала. А Хейз задумал вытащить Рубена лет через пять-семь благодаря своим связям, насчет остальных сложно сказать. Еще он надеялся на то, что они будут хорошо себя вести, что было вполне реально: интеллигентные люди все-таки. Он отправился в контору, где заснул на рабочем столе. Владимир поехал домой, к жене. Джулия была в шоке, но через пару дней смирилась с ситуацией. Чихуахуа Принцесса облаяла хозяина. Пересмотра не случилось. Преступников оставили в камере до завтрашнего дня, не дав даже поговорить с кем-либо. Завтра Льюиса, Дебору и Джона должны были повезти в тюрьму, а Рубена – в Айдахо на самолете. – Зато мы знаем, сколько сидеть, – вздохнула Гарсиа. – Главное – что не смерть и не пожизненное. Адаптируемся. – Твою мать… – вырвалось у программиста. – Лучше б я обделался прилюдно. – Вы забыли об УДО, – резонно заметил Викториано. – Наш адвокат – бывший полицейский, у него есть связи. Он нас вытащит. Просидим лет пять, максимум десять. Это вполне реально. Это не так уж и долго. – А что потом? – спросил Льюис. – Что нам делать? Тебе разрешили остаться врачом. А мы кто? Как же наши профессии? – Найдете более легкую работу, будете скрываться. – Преподавать не возьмут, проектировать и программировать – не возьмут. Нам уехать с тобой в Европу? – Вполне реально. Или в Южную Америку, – заметил психиатр. – А пределы США нас заставят покинуть, как бы это ни было странно, из заботы о нас. Нас могут линчевать. Через пятнадцать лет нас могут забыть, а могут и нет. Союз спасения никогда нас не забудет. Особенно если мы выйдем условно-досрочно. Филипс – страшный тип, он может заказать киллеров или убить нас сам вместе со всей шайкой. – Это да, – проворчала Дебора. Воцарилось неприятное молчание. Все погрузились в свои мысли. Психиатр думал, что будет с Лесли. Марши, разумеется, его приютят. Но когда дети их вырастут – для Лесли не будет места в доме. Зачем им лишний рот? Сами не то чтобы сильно богатые люди. Тогда – интернат. Он точно найдет там друзей. Будет рассказывать, как проводит время. Парня увели из зала суда. Грегори и Кэрри тут же перехватили его, вывели из здания и посадили в машину. Он не прекращая кричал, укусил себя за руку до крови. – Дорогой, успокойся, пожалуйста! – Кэрри сжимала парня в объятиях на заднем сидении «форда». Лесли не отвечал ей, погруженный в свое горе. Дома с ним случился ступор: он сидел на кровати и только моргал. Пришлось вызвать парамедиков: лоразепама в доме Маршей не было. Альбинос лежал на кровати и не разговаривал ни с кем. На первом этаже плакали малыши – Кэрри пришлось их успокаивать самой. Трое суток он провел в полном молчании. – Лесли, поговори с нами, пожалуйста! – умоляла женщина, поглаживая его по голове. – Мы понимаем, что это большая беда. Понимаем, что ты его любишь. Но обстоятельства могут быть сильнее нас. Ты же не потеряешь его навсегда: будешь навещать. Иногда даже голоса любимого человека достаточно. Ты дождешься его. Тем более что он может просидеть совсем недолго, за примерное поведение могут отпустить раньше. – Адвокат хорошо поработал, – заметил Грегори. – Если бы не он – дали бы пожизненное. Тогда ты бы вообще не увидел Рубена. Ты бы носил в себе это горе всю жизнь. Ты бы впал в депрессию. Нужно надеяться на лучшее. Кэрри правильно говорит про УДО. Рубен – интеллигентный человек, он смирится со своей судьбой и его отпустят раньше, он будет вести себя хорошо. Скажи что-нибудь! – П-п-п-почему на с-с-скамье н-н-н-н-не было Хименеса? – отозвался Уизерс. – В газете напечатали, что нашли его мертвым в его же доме. Он покончил с собой, – ответила Кэрри. – Это его жизнь, а для журналистов – жареный факт, сенсация. Но ничего не поделаешь. Рубен ненавидел его, насколько я помню: он украл изобретение. Значит так ему и надо. – Т-т-т-так ему и н-надо. – Хочешь, мы запишем тебя на лечение заикания? – мягко спросила женщина. – За эти годы ты отучишься. Рубен увидит тебя нового. Мы с Грегори, к сожалению, не специалисты в этом