Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Мне к тебе нельзя, до боли

Письма в цель, ты помнишь

Запах, цвет и волны

На подушке осень сна моих волос

И не держи в ладони

Мой портрет на волю

Не смогу, не помню

Ни цветов, ни неба без твоих оков

(Максим – как летать)

Первый год

– Привет, маковка. – Здравствуйте, д-доктор Гласс. – Как твои занятия? – Пока з-заикаюсь. Прошло только два месяца. Н-но уже слегка получше. Как у вас дела? – Читаю, смотрю телевизор, сплю и ем. Ничего особенного. Ну, начал работать. – Кем работаете? – Мебель собирал. Сейчас стал помогать местному психиатру. – А я инопланетян н-нарисовал. – Да ну? И как они выглядят? – Я уже рассказывал в-вам в клинике. Тетя Кэрри еще купила мне новую игрушку, даже две. Она очень д-добрая. А вы еще говорили, что добрых людей н-нет! – Да, мои друзья – исключение из правила. Мы с ними в университете были настоящей семьей. Грегори часто у меня списывал, Кэрри – тоже. Но они тоже были молодцами, хорошо записывали лекции. Слушали преподавателей, работали на занятиях, особенно на нейрофизиологии и общей психиатрии. Нам всем искренне хотелось стать психиатрами, мое увлечение хирургией как рукой сняло. На первом-втором курсе еще думал, а потом – все. Мозг – самая интересная часть тела. Самая неизученная, а еще самая прекрасная, как картины Рафаэля. Одни синапсы чего стоят! Мы часто на перерывах сидели в коридоре и читали, втроем обсуждали прочитанное. У нас даже был клуб. Назвали «белая роза психиатрии». К нам просилась вся группа, иногда брали. Я был главным, конечно же. Кэрри и Грегори мне помогали. Мы вместе подбирали книги и читали вслух. Сидели в библиотеке до вечера. Там же делали домашние задания. А потом они уходили к себе в общежитие, а я – в квартиру. – Вы жили один? – Да. Хименес все напрашивался. Иногда я его звал, иногда ходил к нему домой. Но пристать он посмел только на выпускном. Он постоянно говорил мне о том, какой я одинокий, постоянно предлагал свою помощь. Знал бы я тогда… – Он сдох, и слава богу, – коварно улыбнулся альбинос. – Согласен, маковка. Родители мне дали достаточно денег. К нам с Кэрри и Грегори очень тянулись. Но я правда всегда был один. Они были отрадой, но личность моя – одиночка. По типу личности я параноид-шизоид. Ты – чистый шизоид. Хименес чувствовал меня и навязывался. Понимаю, что он любил меня с того самого дня, когда я появился на его занятиях. Он мне говорил, что я был «словно на острие» и что «во мне есть что-то от древних королей». Это приятно слышать. Но все же я никогда не любил его. Он думал, что это не так. Он думал, что я просто строптивый и замкнутый, и что однажды я откроюсь ему. Да, у нас был секс, но не более. – Расскажете, что произошло на в-выпускном? – Меня поздравлял ректор как одного из лучших студентов, жал мне руку. Марсело тоже поздравлял меня с окончанием обучения, предложил поехать к нему в гости. Приготовил мне спагетти, а потом я его спровоцировал, и он не сдержался и поцеловал меня. Он был безумен. Но и мне уже хотелось почувствовать, что такое секс. Он был моим первым. Из-за этого, наверное, я позволял ухаживать за собой в корпорации. Он дарил мне цветы, делал все, что ему прикажут. У него болело, когда я сказал, что мы больше не увидимся, тогда, на выпускном. По нему было видно, что это – самое худшее, что он переживал в жизни. И представь тогда, что с ним стало, когда он обнаружил наш побег. Он думал, что я умер. Наверняка прикладывался к бутылке до моего триумфального появления на презентации изобретения. Хименес – безвольный идиот. Его любовь его же и погубила. – Многие из-за вас страдали? – Многие. И лучше было вообще не соглашаться спать со мной, лучше было пережить мой отказ. После секса я становился наиболее жестоким. Пациенты, медсестры и врачи умирали от жажды, когда я не давал им воды. Ну, ты понимаешь метафору. Мне поклонялись, меня обожали. И только ты был строптивым, только ты смел отказывать мне. Ты удивителен. Ты – мой инопланетный любовник. Откуда ты прилетел? Помнишь, как я у тебя спрашивал? Лесли хихикнул. – Я п-прилетел издалека, с далеких звезд. Там стеклянные деревья и молитвы. Там так странно, что человеку невозможно ничего понять. Язык включает в се-бя м-миллионы иероглифов. Я даже н-нарисовал их буквы. – Потом покажешь, когда я выйду. – Я хочу обнять вас, взять вас за руку, чтобы вы делали со мной все, все… я не могу, мне так плохо… Лесли заплакал. – Мой хороший, не плачь. Ты обязательно меня получишь. Я люблю тебя. – Я вас – т-тоже…

