Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

In a grave of roses, while the night is closing in My soul is so cold, but I want to live again I know You'll come to me, I wait in misery I want to fight for this, save me from this darkness

I want to live my life The choice is mine, I've made up my mind Now, I'm free to start again

(Skillet – I want to live).

Четвертый год

– Привет, мой хороший. – Добрый день. – «Добрый день», – передразнил Рубен. – Сейчас же день? – Надо говорить мне «привет, сладкий». – Я не могу. – Ничего, потом сможешь. Как дела? – Холодновато на улице, зато Грегори или Кэрри катают меня к психологу. Читать все так же непросто, но легче, чем раньше. Буквы уже не скачут. – Хорошо. А вот у меня к тебе плохие новости. В желудок Уизерса упал кусочек льда. Он заволновался. – Вас оставляют на пятнадцать лет? – Нет. В меня влюблен Ричмонд. Я не могу его отшить вот так просто, поскольку он со мной в одной камере. Он неглуп и коварен. Но мне плевать на него. Его внутренний мир мне не интересен. Пожалуйста, не ревнуй. – Не буду. Я прочитал про Билли Миллигана и Гэлвинов, прочитал Шекли, сейчас читаю «Сияние». Очень будоражит. Я и не знал, что такое бывает. Я про Миллигана и Гэлвинов. – Молодец. Посмотрел Линча? – Посмотрел «Голова-ластик», «Человек-слон» и «Малхолланд драйв». Каждый фильм для меня загадка. Сложно… – Зато фантастически интересно, правда? Как тебе история с синим ключом? – Я не понял, что он значит. – Никто не понял. Линч – режиссер-загадка. История этих двух женщин – форменное безумие, снято в манере сновидческого повествования. Помнишь театр «Силенсио?» – Помню. Это очень жутко. Она пела, а потом пение зависло в воздухе. Слоев много, как пирог. – Ага. Это фильм об иллюзиях, об играх разума. Кстати, посмотри «Игры разума», там про Джона Нэша – великого математика с параноидной шизофренией. Ему постоянно казалось, что его преследуют какие-то спецслужбы. Теория игр, дифференциальная геометрия… его открытия используются в экономике. Шизофрения не помешала ему стать известным ученым. И тебе она не помешает развиваться. Ты уже читаешь хорошие книги, уже смотришь хорошие фильмы. – Без вас я бы не наткнулся на это. – Барьер. – Ой… то есть, без тебя. Я еще посмотрел «Земляничную поляну», «Космическую одиссею» и «Психо». Больше всего понравилась «Космическая одиссея». – Конечно, ты же у нас любитель фантастики. Посмотри тогда «Чужого» и «Нечто». Тоже шедевры фантастики и ужасов. Играешь в свой «Обливион?» – Играю. И на приставке играть научился. Мы с Грегори сражаемся в «Мортал Комбат». Обычно он выигрывает. А я как всегда – идиот. Альбинос вздохнул и закатил глаза. – Ничего, не расстраивайся. Ты не идиот, ты только учишься. Тебе в этом году исполняется тридцать. Ох, какой бы я тебе подарок подарил… но я не рядом. Я хочу, чтобы ты вытащил меня, но это может только Ноа. Я живу надеждой, что он постарается ради меня. Ко мне хорошо относятся в тюрьме, многие – побаиваются. Макдональд – обожает. Мне чаще, чем другим, можно выходить покурить, в душе – не особенно торопят. Все не так плохо. Хотя… кого я обманываю. Я все еще скольжу по стенам, как тень. У меня нет отражения в зеркале, как у каноничного вампира. Я где-то не здесь, что-то внутри меня умерло. Успокаиваю себя, что то, что осталось, мне необходимо, а то, что ушло – пусть уходит. Что за огонь тронул сердце из льда? Это ты, цветочек. Я хочу начать жить иначе, с чистого листа. Спаси меня из темноты, сломай решетки. Мне все видится дерьмом. Я устал.  – У меня то же самое. Пусть я и на свободе – но без тебя жизнь течет как вода в грязном ручье. Как нефть, загрязняющая океан. – Это я тебя научил красиво говорить? – Да. – Борись со своей бедой ради меня. Переживи это. Я не хочу, чтобы у тебя была депрессия из-за меня. – Марши ее вылечили. Лесли замолчал. – Не молчи. Скажи что-нибудь. – Что-нибудь. Рубен улыбнулся. – Остроумный стал. Это признак выздоровления, по моему мнению. Ты не всегда таким был. Раньше вообще шуток не понимал и сам не шутил. Я не остроумен, я не умею хорошо шутить. Хорошая шутка – это либо талантливая импровизация на основе жизненного опыта, либо кропотливая работа над смыслом. Порой это нервный смех, ибо в жизни произошло много плохого. – В моей жизни произошло много плохого. Но без этого я был бы не я. – Согласен. Жизнь умеет воспитывать. – Ты был бы не ты без изобретения. – Но она разрушена. Ее больше нет. Ты рад этому? – Я не хочу говорить. – Скажи. – Думаю, что рад. А ты – нет. Ты же столько вложил в нее… Столько было всего в ней, столько миров… – С твоим миром они не сравнятся. Знаешь, как я уничтожил ее? Подозвал фрактал, он растворил в себе сердце. Отличный ход. Как в шахматах. Шах и мат. И кровоточащая рана. Моя душа и так изранена – а теперь… – Я излечу ее. Я ради этого живу. – Мой хороший… моя пчелка… цветок посреди ядерного Апокалипсиса… я люблю тебя. – И я – тебя.