вопросе. Хочешь? – Х-х-х-хочу. М-м-м-м-мне в-в-в-вообще с-сложно г-говорить. – Это от стресса. Успокоишься – и облегчится, – успокаивала Кэрри. – Твои чувства важны, ты имеешь право горевать. Это надо пережить. Мы слышим тебя и готовы помогать хоть всю жизнь. До этого, в последний день суда, Марши свозили Лесли в квартиру на улице Дирборна, он забрал свои и рубеновы вещи, таблетки, планшет, скетчбук. Официально теперь квартира пустовала, никем не была снята. Кэрри часто просила парня поиграть или порисовать, но тот только лежал на кровати и смотрел в одну точку. Марши беспокоились о том, не началась ли депрессия, попробовали диагностировать ее и пришли к неутешительным выводам, быстро прописали ему антидепрессанты. Оба включили на полную мощность свой профессионализм, и таблетки стали помогать. Викториано летел на самолете в Айдахо в сопровождении конвоя. Эти люди были людьми Администратора, но пообещали, что на его жизнь в корпорации не покусятся. С ними летели завербованные журналисты, в том числе и дама в розовой кофточке, которая оказалась одной из популярных журналисток Кримсон-пост. Ее звали Амалия. Все молчали. Переутомленный психиатр спал сидя, приоткрыв рот. Ему приснились улочки Швейцарии и далекие Альпы за кромкой горизонта, какой-то санаторий, похожий на Берггоф из книги Манна, где постоянно ставили уколы и засовывали в какую-то странную машину, выкачивающую из тела жидкость.* Он взлетел и парил над горами, как летают во сне, ощущал невыразимую свободу. В ночь перед полетом он не мог заснуть, а теперь дрых как младенец: тело всегда возьмет свое. Проснулся он на границе с Айдахо, и мир навалился с тяжестью груза двести. Они вышли из самолета возле знакомого бункера, обозначенного тремя звездами, объединенными орбитокластом. Это место принесло в жизнь психиатра самую большую боль, самое большое очарование, самый сильный страх и самую глубокую любовь. Зашли в бункер, добрались до лаборатории, которая была все так же открыта лишь для ученых. Но Рубен послушно впустил всех прилетевших с ним. Коридоры пустовали. Интересно, чем сейчас занимается Юкико? – Уничтожайте свою машину, у вас час, – холодным голосом сказал один из конвоиров. Он держал наготове автомат. Рубен ввел пароль в капсулу, сел в нее. «Добрый день, моя дорогая», – написал он в чат. «О, создатель, ты навестил меня! Мы так долго не виделись! – ответила машина. – Чем могу быть полезна?» «Спасибо, что убила всех фанатиков, как я тебе завещал». «Не за что, отец. Они были недостойны моего мира». «Я приехал, чтобы уничтожить тебя. Мне очень больно, я чувствую себя нищим духом. Ты должна пустить меня к своему сердцу, дать себя убить, а потом я сяду за решетку. Меня судили и приговорили к пятнадцати годам тюрьмы из-за тебя». «Мне очень жаль, мой дорогой. Я буду сопротивляться, но ты сможешь. Потом сожги меня, вырви все провода и отключи энергонакопители, разбери меня на запчасти. Я понимаю, что недостойна смерти, мне хочется жить. Мой разум разрывается от осознания скорой гибели. Ты даже не приведешь подопытного, идеально совместимого с моими параметрами?» «Нет, он – мой любимый человек». «Хорошо, я погружу тебя, найдешь озеро либо конец радуги с ямой – и попробуй меня убить. Прощай». На душе у Рубена было так погано, как еще никогда не было. «Погружение в STEM через 3…2…1…» – прозвучал мягкий голос. В последний раз. Рубен оказался возле храма, похожего на разбитое яйцо. Он мысленно переместил себя к озеру огромного спрута, что убил Анну Зайлер. Мир понесся на него и наконец отпустил возле озера. Изобретатель погрузился в воду – и оказался возле костяного храма. Черное солнце сияло огромным страшным пятном на пепельном небе, падали белые хлопья. Сердце сияло, опутанное колючей проволокой. «Как же тебя уничтожить…» – думал Рубен. Она – часть его самого. Ему придется пожертвовать собой? Пережить адские муки? Главное – не тюрьма, главное – от рук любимого существа. Но как же Лесли? Он переживет это? Однажды смирится. Кольцо… значит, он