***

Лесли пришел и плюхнулся на стул. Его лицо выражало боль. – Привет, мой цветочек. Что с тобой? – Я н-н-не смогу выдержать это! Он заплакал. – Т-с-с-с… мой голос всегда с тобой. Ты помнишь, как мы разговаривали, лежа в кровати? А помнишь Колорадо? Помнишь, как я изумлялся себе, что раньше не разглядел тебя? Помнишь, чем обернулось мое любопытство? Помнишь воскресенье у Маршей? А помнишь, как я нажрался? Это ужасно! Лесли улыбнулся сквозь слезы. – Я помню, как спас в-вас. – И я помню. Ты вскружил мне голову навсегда. Теперь я зависим от тебя. Ты понимаешь, что меня, психопата, ты довел до… привязанности? До любви? Ты умеешь мной владеть, управлять. Это недоступно больше никому. Ты один такой. Машины нет, экспериментов – тоже. Я отказался от всего, и не только по решению суда. Из-за тебя – тоже. Я не смог бы… – Что не смогли? – Не важно. Ты выдержишь. Приходи пореже, чтобы не было так больно. – Н-н-н-не м-м-могу! – Тогда не плачь. Ты сильный. Ты не нюня, правда? Просто тебе больно, ты имеешь право на боль. Как и на то, чтобы ненавидеть свою семью. Как и я. – А что вы делали, когда были с сестрой? – Мы играли в лабиринте, что был возле дома. В прятки, в салки, во все, что угодно. Мне никого больше не было нужно. Она пыталась защитить меня от гнева отца и матери, но сама побаивалась их. У меня нарциссичные родители. Отсюда и моя болезнь. А еще я любил ее, подсматривал за тем, как она моется, переодевается… такой страсти в жизни еще не было. До тебя. В тюрьме я отпустил ее навсегда. Отпустил после того, как понял, что ты – мое сокровище. Вдали от тебя я ощущаю, что мое одиночество не вечно. С тобой я ощущаю, что моя боль окончена, что я имею право на любовь, на счастье. Ты сам мне это говорил. – Говорил и считаю так же, как считал. Я довел вас до слез… простите… – Ты должен был это сделать. Твоя искренность убила во мне зверя. Он попал в капкан и умер от потери крови. Иногда мне кажется, что моя любовь к сестре была сном, ведь по силе… я люблю тебя сильнее. Моя жизнь в твоих руках. Ты – единственный, кому я доверяю как себе. Уже – да. – Спасибо б-большое, я давно этого ждал. Вам все говорили, что доверять людям можно. Хотя бы мне… – Хотя бы тебе. Я люблю тебя. – И я вас.

***

Парень появился на встрече в новой рубашке. Она была такой же красной, как у Рубена. – Ромашка, тебя приодели? Кэрри, да? – Ага. Мы ездили в ресторан, я ел какие-то н-немыслимые блюда, это было очень дорого. – Я тоже буду возить тебя по ресторанам в Вене. Во Франции, в Германии, на Таити… Хочешь в Таиланд? В Японию? В Африку? Везде побываем. Ты должен повидать мир. Мы его объедем. К черту США! В мире есть столько красивых мест! Будем космополитами. – Я д-давно об этом м-мечтаю! Вас же примут на работу? – Айхенвальд меня помнит. Будем надеяться, что он – не моралист. Он конечно знает о суде, о скандале. Вокруг меня постоянно происходит какой-то бред. Я словно притягиваю скандалы. Я, конечно, гений, но в жизни я идиот. – Вы правда гениальны. Несмотря на то, что мучали нас. – Ты, я помню, сопротивлялся, когда Филипс пыталась пообщаться с тобой. Почему? – Потому, что она ненавидит вас. Что я мог бы ей сказать? Рассказать про нас? Н-нет, она н-не должна знать. Я уже с ней н-не дружу. – А помнится, ты говорил, что был в нее влюблен. – Это не так. Я сам не понял, зачем это сказал. – А я – понял. Чтобы вызвать у меня ревность. Ты сам хороший манипулятор. Я охренел от твоей наглости множество раз. Ты – не божий одуванчик. Твой укус останется на моем теле навсегда. – П-простите… – Ничего, я сам виноват. Я связывал тебя, устроил тебе домашнюю психушку. Я жесток – это правда. Но ты изменил меня, я никогда больше не сделаю тебе больно. Помнишь, как я лечил твои кровоподтеки? Я делал это не просто так. Ты все сильнее ускользал от меня, замыкался. Я сам виноват, цветочек. Ты – мой свет, ты наполнил мое сердце жизнью. Я думал, что мертв изнутри. – Это н-не так. Все могут любить. – Правда. Ты – ребенок, но устами младенца глаголет истина. – Я не ребенок! Я взрослый! – разозлился парень. – Пока нет. Но в Австрии ты будешь другим. Я воспитаю тебя, ты вырастешь над самим собой. Вспоминаешь меня, когда мастурбируешь? Лесли покраснел. – Не красней, это естественно. Я тебя вспоминаю. Особенно наши выходные, когда я имел тебя со вкусом. Я хочу прикоснуться к тебе, почувствовать себя в тебе, я… мое одиночество меня убивает. Согрей меня, когда я выйду. У меня холодная душа, я просто выполняю свои обязанности в тюрьме. Я ни с кем особенно не общаюсь. Я замерз на вершине Альп. Отведи меня домой. – Я люблю вас. – А я – тебя.