***

От изоляции сходишь с ума. От разлуки хочется треснуть и разломаться на части. Рутина убивает всякое вдохновение. Легкие покрываются корками. – Ромашка, мне тоскливо. – И мне. – Я отвык от тебя. Уже не помню твоих прикосновений, словно это было в прошлой жизни. Но я помню, как тебе было хорошо со мной. Помню, как я сам… помню, как погружался в твою вселенную. Я хочу остаться в ней навсегда, смастерить легкий одноместный звездолет и лететь сквозь кротовые норы к новым местам. Ты как разумный океан из книги «Солярис». Постоянно генерируешь какие-то немыслимые плазменные конструкции, мимоиды и симметриады.   – Да, я читал эту книгу. Пытался даже нарисовать штуки из океана. Фильм смотрел. Бедная Хари… – Да, Хари несчастна, умерла во цвете лет, а потом ее убили во второй раз. Кельвину было тяжело терять ее, пусть он и испытывал к копии какое-то странное отвращение. С океаном нельзя найти контакт, он слишком… другой. Ты стал бы соляристом? – Стал бы. Этот океан – не просто плазма, он – мыслитель. Он живой, но жизнь в нем какая-то неземная, другая, на уровне супермелких частиц. С точки зрения физики, конечно, это все – фантастика. Но Лем не просто это все придумал, он, я думаю, опирался на открытия современной ему физики. – Это правда. Как тебе «Сияние?» – Этот отель «Оверлук» – просто какое-то чудовищное создание. Живя в нем можно увидеть любую хрень. А способности Дэнни вообще невероятны, такие же, как и у Дика Хэллорана. – Ты сам обладаешь сиянием. Сильным. Мощным сиянием. Хорошо, что ты заинтересовался этой книгой. Ты – провидец. Давно мои мысли не читаешь? – Кажется, я разучился. – А мысли Маршей? – Не получается. – Не страшно. Зато ты умеешь видеть прошлое и будущее. Стресс лишил тебя части способностей. Что делал сегодня? – Рисовал, играл в «Обливион». Хочу еще «Скайрим». Буду играть за мага. – Ты и так – маг. Мое магическое создание. Добрая магия, светлая. Эх, испортил я тебя… – Тогда бы я был всю жизнь девственником, хреновая перспектива. На меня женщины не обращали бы внимание. – А богатые геи? – Никто бы не смог быть таким, как вы. – Барьер. – Понял. Мне кажется, что шизофрению в будущем научатся лечить. Как и рак. Но в далеком-далеком, наверное. – Согласен. Пока что это фантастика. Мы оба не доживем до момента, когда это случится. Но я буду делать все, чтобы тебе было как можно лучше. Это в моих силах. Я прогоняю из жизни всех, кто лезет словно бык в посудной лавке*, вокруг меня только избранные люди, которым я могу помочь. Зовут тебя инопланетяне? – Звали. Но я не слушал, хотя это было громко… – Ну вот, значит надо поменять нейролептик. Попроси Кэрри или Грегори выписать тебе рецепт, и давай сам сходи в аптеку, когда я решу, что тебе назначу. Тебе скоро тридцать, надо быть самостоятельнее. Ты все еще боишься людей? – Есть немного. Мне снилось, что меня избивают толпой. – Какой ужас, маковка. А мне снилось, что я жил в воде. Я был крупным неизвестным науке земноводным. И меня поймал какой-то человек, а потом сшил из моей кожи себе сумочку. Я пытался сбежать, однажды мне это почти удалось, но он был бдительным и держал меня взаперти. У него была дома скрипка, играющая сама на себе. А еще в комнате иногда сгущались сумерки, черное облако порхало под потолком, всякие колбы и реторты, какие-то научные справочники… меня очень напугал этот сон. Похоже, я заразился от тебя идиотскими снами. – Сны все такие. Нормальных снов не бывает. Ученые иногда бывают иррациональными людьми, слепыми. – Да, он был именно таким. Лучше бы он изучал меня, чем сшил сумку. Я был во сне на вашем месте. Тебя и твоих друзей. Мое подсознание не зря подкидывает такое. Я был слеп. Я не видел, что делаю с тобой, не понимал, что ты чувствуешь. До сих пор не понял, но стараюсь копировать эмпатию, как понимаю. – Мне было страшно. – Да, и фрустрация. Безысходность. Мне жаль… ты травмирован моими выходками. Я не знаю, чего еще от себя ожидать. Да, кстати, посмотри что-нибудь из Тарковского, это гениальный русский режиссер. Можно «Иваново детство», можно «Зеркало», можно «Сталкера». Вряд ли ты что-то поймешь, но ты почувствуешь. Русские умеют снимать хорошее кино. Только язык у них какой-то смешной. Я с субтитрами смотрел. – Хорошо, я посмотрю. А ты что смотришь по телевизору? – Всякую чушь. Иногда включают канал с трэвел-шоу, вот это интересно. Конечно, хочется самому там побывать. Вчера показывали Шри-Ланку, потом Индонезию. Пальмы, песок… ты достоин того, чтобы побывать там, погреться, искупаться в океане. Купим дорогой фотоаппарат и будем фотографировать друг друга. Надоела мне Америка, хочу в Египет! Или в Грецию! Или в Бразилию! А ты хочешь? – Хочу. А как звали того доктора из Австрии? – Генрих Айхенвальд. Он меня вспомнит, будь покоен. У старика хорошая память. Ладно, пока, еще увидимся. Люблю тебя. – И я тебя.

