XXX. Тюрьма
15 января 2026 г., 08:49
This is the place that no one sees I don't like to show (I can't help it) This is the darkness over me It's just the world I know (I can't stand it) Reachin' for the light Reachin' from inside Help me tonight
(Skillet – save me).
Снова сотни фраз до ночи Забирай, что хочешь Знать тебя до боли До стихов, до крови, до себя в тисках
(Максим – Как летать).
Здание тюрьмы располагалось за городом, в десяти милях от границы. Машина заехала на территорию за огромными железными воротами. Рубена вытолкнули и повели в наручниках к дверям. Его передали надзирателям. Один из них жевал жвачку, а потом налепил на бумажку и спрятал в карман. Он насмешливо сказал: – Ну что, ученый на хере верченый, тебе у нас понравится. Сядешь в камеру со своими любимыми друзьями. А мы будем следить за вами. Интеллигенты вшивые. Столько человек убить! Уроды. Только попробуйте рыпнуться. «Быдло», – пронеслось в голове психиатра. Он спокойно отреагировал на хамство, избавился от наручников и степенно прошествовал до своей камеры, где его ждали Джон и Льюис. Дебору отправили в женский отсек. – Рады тебя видеть! – воскликнул Джон – Ты смог ее уничтожить? – А куда деваться? Смог. Было больно. – Понимаю. Садись на кровать у окна, мы тебе ее оставили. Читать здесь можно, есть библиотека. Есть телевизор, кормят прилично. Не пропадем. – Не пропадем… – повторил, как попугай, программист. – Мы тут разведали. Те еще отморозки нас будут окружать в ближайшие годы. Насильники, воры, взяточники, убийцы… – Мы – тоже убийцы, – напомнил Ричмонд. – Но мы хотя бы ученые, а остальные – сброд, – с отвращением сказал Льюис. – Ко мне подошел здоровый лоб и спросил, что у меня за косичка такая и сравнил меня с дешевой проституткой. Я сказал, что я программист и участвовал в научных экспериментах. Лоб ответил: знаем мы о ваших экспериментах, смотрели ящик. Ну и пошел он на хер. – Ага, – отозвался Джон. Они разговаривали несколько часов, пока не наступило обеденное время, и тройка новеньких двинулась в столовую. Подавали буррито и яблочный сок. Рубен ел и старался не озираться, чтобы не навлечь на себя чей-нибудь гнев. Но было интересно: он никогда еще не был в тюрьме. Есть ли здесь психически больные? Конечно, есть. Получают лечение? Наверное, да. Продолжать пить миансерин нужно. Утром его не дали. Погружение в депрессию? Нет, не так уж ему и плохо. Надо просто прекратить чувствовать. Тюрьма – не место для переживаний. Но не получалось. Изобретение уничтожено, ромашка плачет, он – за решеткой. Ничего хуже представить нельзя. Полная задница. А что, если у Лесли случится ступор из-за стресса? Обострение? Марши помогут, они вызовут «скорую». Они позаботятся о нем. А у Рубена нет ничего: ни надежды, ни любви, ни мечты. Все высохло, как колодец в пустыне. Окуните его в зыбучие пески – он сам станет глотать и забивать легкие, чтобы задохнуться. А цветочек упал на колени и завопил. Чертов дурачок со стокгольмским синдромом. Филипс пыталась ему что-то сказать, но он отдалялся от нее. Небось шептала, что наконец-то их мучителя посадят. А ромашка не реагировал, только смотрел на своего доктора и плакал. К судье и присяжным нет вопросов, а к нему – есть. Неужели не смирится никогда? Нет, это первая реакция, шок. Потом привыкнет, потом отвыкнет от него. В голове пронеслась картина, как альбинос трахает какую-то толстуху под звуки телешоу. Фу, какая мерзость! Нет, ромашка его и только его. Он не посмеет выбрать кого-то другого. Просто не сможет. Мокрые сны и кошмары. Рубен задумался, не донеся стакан до рта. Он отпил сок и поставил стакан на поднос, понес к раздаче. День первый. Викториано решил посмотреть на библиотеку. Дональд Прайс позаботился о том, чтобы даже преступники читали книги. А он называл мэра балаболом! Нет, Прайс хороший мэр. Психиатр прошелся по библиотеке, увидел