***

Парень пришел на встречу в костюме Оливии. Прошло восемь месяцев заключения Викториано. – Зачем ты вырядился в девочку? – Я хочу, чтобы вы трахнули меня в платье. – Чертов извращенец. Ромашка, я правда тебя совратил. Ты так легко повелся… Но ты хорошо сопротивлялся, сохранял в себе ребенка. Ладно, я тебя трахну в женском платье, но когда выйду. Таблетки пьешь? Как депрессия? Ступоры были еще? – Пью, депрессии нет. Ступоров – тоже. Я хорошо себя чувствую. Я стал лучше говорить, меньше заикаюсь. Я скучаю по вам! – Молодец. Ты не потерял меня, я просто пока вне зоны доступа. С тобой мой голос. Давай, назови меня на «ты». – Т-ты… – Да? – Я люблю т-тебя. – Правда, меньше заикаешься. Раньше, когда я просил стереть нашу границу, ты заикался неимоверно, почти не мог мне это сказать. Когда же ты сделаешь это сам? Я буду ждать сколько угодно, но все же давай быстрее. Я, конечно, твой доктор, но я и твоя любовь. Давай сегодня ты будешь обращаться ко мне только на «ты». – Д-давай. Как у т-ебя дела? – Работаю, читаю, сплю и ем. Все как обычно. – Что читаешь, Лестер? – Берроуза. Керуака. Я открыл их для себя. Неужели тебе так трудно говорить мне «ты?» Мы вместе уже давно. Мы любим друг друга. И я не Лестер. – Я н-не м-могу называть тебя твоим именем. – Почему? – Это слишком больно. Рубен положил руку на стекло, Лесли повторил. – Да, я принес тебе много боли. И мне стыдно. Скоро мы улетим за океан, поселимся в домике, заведем кошек… я буду получать миллионы евро. Поедем в путешествие. Я буду ждать, когда ты сам назовешь меня на «ты», без всяких просьб. Как же мы изменились со времен «Маяка!» Мы стали другими. Я бы сейчас поцеловал тебя. Ты – мой мир, мой мальчик, моя болезнь. Маленькое неизлечимое чудо. – Меня правда не вылечить? – Нет. Но я сделаю все, чтобы ты любил жить. Буду покупать дорогие препараты, побуду психотерапевтом, научусь сопереживать. В университете я словно пропустил это все мимо ушей, сдал экзамен и забыл. Это единственное, что я забыл, ведь все и так тянулись ко мне и делали что скажу, зачем мне эмпатия? Но вокруг меня было мало здоровья. Я могу сопереживать, я научусь это делать. Буду делать по-своему, но стараться. Мне страшно. – Не бойся. Мне приснилось кое-что… – Расскажи. – Что ты душишь меня, что подвешиваешь на крюки, сдираешь кожу, вырываешь ногти… проснулся в слезах. – Да, я принес тебе беду. Но это просто сон. Просто сон. Забудь его. Мне так сложно сопереживать, так… Я не привык. Но я стараюсь понять тебя. Так же, как понять себя. Моя Джульетта, ты играешь в планшет? – Играю, но немного. Я помню твой совет. – Правильно. Тебе все так же сложно читать? – Да, но дядя Грегори работает со мной. Еще он водит меня к психологу, это милая женщина. Она добрая. Получается, я лечу и дислексию, и заикание. – Будешь совсем другим. Тебе объяснили, как жить с твоими особенностями? – Д-да. Мне плохо без т-тебя! Лесли заплакал. – Не надо, маковка. Не надо. – Зачем мне жить?! – Меня освободят раньше, я уверен. Прекрати думать о смерти! Живо!!! Твоя жизнь прекрасна, ты лечишься, ты любишь. Это я сижу в тюрьме. – Тебя н-не должны были посадить! – Должны. Я заслужил. Ладно, у нас кончается время. Приходи еще. – Приду. Я люблю вас. – И я тебя, цветочек.