***

Ранней весной две тысячи девятнадцатого года Лесли завороженно слушал поющих овсянок и соек во дворе дома Маршей. Ласточка свила гнездо под крышей. Об этом стоило рассказать. – Привет, ромашечка, как ты? – Нормально. У нас прикол: ласточка свила гнездо под крышей, недалеко от гаража. – Какая прелесть. Как твои игры? – Играю в «Devil may cry», пятую часть. Любимая игра! Ну, и в «Обливион» со «Скайримом». Быть магом круто, можно копить ману и уничтожать всех врагов! Убивать драконов! – Да, врагов нужно уничтожать. А драконы чем не угодили? – Они разоряют земли! Я всегда за людей. – А я столько лет на людей плевал… пациентов не любил особенно, хоть они иногда и интересные вещи говорят. Но для тебя я делаю исключение. Даже Ларри со своими фонарями не то по сравнению с тобой. Он правда необычный. Но твои фантазии… ладно инопланетяне, в них многие верят. Но то, как ты описываешь этот мир! Расскажи мне побольше. Я помню про стеклянные деревья и молитвы. Что там еще есть? – Электронная трава, у деревьев ажурная фата из облаков, на них лучше не смотреть, хотя глаза так и тянутся. Красиво. Дома все наперекосяк, похожи на готические замки, только как бы прожеванные и выплюнутые. У этой расы нет глаз, они слепые. – Почему? – Потому что они мыслят сознанием и видят сознанием же. Они сканируют окружающее пространство и идут по нему, пересекают его. Ходят они зигзагами, как неигровые персонажи порой. У них есть скрипты, согласно которым они действуют. Кто вырывается – становится чем-то подобным богу или герою. Трава может мыслить. Деревья могут мыслить тоже. Единая система связывает их в один организм. – Потрясающе. Ты никогда мне не рассказывал об этом. Рисовал что-то, но не объяснял. Об этом мире я узнал только сейчас. Почему ты его прятал? – Боялся вас. – Барьер. – Боялся тебя. Думал, ты меня осудишь, скажешь, что я бред несу. – Я психиатр, я привык к подобному контингенту. Даже слегка устал от миров пациентов, хотя они – самое увлекательное в моей профессии. Иногда мне было даже жаль, что кто-то из пациентов перестал видеть необычные вещи. Словно я обрезал крылья. Словно препараты – это заговор фармкомпаний, направленный на стандартизацию людей. Но ты никогда не будешь стандартным. Ты – уникальный субъект. Я тебя лечу, но ты остаешься собой. Спасибо тебе за это. – Не за что, доктор Гласс. – Я не доктор Гласс. Забудь это имя. – Не могу. – Смоги. Мы уже не скрываемся. Скажи: «Рубен, я люблю тебя». – Рубен, я люблю тебя. – Буду ждать, когда ты мне сам это скажешь. Я приложу все усилия, чтобы ты все это дерьмо забыл. Забыл корпорацию, Колорадо, Оклахому, Иллинойс. Встречай Зальцбург. Но я сам понимаю, что ты долго будешь помнить. Ты злопамятный? – Совсем нет. Я если и злюсь на кого-нибудь, то не то чтобы долго. Ты и родители – исключение. – Ты все еще ненавидишь меня? – Нет, я люблю тебя. Но все равно мне больно, это рана, которая затягивается с трудом. – Понимаю. Боль уйдет, она не вечна. Я – сволочь, я принес другим много боли, пусть они и сами в этом