Достоевского. Ну что ж, перечитать будет неплохо. Русская проза депрессивна, но что-то в ней такое есть. Он взял книгу и направился в камеру. Там лежали пластом Льюис и Джон. Викториано не хотелось общаться, он взялся за книгу, но не прочитал и десяти страниц: на душе опять скребли кошки. До обеда они разговаривали о «Мобиусе» и «Маяке». Рубен признался, что сношал кого попало в собственной клинике, оба соседа хмыкнули, а Льюис даже пожал психиатру руку и сказал, что тоже так хотел бы. Иметь такую власть и такую внешность! Льюис не был красавчиком, не любил свою внешность, только косичку считал оригинальной деталью образа. Джон же был похож на истинного арийца, у него было много женщин, даже в «Мобиусе» удавалось подцепить какую-нибудь нимфу. Рубен рассказал, что занялся сексом с Дженни О’Нил, чтобы получить ключи от лаборатории. – И как она? Прикольная рыжая девчонка, я тоже обратил на нее внимание, – сказал инженер. – Она шаболда, пришла еще ко мне за добавкой, узнала номер моей комнаты! Я злился бесконечно, выгнал ее взашей, – проворчал психиатр. – Ты, Ричмонд, я вижу, тоже не промах! Кайфово жить не запретишь? – Еще бы! – похвалился Ричмонд. – У меня было тридцать девять партнерш в корпорации: крутые инженеры нарасхват, нас все хотят. Мальчиков я не люблю, я натурал. А ты приехал с медсестрой, да? Ты ее трахал? – Трахал, – признался Рубен. – Она любила что-то вроде БДСМ, правда, эта практика зачастую не предполагает непосредственно коитус. У нее в голове все перемешано. Скромная и стеснительная, а в постели – огонь. В тихом омуте… К тому же с фетишем на медицинские инструменты. Зря я не стал хирургом… – Психиатр – профессия гораздо более интересная, по моему скромному мнению, – высказался Джон. Замолчали. Каждый задумался о своем. – А у тебя был какой-нибудь сложный пациент? Самый сложный? – нарушил тишину Джон. – Тот, с кем мы сейчас в отношениях, – ответил Викториано. – Он – моя беда. Лечение подобрал, но что будет через пару лет – неизвестно. Он кататоник и аутист. А еще он остался на свободе, а я – здесь. – Н-да, туго тебе придется, – вздохнул программист. – А у меня никого не было в корпорации. Я всегда один, как перст. И на свободе – тоже. Я задрот и анимешник. Кому я нужен? – Твоя ориентация? – спросил психиатр. – Не знаю, – задумчиво протянул Льюис. – Раньше было две женщины. На мужчин пока не тянет. Мне всего лишь тридцать шесть. Семь лет был один, дрочил на 2D-девочек и хентай. Потом подвернулась девушка, странная немного. Спросил – у нее оказалось какое-то расстройство, не помню… типическое… – Шизотипическое расстройство личности, – подсказал Рубен диагноз. – Оно самое. Чудачка та еще, иногда видела всякое и слышала. Замкнутая. Одевалась как ремок, но красивая. Худенькая такая. Груди почти нет, а мне такие нравятся. – Мне тоже, – поделился Викториано. – И вот в тридцать лет я попал в корпорацию. Расстался со всеми, а родственникам сказал, что уезжаю из Америки, и чтобы они забыли обо мне. У меня очень любящая мать, она не хотела отпускать меня, плакала. Я убедил ее, что это ради престижной работы, да в общем-то так оно и было. Я жил в Калифорнии, был рядовым программистом в Гугле. Денег получал много, но захотелось больше. – А я из Кентукки, – сказал Джон. – Проектировать дома однажды надоело, а тут говорят: набираем инженеров. Ну я и попробовался. Меня тестировали, спрашивали всякое. – Меня вербовал сам Администратор, – похвастался Рубен, хотя через секунду осознал, что хвастаться нечем. Инженер и программист изумленно посмотрели на него. – Серьезно? – удивился Льюис. – Да. Я был слишком важным, Уоллес же описал мое пришествие в «Мистерионе». Он увидел, он узнал обо мне многое. Наверное, Администратор поговорил через своих людей с моим научным руководителем профессором Мором. Ему я рассказывал о машине. Ноа смог доказать, что