Второй год

Лесли вылечил заикание, стал лучше читать. Он читал «Лоракса» Доктора Сьюза. А потом вдруг принялся за Филипа Дика. – Ромашка, откуда у тебя желание вдруг перейти с детских книжек на взрослые? – Мне двадцать семь. Я полюбил фантастику. Буду читать Лема, Шекли, Бредбери. – Я сейчас тоже читаю Бредбери. Никогда его не читал. По ящику кстати нас давно уже не показывают, скандал потускнел. А ведь весь первый год мусолили наш эксперимент. – Как там дядя Льюис, дядя Ричмонд? – Все по кайфу. Они живут, стареют, привыкли к тюрьме, как и остальные арестанты. Я многих вылечил. Арестанты мне благодарны, делятся едой. Жмут руку. Они видели еще в самом начале заключения, что я – бисексуал, это был жареный факт обо мне. Все журналисты взялись за это. Как так: главный фигурант дела и ученый – почти что гей? Главное, что они не знают про нас. Ричмонд и Моро знают, но никому не говорят. – На кой ляд вы рассказали? – Просто поделился. Они – мои друзья. Единственные собеседники, помимо тебя и Грегори. Ни с кем больше разговаривать не хочу. Льюис рассказал мне о том, как учился в университете, как был влюблен в однокурсницу, как мечтал о ней ночами, и вот она наконец обратила на него внимание. Он был стеснительным девственником, она уломала его на секс. У него ничего не получилось, но она терпеливо учила его. Хорошая девочка. Потом он семь лет был один, потом ему подвернулась девушка с шизотипическим расстройством личности. Расстройство личности – это психопатия по-старому. Но это совсем другое заболевание, отличается от моего. Очень сильно отличается. Это все собирает нозология. Этиология, патогенез, то есть причины болезни и механизмы их развития. В психиатрии тоже это есть. Как ты думаешь, чем ты отличаешься от здорового человека? – Я совсем иначе воспринимаю мир, я просто другой. Я вижу и чувствую больше. – А у меня нарушения в поведении. Я чувствую не больше других, но сильно по-своему. Я часто заглушаю свои чувства. Закрываюсь от них, прячусь. Ты правильно мне говорил об этом. Я убегаю. Но не теперь. Как думаешь, почему люди болеют психическими заболеваниями? – Общество давит на них. Ну, и биология, генетика. Грегори мне все рассказывает, Кэрри – тоже. – О, они уже не тетя и дядя? – Я же не ребенок! – Ты прав. Ты привык к ним и уже не защищаешься. Как думаешь, чем ты отличаешься от людей твоего спектра? Марши уж точно просвещали тебя. – Я самый сложный, наверное? – Нет. Это спектр, у кого-то просто сильнее выражены признаки заболевания. У тебя они самые выраженные. Это не плохо и не хорошо. Тебе снилось что-нибудь про меня? – Снилось. Вы бросили меня, улетели на самолете. Я стал бездомным. Меня насиловали, избивали. А вы бросили меня! Вы не бросите меня? – Никогда. Это всего лишь сон. Положи руку на стекло. Лесли положил руку на стекло, Рубен – со своей стороны. – Просто ты боишься меня потерять. Мне ничего такого не снилось, я менее впечатлительный. Но от этого я не меньше люблю тебя. – Что вам снится? – Давай ломать барьер. Давай сегодня на «ты». – Давай. – Так вот, мне снилась большая башня, в которой было много маленьких паучков. Я сидел возле камина, грел ладони. Внезапно появился волшебник и сказал, чтобы я загадал желание. Я сказал ему, что у меня нет желаний – и тогда он выпустил меня из башни. Я оказался в Кримсон-сити, только преображенном, совсем другом. Я бежал по парку, искал гномов под головками цветов и еще почему-то землянику. Знаешь, я начал понимать, каково тебе видеть такой бред каждый день! Лесли засмеялся. – Ты не каждую ночь такое видишь? – Нет. Иногда я вижу тебя. – Что я делаю во сне? – Ты – супермодель. Тебя хотят все продюсеры, но ты им отказываешь. Мне приснилось это два раза, две ночи подряд. Ты покрыт жемчугом, в дорогой одежде, лежишь на оттоманке и куришь длинную тонкую сигарету. Ты – андрогинная богема. Видел у тебя дома сервала. Дикий котик. А еще пальмы и огромные экзотические цветы. Вот как видит тебя мое подсознание. При этом ты одет, я ни разу не видел тебя голым. И у тебя был огромный католический крест с бриллиантами на шее. – Что бы сказал Фрейд? – Фройд. Возможно, он сказал бы, что я боюсь тебя. Твоей реальности. Твое тело – это храм для фантасмагорического мира. Он мне недоступен. – Но я же рассказываю тебе все! – В тебе столько… Не расскажешь и за месяц, и за год. Именно поэтому я люблю тебя. Потому, что боюсь твоего внутреннего мира. Ничего подобного я в жизни не видел. У меня было много любовников и любовниц, иногда я вызывал эскортниц и эскортников. Они были хороши. Но именно ты – лучший. – Я же ничего не умею! – Забыл, как умеешь мучить меня по полчаса? Ты быстро учишься. Ладно, у нас мало времени. Я люблю тебя. Пусть тебе снятся только приятные сны. – Я тоже люблю тебя.