виноваты. Нарвались, что называется. Кстати, ты знаешь, что я перед нашей встречей выкуриваю сигарет восемь? – Зачем? – Чтобы вести себя спокойнее. Нас подслушивают, я могу наговорить всякого и навлечь на себя подозрение. Я уже много херни сказал, но мне замечаний не делали. Однако я могу и хуже. Я мог бы играть с тобой в секс по телефону, и вот тогда бы мне запретили встречаться с тобой. Положи руку на стекло. Уизерс положил, Рубен повторил. – Я рядом, пусть и не всегда. Думаю, мне осталось немного. Как ты полагаешь, что такое свобода? – Это возможности, бесконечные. Что-то божественное, способность творить. – Классное определение. А в тюрьме возможности строго ограничены. Прыгнуть выше головы не выйдет – наткнешься на зарешеченное окно, на особую картину мира. Ведь картины мира только ограничивают нас. Так? – Согласен. Это правила и законы, которые строят систему вокруг сознания. А в системе нет ничего лишнего. Только… если появляется, то она разрушается и на ее месте возникает новая. – То есть из системы не выйти? Какой бы она ни была: социум, система Канта, правила дорожного движения? – Не выйти. Но если ты что-то создаешь – ты расшатываешь систему. Даже если творишь для себя. – Ты прав. Акционизм тому подтверждение. Акционисты постоянно бросают вызов системе. Да и любой андеграунд. Перфомансы и прочее. Существует ли бессмертие? Как живется бессмертным? – Если и существует, то в других, параллельных мирах. – А твои существа бессмертны? – Нет, они становятся другими деталями мира после смерти. Цикл. Жить бессмертному – это все равно, что катить в гору камень. Бесконечное страдание. Никому не пожелаешь. – А ты разве знаешь миф о Сизифе? Ты разве читал Камю? – Грегори рассказал. У него есть эта книга. Камень падает, а ты снова его тащишь зная, что все повторится. Это безумно страшно. – Согласен. Ох я бы сейчас тебя отодрал, умник. Меня возбуждают такие беседы. Ты правда очень интеллектуальный человек. Никто из моих прошлых партнеров таким не был. У тебя очень своеобразное видение ответов на философские вопросы. Скажи, что такое горизонт? – Разве это философский вопрос? – Есть линия, за которой кончается наше восприятие. Где она находится? – Между сознанием и миром. Где же еще? – Правильно. И мы можем ее расширять. Как? – Получая новый опыт. – Бинго. Я многое изучал и по философии в том числе. Некоторые известные философы отвечали на эти вопросы так же, как ты. – Правда? – Правда. А что такое сознание? – Это точка, из которой мы смотрим и на себя, и в мир одновременно. – Гениально! Тебе бы книги писать… – Я не смогу. – Почему? – Я тупой. – Я сейчас буду злиться, маковка. Ты очень умный. Ты сам слышишь, что говоришь? Какого хрена ты так отзываешься о себе? Понимаю, семья и школа. Учителя в твоей школе – полные придурки. Они просто не видели, что к тебе нужен индивидуальный подход. Ты плохо учился не потому, что глуп, а потому, что это было слишком просто для твоего склада ума. Ты тянешься к высоким материям, любовь моя. Ладно, у нас кончается время. Пока. – Пока.