на меня воздействовали. Да так оно и было. Он хотел самолично увидеть меня. Понять, таков ли я, как описывается в трактате. И убедился, что я подхожу на роль пророка. Тьфу! Аж вспоминать противно его секту. – Да, понимаем, – вздохнул Ричмонд. – Мне тоже противно ее вспоминать. Замолчали. Рубен откинулся на подушке и принялся читать. Потом решили сходить посмотреть телевизор: как раз подошло время. В комнате собрались заключенные. По ящику шли вечерние новости. «Ученые за решеткой: двадцать восьмого февраля, двадцать девятого февраля и первого марта в окружном суде Кримсон-сити прошел процесс по делу ученых, занимавшихся экспериментами над людьми. Обвиняемые – Дебора Гарсиа, Льюис Моро, Рубен Викториано и Джон Ричмонд – получили пятнадцать лет лишения свободы. Истцы требовали пересмотра дела, поскольку потеряли близких, но смертной казни им добиться не удалось. Амалия Трэвис – постоянный журналист «Кримсон-пост» – провела интервью с участниками дела. Мистер Филипс – самый активный интервьюер – рассказал, что его дочь Аманду пытали током; девушка помнила все, что было во время опытов. Она рассказала также, что видела странные вещи внутри машины, которую создали ученые, будучи погруженной в виртуальную реальность. Она сражалась с чудовищами, как в фантастических фильмах. Сознания подопытных породили искусственные миры, в которых подопытные находились какое-то время в рамках эксперимента. Пятый член научного сообщества – Марсело Хименес – покончил с собой». «А ведь и правда покончил с собой», – подумал Рубен. Они втроем сели на задний ряд, на них обернулось несколько заключенных. Один из них вякнул: – Ну что, ученые, мать вашу? Побудете пятнадцать лет в нашей команде! Эй, Дэнни! Ты ученый? – Специалист по ограблению бывших женушек, – насмешливо ответил Дэнни. – А я убивал шлюх – тоже своего рода ученый, – хохотнул первый. – И ты этим гордишься? – вставил Ричмонд. – Еще бы не гордиться! Я – очиститель! – Ты же их вызывал сам, – продолжил инженер. – Ты религиозный? – Христос и Богоматерь всегда со мной! – проворчал заключенный. «И со мной!» – откликнулось большинство заключенных. «В тюрьме лучше не нарываться и не говорить, что ты агностик», – подумал Джон и не стал развивать диалог. – Слышь, ученый, – обратился к Рубену какой-то лысый мужик. – Твоя машина была? – Моя, а тебе-то что? – Ты убил двести человек! Ну ты и ублюдок, конечно! – осклабился мужик. – Почему не на пожизненном? – Адвокат был дорогим. – Повезло тебе. Мой адвокат был дерьмом. Я убил и расчленил жену. Стерва та еще! Дали двенадцать лет, отсидел восемь. – Молодец, – невозмутимо сказал Рубен. – Дай телевизор посмотреть. – Я тебе не нравлюсь, принцесса? Хоть ты и умник – а в тюрьме все равны. – Согласен, – сделал примирительный жест Викториано. Продолжили смотреть телевизор. Шли новости, затем переключили на юмористический канал. Заключенные ржали, как кони, над тупыми шутками. «Кретины», – думал психиатр. Он выругался вслух на немецком, на итальянском и на французском, но, по счастью, никто из присутствующих в комнате заключенных не понял, что он говорит. – Чего сказал, полиглот хренов? – это повернулся лысый мужик. – Пошутил. И тут Льюис засмеялся. «Спасибо, Льюис», – поблагодарил мысленно психиатр. Теперь этот сброд знает, что Викториано доступны четыре языка. Он не стал более задерживаться у ящика и ушел читать. Хоть бы УДО! Хоть бы просидеть меньше пяти лет! Тут свихнуться можно, наверное. Пусть он уже псих, а тюрьма все равно – страшное испытание. Через несколько дней Викториано сообщили, что его пришли навестить. Он спустился в комнату для разговора. Он думал, что это цветочек пришел, но это был Грегори. У них было двадцать минут. – Привет, – сказал Марш. – Как ты? – Пока нормально, но через два-три годика точно сойду с ума. – Читать можно? – Можно, читаю «Братьев