***

На Рождество в тюрьме устроили праздник, поставили ель в телевизионной комнате. Ощущение праздника было, но конечно слегка фальшивое. Тюрьма все же. – Ромашка, с наступающим! Давай сразу же сломаем барьер: сегодня только «ты». – И тебя с наступающим. – Сегодня сочельник. Марши нарядили елку? Приготовили пирог, индейку, печенья? – Конечно, я уже объелся. А вас… тебя как кормят? – Все так же. Еще заключенным давать индейку! Они же не полоумные. Я очень скучаю по домашнему Рождеству. Помнишь, как мы ехали двадцать восемь часов из Оклахомы? Как я тебя целовал в поезде? Мы едва успели к вечеру. Наелись, отоспались. Я уже тогда хотел тебя иметь, но едва сдерживался из-за Маршей. В поезде тоже не место. В психушке – тем более. Как ты вообще терпел все три года жизнь в моей клинике? Да, у меня очень хорошие условия для пациентов, но три года взаперти… еще и вязки… – Я гулял в саду. Читал «Гензель и Гретель». Пионы, розы. Я сидел на скамейке и даже не думал, что мы будем вместе. – И я не думал. Но видишь, как жизнь устроена? Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Как будете праздновать? – Кэрри как всегда сделает фаршированную индейку и возьмет отгул, Грегори отпросится с работы пораньше. Как и все. Но без вас… тебя это не Рождество… – У нас тоже есть елка. Будем смотреть рождественские шоу по телевизору. На моей карте желаний будет индейка Кэрри. И дотронуться до твоего тела. Отпразднуй как следует за нас двоих, любовь моя. Я еле держусь, если честно: два года изоляции делают свое дело. Я хочу сдохнуть. – Но вас… тебя же лечат? – Уже нет, миансерин я пил только год, Макдональд настоял. Адамс тоже настаивал. Да я и сам понял, что это нужно. Моя воля дает трещину, ромашка. Без тебя кто бы был Атлантом и держал ее? Я хочу бороться, но уже сдают нервы. Да, не все так плохо, да, я уже не строгаю мебель, а лечу заключенных, занимаюсь своей работой. Но… – Что? – Я превратился в собственную тень. Я скольжу по стенам, а не хожу. Я истощился. Тюрьма – не хрен в стакане. Решетки на окнах… Хорошо, что в «Маяке» их не было, а был «призрак обнимающей воли». Хорошо, что я связался с теми физиками. Один из них, кстати, ко мне подкатывал, но я отверг его. Он пытался покончить с собой, он очень любил меня. Но он был толстым и некрасивым. Он никогда бы не заслужил моего внимания. Уж лучше красивые эскортники. – Проститутки? – Они самые. – Вы… ты часто вызывал их? – Раз в неделю. В остальное время развлекался с Татьяной. Помнишь главную медсестру? – Помню. – У нее еще тогда фляга свистела. Она выносила меня. Она была влюблена до безумия. Я втыкал в ее тело иглы, резал скальпелем, а ей по барабану. Я требовал у нее называть меня господином, а она и рада. Рубен усмехнулся. – Она болела чем-то? – Психическим? Нет. Но она болела мной. Теперь она точно в числе тех, кто меня ненавидит. Она мне наскучила, и я отказал ей во внимании. Но тебе никогда не откажу. Ее я бы не увез за океан. Не женился бы на ней никогда. Я бы вообще никогда не женился. – А кольцо?.. – Да, я помню. Но мне нужно время, Лесли. Мне нужен серьезный внешний стимул, чтобы это сделать. Одной любви здесь недостаточно. Я – старый холостяк, боюсь связывать себя оковами брака. Это не поганый характер, это страх закрепощения. Я не житель башни из слоновой кости, и уж тем более не муж и не отец. Я лучше бы в сотый раз прочел «Фауста», чем идти на венчание. Или напился бы до зеленых человечков. Правда, конечно я боюсь делирия. Нельзя мне пить… – Мне – тем более. – Да, тебе – тем более. Ладно, маковка, счастливого Рождества. – Счастливого Рождества.