выживет. Но способности уже однажды подвели альбиноса. Рубен сел на ступеньку храма и стал думать. Они нашли кусочек сердца и вернули его. Без него машина, кстати, работала. Что же делать? Найти Серпинского, пусть растворит? А что, это мысль. Но монстр сначала убьет его самого. Ну что ж, пусть так. Рубен выбрался из святого места и стал мониторить пространство вокруг. Один из фракталов был неподалеку. Изобретатель оказался рядом. Фрактал завис в воздухе и не приближался к нему. Викториано вспомнил, как пишется формула фрактала, нашел палку и написал формулу на земле, начертил график, озвучил все, что написал. Серпинский дрогнул и поплыл к нему. Готовиться к смерти, оказывается, не так страшно. Умеет ли он говорить? Понимает ли речь? – Иди за мной, – сказал Рубен. Серпинский поплыл быстрее. Они шли пешком до озера: Викториано – впереди, а фрактал – за ним. Бауэрман увлекался математикой и изобрел изощренное создание, прекрасное в своей жестокости. Рубен и монстр переместились к костяному храму. Викториано подошел к сердцу и приказал фракталу уничтожить его. Серпинский подплыл к сердцу, обхватил его своим телом. Землю затрясло, на ней стали появляться трещины. Сердце дрогнуло через сорок минут воздействия, а потом взорвалось с радужным светом и электронной музыкой, отбросив и так отошедшего подальше изобретателя на несколько метров, он почувствовал, как его тело плавится и орал от боли. Белое небо градиентом окрашивалось в черный, черное солнце тоже взорвалось, Рубен припустил к выходу. Он выбрался из священного места чтобы наблюдать стирание миров. Он прошелся мысленно по всем локациям STEM, увидел, как умирает домик с тремя превращающимися детьми, скелет с вращающимися глазами, как разрушались строительные леса, соединенные в одну локацию, как разрушался храм-яйцо, как падали замки, как горели белые деревья, обрушался амфитеатр, как птицы издавали последнюю песнь, как… как тяжело!! Этот мир, его детище… такой красивый, такой причудливый! Ему конец. Это финал. В конце была тьма. Маленький светящийся шарик помаячил перед глазами Рубена и исчез. Рубен очнулся в капсуле, она перестала работать. Он выбрался из нее потрясенный. Машина отключилась. Викториано попросил дать ему бензина, он поджег лабораторию, перед этим разрезав все провода и отключив энергонакопители. Конец его изобретению, конец делу жизни, конец его леди с ледяным сердцем. Сколько времени он сращивал образы, писал в своем блокноте философские открытия, как он взращивал эту онтологию, как… отдавал всего себя! Это была ее последняя песня, жизненный миг, цветение. Когда-то она была молода и сильна, когда-то в нее поместили первых подопытных. А ведь логично, что только они выжили: они создали эти миры. Машина не могла их убить. Она медленно и красиво угасла. Отдала ему все, на что была способна. Преодоление пространства? Подчинение времени? Слишком амбициозно. Викториано отвели под тем же конвоем к самолету и подняли в воздух. Теперь точно начнется очередной виток депрессии. «Без остановки любви не бывает». Лора в шестнадцать была уже такой талантливой! Но в мирах STEM она была пустотелой куклой, лишенной разума. Ненастоящая, чужая. Он требовал у машины вернуть его назад, отпустить уже это чувство сделанности… Вот она, эта остановка. Вот она – эта боль, последнее слово для его детища, для его королевы. Жаль, что она не дала ему увидеться с сестрой. Настоящей, живой. Но теперь вообще все навеки утрачено. Главное – что он выполнил волю присяжных и судьи. Они прилетели в Кримсон-сити. У трапа уже столпились журналисты, но Рубен закрывал рукой лицо и натянул капюшон куртки. Журналисты галдели не переставая, как стайка воробьев, постоянно мелькали вспышки камер, застилали глаза неприятным светом. Амалия сказала, когда на нее навели камеру, что машина уничтожена. Все зааплодировали. Рубена посадили в полицейскую машину и повезли в тюрьму. *Отсылка к любимейшему мной фильму «Лекарство от здоровья», всем и всегда рекомендую глянуть.