Карамазовых». – Как Льюис? Джон? Дебора? – Дебору увели в женское крыло, я ее больше никогда не увижу, мы даже не попрощались. Льюис и Джон в порядке. – Рубен, держись. Это испытание похлеще психушки. Всякий сброд собрали, ага? – Да, полные кретины. Я выругался на днях на всех европейских языках, что знаю – никто ничего не понял! Мысленно упражняюсь в итальянском; немецкий и французский у меня на высшем уровне, а вот некоторые вещи из итальянского стал забывать. Вспоминаю потихоньку. По ощущениям скатился по итальянскому на С1, хотя раньше знал на С2. Немецкий у меня – С2, французский – С2. Я молодец. – Разумеется, ты молодец! Я вот только английский знаю. – Прогуливал языки в университете. Я все помню! Оба засмеялись. – А ты какой из языков больше любишь? Немецкий? – Да, он самый красивый. Отточенный, мощный, строгий, как математическая гармония. – А еще ты с юности правый, – усмехнулся Грегори. – Ты прямо любишь Гитлера? – Нет, я просто консервативен и за распространение белой расы. При этом я не религиозен, кстати. – Знаю. Все из-за родителей. – Ой, давай об этом не будем. От одного слова «церковь» – зубовный скрежет. А ты-то когда стал религиозным? – Когда мы с Кэрри поженились. Она и ее мать очень религиозны. Правда, Кэрри любит после церкви ехать на шопинг и тратить кучу денег на себя, ей нигде не жмет! Оба засмеялись вновь. – Да, ну ты конечно в дерьмо вляпался… – вздохнул Марш. – Уж не думал, что мой друг сядет в тюрьму. Твоя жажда мести убила тебя. Лучше бы вы рванули в Австрию и ничего этого не было бы… – Но это реальность, Грегори. Мы приплыли, вернее, я приплыл. Я бы не смог жить спокойно, если бы не разоблачил Хименеса. Как там Лесли? – Я привез его, он скоро подойдет, сразу двоим общаться нельзя. Он все также в депрессии, мы назначили ему антидепрессанты, пока дела обстоят не очень. Но он делает мелкие бытовые дела. Кормит детей, меняет памперсы – а потом идет в вашу комнату и лежит, смотрит в одну точку. Сегодня оживился, ибо едет к тебе. У него тремор, но переживем. Кэрри хотела взять его на шопинг в воскресенье – не знаю, поедет ли. – Я попробую его убедить. Они разговаривали какое-то время, а потом надзиратель пригласил Лесли. Парень плюхнулся на стул и взял трубку телефона. – Привет. – Здравствуйте, доктор Гласс. – Грегори говорит, у тебя депрессия. Ступор был? – Б-был. – Н-да… из-за меня? – Да. Мне все еще кажется, что это сон. Скажите, что это сон! П-П-П-ПОЖАЛУЙСТА!!! Лесли заплакал. – Т-с-с-с, тише, ромашечка моя. Мой голос будет с тобой эти годы. Меня освободят раньше. Я буду работать на тюремной работе, примерно себя вести. Это реальность, цветочек. Формально я заслужил находиться в тюрьме, хотя мне все еще плевать на жизни подопытных. Мы должны через это пройти, я уже говорил. – Я так скучаю по вам! – Годков так пять-семь – и я буду дома. Ты переживешь это. Мой адвокат вытащит меня. У него есть связи. Точно не пятнадцать, гораздо меньше. Мне было больно смотреть на то, как ты рыдаешь в зале суда. Лучше бы ты сдержался, но увы, ты не умеешь. Я хотел попрощаться с тобой, но меня увели так быстро… Я бы сейчас тебя раздел и трахнул. Любишь, когда я тебя раздеваю? – Люблю. Я люблю вас. – И я тебя, мой хороший. У меня есть компания, есть книги, есть телевизор, я не помру со скуки в изоляции. Это будет тяжело, но я выдержу. Я сыграл в русскую рулетку в «Мобиусе», спас нас с тобой. Нужна железная воля, чтобы это сделать. И ее хватит, чтобы выдержать заключение. – М-марши записали м-меня на лечение заикания. – Прекрасно. Через какое-то время придешь – и уже не будешь заикаться. Там, где ты – там я. Я буду с тобой мысленно, буду думать о тебе каждый день. И ты думай обо мне, но не о тюрьме. Вспоминай наши ночи, вспоминай то воскресенье у Маршей, наши выходные перед разлукой. А еще съезди на шопинг с Кэрри. Она хочет сделать тебе