Третий год

Весной хотелось ощущать тепло, дышать полной грудью, снимать с себя лишнюю теплую одежду и молить мир о добре и милосердии. Но мир обрушивался с большой высоты, скреб душу, когда любимый за решеткой. Лесли уже привык к тому, что его доктор в тюрьме, но каждый раз перед разговором по тюремному телефону дрожал, словно перед выходом на сцену. В начале апреля он надел красивый костюм и приехал. – Какой ты изящный, цветочек. Похоже, мне правда придется сделать тебе предложение. – Спасибо вам большое. – Не «вам», а «тебе», мое солнышко. Не самое удачное место для сближения, но все-таки. Я оставил в стороне медицинскую этику чтобы получить барьер, твой страх? Не бойся меня. Ты как с иностранцем общаешься при плохом владении языком. Les yeux de la peur sont grands.* Я научу тебя говорить по-немецки. Хочешь – и по-французски, если осилишь. Как твоя дислексия? – Лучше. Могу читать, но медленно. Заикание вообще прошло. Надеюсь, надолго. – Будем надеяться, что навсегда. Что читаешь? – Бредбери. – А я давно его прочитал. «Марсианские хроники». А ты какое произведение выбрал? – «451 градус по Фаренгейту». – Классика. А говорил, что тупой. Рекомендую еще почитать что-то из Жюля Верна. Или Сесила Форестера. Я в детстве обожал. Читал про приключения вперемешку с нейрофизиологическими и анатомическими книгами. – Ты прямо в детстве начал читать профессиональную литературу? – Лет с девяти. Понимал мало что, но увлеченно старался разобраться. Отец иногда помогал. Я начал с анатомии, тогда же появилась идея препарировать животных. Лягушки – самое простое. Свиные головы появились в одиннадцать лет. Да, я был любознательным ребенком. – И вам… тебе было все равно на мучения животных? Они же… живьем! – Да, мне было все равно. Я не умел сопереживать. Вида крови я не боялся, а в больнице увлеченно следил за тем, как в руку вонзается игла. Ты боишься крови? – Очень. Когда вы… ты пытался себя убить – я был в ужасе. Весь пол в крови! Что сказал хозяин квартиры – неизвестно. – Не будем это вспоминать. Я бы сейчас поласкал тебя. Хочу слушать твои стоны, вскрикивания. Ты как испуганная птичка. Хочу продолжать приручать тебя, дикий котенок. Представь, что я дотрагиваюсь до тебя, то ускоряясь, то наоборот, замедляясь, тебе же это очень нравится, правда? – Правда. – Хочу, чтобы ты целовал меня в шею. Отчаянно, страстно. Ты – мое электрическое оружие. Шокер. Дорогой, навороченный. В игры играешь? – Играю. В «Ржавое озеро: рай». Она интересная. Еще подсел на визуальные новеллы типа накигэ. – Это что-то японское по слуху. – Да. Кэрри купила игровую приставку, Грегори постоянно в нее играет в выходные. Мы еще обожаем «Danganronpa». – Это еще что? – Визуальная новелла про гениальных подростков, которые играют в игры на выживание. Еще Грегори купил «The elder scrolls», играем в «Обливион». – А это что за фигня? – Не фигня, а классная игра. Свободный, открытый мир, красивый. Я подсел. – За детьми смотреть успеваешь, геймер? – Успеваю. И рисовать успеваю. Недавно опять тебя нарисовал. – Опиши свой рисунок, увидеть не смогу до освобождения. – Вы там в монашеском одеянии, с посохом. – И что это значит? – Мыслитель. Кэрри купила себе карты Таро, я оттуда срисовал кое-что и придумал сам. – Еще таро не хватало! Не увлекайся этой псевдонаукой. Кэрри пусть мается дурью, а тебе это не нужно. Ей простительно, она женщина. – Зачем вы так? Она хорошая. – Опять перешел на «вы?» Понимаю, тебе сложно. Ладно, ромашка, у нас кончается время. Приходи, буду ждать. – До свидания.

***

Наступило двадцать пятое мая. Лесли оделся, причесал свои вихры, даже использовал гель, чтобы они лежали ровно, а не торчали, как солома из чучела. Вроде бы, получилось зализать. Приехал на свидание в тюрьму. – С днем рождения, цветочек. Я раньше никогда тебя не поздравлял. Тебе исполнилось двадцать девять? – Ага. – Что тебе подарили Марши? – Новую игру, называется «Devil may cry». Она на самом деле старая, но я в нее поиграл. Очень понравилось. Вышла вот пятая часть, мне и ее купят потом, когда пройду первые четыре. – Страшно, что через год тебе тридцать? – Нет, это просто цифра. – Ощущаешь себя взрослым? – Ощущаю. – Я тоже. Ты стал совсем другим. Рассуждаешь как взрослый человек. Где твое детское сознание, которое так меня зацепило? – Оно осталось со мной, только преобразилось. – Фундаментально. Положи руку на стекло. Лесли положил руку на стекло, психиатр – со своей стороны. – Как дела? – А ты избегаешь личных местоимений. Все еще боишься меня? – Не так сильно, как раньше. – Ну я же весь твой, я люблю тебя. Я мало проявлял заботы? Да, к моему прискорбию я не особенно это умею, я умею только играть с тобой. Я бы сейчас поиграл. В изоляции у меня едет крыша. Не обещаю, что буду ласков в первый день. Но я постараюсь. Я могу психануть, ударить тебя или еще что-нибудь выкинуть. Ты простишь меня? – Прощу. – Спасибо, мой хороший. Ты будешь злиться, но мы это переживем. Вы поедете куда-нибудь с Маршами? В Диснейуорлд? – Да, они обещали. Я хочу покататься на русских горках.* Никогда не катался! – Все бывает в первый раз. Родители, как я понимаю, вообще тебя не развлекали? Меня хотя бы на приемы водили. Общение с элитой мне нравилось. Я по натуре аристократ. – Нет, не развлекали. Им было наплевать. Я всегда был один или бит. – И школа тоже, я помню твои рассказы. Учителя, что хамили тебе – мрази, они не имеют права работать с детьми. Да… одинаковое воспитание – а какие мы разные! Это трудная проблема психологии. Тебе было так сложно рассказывать о себе в моей клинике, ты боялся меня как пламени. Только через рисунки я понимал тебя, да и то всего лишь один процент из миллиарда, открывающегося мне сейчас. Скажи, что общего между вороном и письменным столом? – Если рассмотреть и ворона, и стол под микроскопом – они оба будут… шершавыми. У ворона – перья, у стола – дерево. Как бы его не обтесали – все равно неровное. – Гениально. Это вопрос Льюиса Кэрролла. Шизофренические личности примерно такое и выдают на него. А что общего у кошки и кастрюли? – Кошка… делает хвост колечком, а кастрюля круглая. Кошка может делать ту же форму. – Какая прелесть! Моя Алиса, ты сегодня хорошо повеселишься. Пожми руку Микки Маусу и зайди в «Макдональдс». Съешь вкусный бургер и картошку фри. Омаров тебе Марши не обещают, но я обязательно когда-нибудь закажу в дорогом ресторане. Ты должен попробовать все экзотические блюда мира потому, что сам – моя экзотика. Ладно, беги скорее в Диснейуорлд. Пока. – Пока.