приятно. Купит тебе что-нибудь. Попроси у нее третью сенсорную игрушку, какую-нибудь прикольную. Она не отправит тебя в интернат, слишком привязалась. Как к детям, которых родила. – Хорошо, я съезжу. Тетя Кэрри п-правда очень х-хорошая. Я точно не лишний там? – Нет, она тебя полюбила. Если будешь не уверен через сколько-то лет – спроси ее прямо. Я знаю, что она ответит. Она не откажется от тебя, знай. Ты ей помогаешь, ты – не нахлебник. Ты нянька для ее детей. Она вышла на работу, за детьми присмотреть некому, а платить за это – глупость, когда есть ты. Они не откажутся от тебя. – Хорошо, я п-п-понял. Я хочу жить. – Хорошо, маковка. Твоя депрессия пройдет со временем. Жизнь заиграет яркими красками. Ты будешь в безопасности. Лекарства пьешь? – Пью. – Молодец. Помнишь, как ты орал на меня, что я сволочь, мразь, конченная тварь, не хотел пить таблетки? Сейчас думаю, что это было в прошлой жизни. – С-согласен. Простите меня. – Это ты меня прости, идиота. Я был кретином, издевался над тобой. Любопытство, гнев, отвращение и похоть управляли мной в тот момент. Гремучая смесь. А теперь я люблю тебя, теперь я понимаю, что чувствую. Особенно вдали от тебя. – Вы так нужны мне, а теперь ждать столько лет! Н-н-не з-знаю, сколько! – Выдержим. Зато, когда увидимся – я так тебя трахну, что неделю сидеть не будешь. – Н-нас н-не подслушивают? – Не имею понятия. Но главное, что не прекращают свидание. Лесли снова начал кукситься и плакать. – Не плачь. Рубен положил ладонь на стекло, Лесли – тоже, со своей стороны. – Марши – хорошие врачи, они тебе помогут. – Н-но вы л-лучше! – Да, я лучше. Но это вынужденная мера. Я не смогу лечить тебя за решеткой. Закончится срок действия рецептов – сходи к Грегори или Кэрри на прием в клинику. В корпорации давали рецепты, я выписывал тебе в «Свободном лесе», а теперь мои друзья позаботятся об этом. – Вы – мой доктор. Никто вас не заменит. – Согласен. Я – твой. Если тебе приснится что-нибудь со мной – обязательно говори. Пересказывай свои сны. Побуду Фройдом. Тебе может сниться и всякая пакость – все равно рассказывай, не бойся меня. – Хорошо. Они поговорили еще немного, и свидания окончились. Рубен, Джон и Льюис устроились на тюремную работу. Льюис стал программистом, его очень хвалили. А инженер и психиатр решили делать мебель и бытовую технику. Иногда Рубен давал советы тюремному врачу-психиатру и получал отдельные похвалы от него. Врач сразу же решил познакомиться с ним. – Это вы – тот ученый? Вы – тот крутой психиатр? Я Ирвин Макдональд. – Да, я – психиатр. Могу вам помогать. У Ирвина было несколько сложных пациентов. Викториано помог их вылечить. На это потребовался месяц. – Я позабочусь о том, чтобы вы чувствовали себя комфортно, поговорю с надзирателями, с начальством! – восхищенно твердил Макдональд спустя месяц. – Я смотрел репортаж о суде. У вас был хороший адвокат? – Да, хороший. Был полицейским. – Он вас вытащит, я уверен. Вам здесь однозначно не место. Я возьму вас в штат, не дело это – мебель собирать. И взял. Джону пришлось остаться сборщиком, а вот Рубену повезло: он стал тюремным врачом. Тело болело после физической работы, а здесь – интеллектуальная. Макдональд часто называл коллегу гением, говорил не слушать журналистов, которые поносили его направо и налево. Жареные факты: кто-то из журналистов узнал, что Рубен бисексуал. Ой, что началось! Заключенные ржали над Викториано, злобно подкалывали его, говорили становиться «подружкой». Но Рубен давал отпор всем. Через два года его даже начали побаиваться. У Ричмонда к вечеру отваливались конечности, он приходил в камеру изможденный. Жаловался сокамерникам, ворчал и ныл. «Вам повезло, – злился он на друзей, – а мне – нет. Ну вы и козлы, конечно!» Друзья утешали инженера, говорили, что не все так плохо. Хоть можно отвлечься от неприятных мыслей, занять себя делом. Они