***

В октябре было особенно тоскливо. Шли дожди, резко похолодало. Альбинос надел клетчатый свитер, который ему покупал его доктор еще в Колорадо. – Тебе так идет. Снять бы его и отодрать тебя как следует… ох, прости. Я стал полным кретином. – Нет, я все понимаю. Вы один в тюрьме. Я бы обнял вас, но я по другую сторону стекла. – Барьер. – Да, извини пожалуйста. Таблетки пью, читаю, не заикаюсь. – Молодец. Что читаешь? – Шекли. – Какая вещь? – «Обмен разумов». Мне Грегори купил, у него в библиотеке такой книги нет. Потом буду читать еще Стивена Кинга. – А не будет тебе после ужасов сниться всякая дрянь? – Нет, я не такой впечатлительный, как ты думаешь. Я хочу прочитать «Сияние». – Да, хорошая книга. И фильм Кубрика тоже. Посмотри фильмы Дэвида Линча. Тебе должно понравиться. Начни с «Головы-ластика». Или с «Человека-слона». Потом можно «Шоссе в никуда» или «Малхолланд Драйв». Обожаю Линча, он гений. Тебе обязательно стоит ознакомиться. Я часто на работе пересматривал. – В «Маяке?» – Да. Артхаус я не особенно жалую, но это… выше всего. Это выше, чем артхаус. Акира Куросава тоже отличный режиссер. Обожаю его «Сны», да и все остальное. Посмотри фильм «Клетка», если не боишься. Он жуткий. Там интересно раскрывается человек, страдающий психозами. Он – маньяк и кататоник, во время психоза впадает в кому, а копы и психиатр ищут его последнюю жертву путем фантастического проникновения в его сознание. Дженнифер Лопес в роли психиатра прекрасна. Но если будет слишком жутко – лучше не смотреть. Он – садист. Можешь посмотреть «Психо» Хичкока или «Американского психопата». Можешь глянуть «Земляничную поляну» Бергмана. Это все воспитает твой вкус, незачем смотреть всякую чушь. А, и еще. Почитай историю Билли Миллигана. У него было двадцать четыре личности. Сложно сказать, возможно ли такое… Он – сложный феномен в психиатрии. А еще почитай историю Гэлвинов. У них половина детей из двенадцати были шизофрениками. – Хорошо, я запомнил. Я посмотрю и почитаю. Прошел три части «Devil may cry», играю в «Обливион». Новеллы наскучили. История Гэлвинов меня заинтересовала. И Билли Миллигана. Двадцать четыре личности – это как? – Диссоциативное расстройство идентичности. Это когда человек буквально имеет несколько личностей, которые меняются в хаотичном порядке. После смены он не помнит, что делал и где был. Некоторые из личностей могут говорить на других языках и знать то, чего не знают остальные. Интересное расстройство. Почитай еще литературы про аутизм. Например, художественной. Рекомендую «Загадочное ночное убийство собаки». Посмотри «Человек дождя». Почитай «Пролетая над гнездом кукушки». Глянь «Космическую одиссею», раз любишь фантастику. – Вы очень начитанны. – Это капля в море из всего, что я читал. Кроха. И кроха из того, что смотрел – тоже. – А я за всю жизнь ничего толком не прочитал, только когда познакомился с… тобой. – Родители не развивали тебя. Ты не виноват. Но какой же потенциал в тебе скрыт! Используй его с толком. Насыщай себя интересными культурными феноменами. Попроси Маршей сводить тебя в нашу картинную галерею. Ты там не был? – Нет. – Много упустил. Там есть Марк Шагал – это мой любимый художник. Разбогатею – куплю какую-нибудь его картину и повешу в нашу спальню. Будешь спать со мной в одной кровати? – Разумеется. – Хороший мальчик. Мы еще полетаем с тобой. Я еще многому тебя научу. Будешь моим дорогим эскортником, андрогинной богемой. Только курить тебе не к лицу. Не кури, не бери с меня пример. Помнишь, как ты постоянно просил поделиться сигаретой, стрелял у меня? Не стоит. Я курю более двадцати лет и уже точно угробил свои легкие. – Я люблю, когда от тебя пахнет сигаретами. – Фетишист. Все мои пациенты и коллеги сходили с ума от запаха в моем кабинете. Я очень любил курить и дорогие духи. – А раньше меня тошнило от этого запаха. – Теперь будешь меня нюхать. А еще я тебя трахну на кухне на столе, в ванной, возле камина, в сенсорной комнате, которую обещаю сделать. Это для аутичных людей такая штука. Безопасное пространство. Но без меня там будет скучно. Я, конечно, не буду тебе докучать, когда ты играешь в свои компьютерные игры или сидишь там, но все равно будь добр реагировать на меня и по возможности не отказывать. – Хорошо, обещаю. Мне так плохо… что мне делать? Я хочу сдохнуть… – Ну вот, опять нытье и мысли о смерти. Мы переживем. Я зашью твои раны, облегчу любую боль. Ты ни в чем не будешь нуждаться, кроме саморазвития. Это я тоже обещаю тебе дать. Твои родители – бездарные мрази. Как они могли вообще не заниматься тобой? Твой внутренний мир необъятен, как и моя дыра в душе. Наши миры пересекаются, лестница уже не такая шаткая. Почему тебе больно звать меня по имени? Просто сказать: «я люблю тебя, Рубен?» – Я не могу. – Ну почему? – Не знаю. Мы сменили имена. – Но я же не зову тебя Оливией. Ты сам оделся в платье. – Я уже тоже неадекватный... – Моя ромашечка, нет здоровых людей. Граница нормы и патологии зыбка. Это краеугольный камень в моей работе. В тюрьме все сумасшедшие, но официальные диагнозы имеют процентов тридцать. Сам посуди: разве нормальный человек будет совершать преступления? Разве нормальный человек будет каждый день ходить в офис и жить от туалета до холодильника и телевизора? Мы с тобой – самые нормальные люди. Да и любовь – это тоже болезнь. Ладно, у нас кончается время. Люблю тебя. – И я тебя.        *У страха глаза велики (фр). *Вдруг если вы не знали – в Америке горки не американские, а русские.