разговаривали вечерами, смотрели телевизор, читали. Обсуждали в основном секс. –…она была двадцать восьмой моей партнершей, – рассказывал Джон. – Химик, создавала лекарство от рака. Со всякими уборщицами и поварихами я не спал. Обслуживающий персонал мне был не интересен. Она забеременела, я тут же потребовал сделать аборт, но она не согласилась. Родила, дура. Теперь у меня есть сын, зовут Гратин. Она была француженкой. А ты, Рубен? Что было в твоей клинике? – Медсестры, одна врач и пациентка. Это немного. Меня хотели многие пациенты, в том числе мужского пола, но я иногда боялся, что меня раскроют коллеги. Конспирация. Это я мог их уволить за скандалы, но опасался потерять авторитет. Многие из-за меня совершали попытки суицида. Многие отвергнутые пациенты, которые подкатывали ко мне, могли совершать акты селфхарма. Я трахал только красивых, худых и богатых. Он рассказал про Мэделин Уилсон. – Скандалистка, – хмыкнул Льюис. – Это всегда так с представительницами этих расстройств? – Нет, но эмоции у них правда через край. – Ты всегда отвергаешь своих партнеров? Ты вообще думал жениться? – спросил инженер. – Обычно не думал, было насрать. Социальный зов появлялся, но я его затыкал. Так бы и спал со всеми подряд, если бы не Лесли. – Этот шизофреник-альбинос, который рыдал в суде? Что в нем такого? – поинтересовался программист. – Он – экзотическая птичка. Он неповторим. Сначала посылал меня, показывал средний палец, хлопал дверями, орал на меня, бил по лицу… Но я его усмирил. Теперь он мой, мне больше никого не надо. – Ты даже меня бы не трахнул? – ляпнул Джон. – Нет, мой дорогой. Ты, конечно, красавчик, но он лучше. – Я – виртуоз в постели, – сказал инженер. – Мог бы тебе доставить кайф. – Мне хватает кайфа дома. Ты же натуралом был, насколько я помню! – Для тебя бы сделал исключение. Но он же сумасшедший дурачок! – возмущался Джон. – Лесли как-то сказал, что смерть – это этап между временем и вечностью. Он – не дурак. Конечно, заикается и постоянно ревет, но это поправимо. Я даже позволяю ему отказывать, хотя всю жизнь брал людей силой. Но обычно он не возражает. – Тебе откажешь! – фыркнул Ричмонд. Однажды на Рождество, когда Льюис был на работе, а у Рубена и Джона еще не начался рабочий день, Джон поцеловал психиатра, засунув руку ему под тюремную рубашку. – Ты что, придурок что ли? – буркнул бывший изобретатель. – Ну давай, тебе еще много лет не видать своего мальчика. Давай трахнемся, я не могу жить без секса. Я уже год как в тюрьме, ты – тоже. Дрочка мне не помогает, тебе – тоже. Давай переспим. Это выгодно для нас обоих. – Какой же ты тогда к черту натурал?! И они переспали в тюремной камере, пока никто не следил. Джон и правда был крутым любовником, делал минет как профессиональный дорогой эскортник, но Рубен не уступал, хотя отсасывать не собирался. Оба едва сдерживались, чтобы не стонать и не вопить, дабы сохранить секретность. Каждый побывал и верхним, и нижним. Льюис, разумеется, ничего не узнал. – Какой ты жесткий! – возмущался Ричмонд, валяясь после секса на своей койке. – Легче зайца научить курить, чем добиться от тебя нежности. – Я нежен только с ним. – Зараза ты такая. Повторим как-нибудь? Да, они повторили и не раз за годы заключения, улучали момент раз в три-четыре месяца и занимались сексом. Это разнообразило скучные тюремные будни. Но для Рубена это было не то. Ричмонд, конечно, был красив и во вкусе психиатра, но никто не заменит экзотику. Конечно, ромашка не должен знать. – Какой же ты сексуальный, – сказал как-то инженер, когда они раздевали друг друга. – У меня еще не было такого партнера. Будь со мной нежнее, умоляю... Рубен заткнул его поцелуем. Прошло два года заключения. Они окончательно потеряли головы и запутались. Викториано впивался губами и зубами в шею инженера, тот ошалело открывал рот и запрокидывал голову. Задыхаясь от страсти, Джон коварно прошептал: – Ох, как хорошо, возьми меня скорее… Кстати, тебя совесть не мучает? Твой любовник на свободе, а ты тут меня трахаешь. – Иного выхода у нас нет. – Согласен. Я знаю, что ты меня не любишь, но мне достаточно секса, я к тебе не лезу. – Спасибо. Два года за решеткой шли, будто десять лет. Оба спасались только редким интимом, в остальном было тоскливо. Но можно было привыкнуть, и они привыкли. Лесли приходил два раза в неделю. Грегори – тоже. Обычно они садились к телефону друг за другом: сначала Грегори, затем – Лесли. Они расспрашивали бывшего ученого о том, как ему живется. «Скукота», – зевал Рубен. Он рассказывал, как помогает Макдональду лечить заключенных. «Даже в тюрьме не пропадет! Ловкач!» – восхищался Марш. Уизерс перестал плакать и демонстрировал отличную речь без заикания. Рубен гордился своим любимым человеком. Хорошо, что он перестал рыдать. А ведь каждый раз в первый год плакал. Теперь успокоился, даже отвык. Но все так же любит. И Викториано любил. Иногда во время секса с Джоном он представлял, что это альбинос, тогда кончал быстрее. Это однозначно чувства в жестоком, холодном сердце, они разрушают его, но заставляют биться в руинах костного храма. Хотелось плюнуть, откреститься, но уже поздно. Рубен часто вспоминал последние выходные перед заключением, горел черным огнем с красным окоемом, пламенел от недоступности любимого. «Ты знаешь, что ты – моя первая любовь?» Если бы не он – Викториано бы прожигал жизнь. Кольцо на его руке как символ очищения, отрешения, излечения. Это философская сентенция, афоризм, маленькое высказывание о будущем. Держит лишь надежда на встречу, на то, чтобы сжать в руке белые пальцы, чтобы он целовал в шею, поглаживая ее с другой стороны, за это все можно отдать, за это… можно пережить годы заключения. Можно быть далеко, чтобы потом быть одуряюще близко. Хранить их маленький Эдем. Крышу снесет в первый день, наверное. Но в ожидании есть своя прелесть. Для разрядки есть Ричмонд, не все так плохо. Кого он обманывает? Сколько ему еще сидеть? Рутина доканывает. Хорошо, что есть возможность побыть психиатром, леча заключенных. Ирвин – хороший человек, вступился за него. Не относится как к отбросу, говорит, что ему не место в тюрьме. Это правда. Ему место в клинике Святой Терезы в Зальцбурге. Место и время зарабатывать миллионы евро. Правда, талантливый человек нигде не пропадет. – И сколько же у тебя было партнеров мужского пола? – с любопытством спросил Рубен у Джона однажды после секса. – Двенадцать, – признался инженер. – Но ты – самый интересный. Самый импульсивный, самый страстный, самый жестокий. Ты имеешь меня как шлюху. Как сучку. Мне даже стало нравиться. Я в восторге от тебя. Жаль, что у тебя есть этот шизофреник. Скольким людям ты разбил сердце? – Не сосчитать. – А ему? – Разбивал, но потом склеивал сам. – Крутой. Твоя душа мне недоступна, я страдаю от этого… Я хочу быть с тобой ласковым, любящим. У меня получается? – Не усложняй, Джон. Моя душа никому не доступна. – Даже ему? – Отвяжись, Ричмонд. Не надо копаться во мне. – Прости. Прошло три года заключения. Викториано вылечил или как минимум улучшил состояние всех заключенных тюрьмы, которые были больны психическими расстройствами. Он завоевал авторитет среди арестантов. Но, к их удивлению, совершенно не общался. Закрылся в своей камере с друзьями и разговаривал только с ними. Никто, конечно, не знал о связи Рубена с Джоном, никто не подозревал, что происходит за закрытой дверью. Даже подколы о бисексуальности стали более дружелюбными. Арестанты думали, что он или гений, или замкнутый и жуткий сумасшедший. Даром что ученый. Он уже был не «на хере верченый», спустя три года. Многие заключенные подавали ему руку, несмотря на то, что помнили о бисексуальности. Вылеченные арестанты делились с ним обедом, пускали на первый ряд перед телевизором, настраивали других на расположение к тюремному доктору. Над Моро все еще шутили, его косичку высмеивали, но близкая дружба с Викториано оправдывала его в глазах арестантов. Рубен и Джон никогда не злоупотребляли своим свободным временем и занимались сексом только тогда, когда все факторы совпадали. Но с каждым годом Ричмонд все сильнее привязывался к психиатру, все сильнее влюблялся в него. Он не мог жить без бывшего изобретателя, в камере постоянно садился на его постель, а в его отсутствие нюхал постельное белье. Иногда Викториано замыкался и вечерами не общался с друзьями, думая о своем самом сложном пациенте. Иногда он отказывал Ричмонду в сексе. – Ну почему, Рубен? Я хочу тебя, сегодня столько совпадений! Мы можем два часа провести вместе! – Я не хочу. – О своем любовнике думаешь? Поделись со мной. – Не поделюсь. Начался четвертый год заключения. Джон сошел с ума. – Рубен, я люблю тебя! Давай, когда освободимся, будем жить вместе! – Нет. Я знал, что этим кончится. Больше никакого секса, отвали от меня. – Как же ты будешь без секса? Ты не знаешь, сколько просидишь. Я нужен тебе. Можешь представлять его во время секса со мной. – Ладно, но ласковым я не буду. Весь четвертый год заключения Джон мучился со своей любовью. Рубен запрещал ему целовать себя в губы и очень злился, когда Ричмонд целовал ему руки. Он давал инженеру по лицу, если тот показывал свои чувства. – Ты жестокий… – плаксиво говорил Ричмонд. – Говнюк. Почему ты такой? – Какой есть. – Позволь мне поцеловать тебя, хоть раз… – Нет. – Тогда я откажу тебе навсегда. Ты будешь один. Один в тюрьме. Я перестану с тобой разговаривать. Подговорю Льюиса не общаться с тобой, расскажу ему о нашей связи и скажу, что это ты начал наши отношения. Он поверит мне. – Аргумент. Викториано пришлось принять поцелуй. – Неискренне, – бросил инженер. – Я хочу чувствовать тебя. Поцелуй меня так, будто целуешь его. Психиатр аккуратно забрал прядь волос инженера за ухо, провел пальцами по шее, огладил большим пальцем нижнюю губу, осторожно водил пальцами по волосам на затылке и долго-долго целовал Джона до того, что тот стал задыхаться от нехватки воздуха. – Боже, как ты его любишь… Он затмит меня в любом случае. Он хоть что-то умеет в постели? Разве я не лучше? – Почти ничего не умеет, обучаю. – И ты с ним спишь?! Да, это настоящие чувства. У тебя хватает терпения обучать его… Ну чем, чем он лучше меня?! У тебя фетиш на психически больных дурачков?! – воскликнул инженер. – Он – первый, кто сопротивлялся мне. Он – первый, кто очаровал меня и стал мной управлять. Он – первый, кому я показал свое истинное лицо. Он – мой самый сложный пациент. Да и что говорить, фетиш тоже есть, по-видимому. – Я слишком обычный для тебя? Я могу стараться еще лучше, доводить тебя до беспамятства, но ты не любишь меня. Я для тебя никто. Мне больно, Рубен… возьмешь меня сейчас – а я буду плакать. Я сделаю все, что ты прикажешь, но ты никогда не откроешь мне свое сердце… – Ты прав. Ты для меня никто. Джон расплакался. Он упал на колени и обхватил ноги Викториано, прижался к коленям Рубена мокрой щекой. Он никогда не опускался на колени перед любовниками, пусть и любил многих из них. Все случается в первый раз. Сердце инженера разрывалось, щемило в груди, рыдания вырывались из нее словно на похоронах. – Прекращай рыдать. Или я тебя сегодня трахаю – или не трахаю никогда. И Джон терпел это еще год, а после освобождения попытался повеситься, но его спасли. После тюрьмы он еще несколько лет не мог смотреть на людей как на любовниц и любовников, но потом сделал предложение Деборе, и они поженились. И еще много лет во время секса с ней он представлял Рубена, которого ненавидел и боготворил все эти годы. А Льюис после освобождения остался тюремным программистом, получал неплохие деньги.