***

Лето выдалось жарким, но дождливым. Лесли приехал на свидание весь промокший. – Ты чего такой мокрый, цветочек? – На улице начался ливень. Ехать пришлось самому: Грегори и Кэрри отмечают годовщину свадьбы в ресторане в Чикаго. – А, да, сегодня пятое июля. Поздравь их от меня. Без вас троих мне скучно. – А как же Льюис и Джон? – Надоели. Мы хоть и подружились, но все-таки не близкие люди. – А Ричмонд все еще в вас влюблен? – К сожалению, да. Я всем и всегда говорю, что со мной лучше не связываться. Но ты, конечно, исключение. Ты первый, с кем я испытываю настоящее счастье. Ты первый, кто отвергал меня. Но в Австрии мы все забудем. Постараемся. – Доктор Гласс, я… – Я – не Доктор Гласс. Но если тебе трудно – можешь называть меня Лестер. – Лестер, вы не видели в тюрьме моего отца? – Ромашка, ты опять «выкаешь». Нормально давай. Отца твоего не видел. Наверное, он в чикагской тюрьме. Я помню его чертову рожу, адский мужик. Притащил тебя за волосы, чуть ли не волок за собой, как мешок с мукой. Лицо было обезображено гневом и отвращением. Твой отец заслужил все, что с ним сейчас происходит. – Но ты – нет. И я понимаю, что ты не хотел славы Хименеса, его обманной славы. Он не заслужил называться ученым. – Согласен. Но он покончил с собой. Его ложь раскрыта. Карты на столе. Я думаю, что машина убила бы его запросто. Но пароль разгадать до конца не успели. Ха! Идиоты и профаны. Сектанты погибали, Теодор точно злился на меня или сам не знал, почему так происходит. Это знали только я и машина. Но т-с-с-с, секрет. – Не скажу никому, обещаю. А как ты думаешь, что такое болезнь в целом? – Проще всего сказать, что это нездоровье, апофатически, через отрицание. Но болезнь – это еще и специфический опыт. Самопознание и познание других через их действия по отношению к больному. Болезнь и социальна, и индивидуальна одновременно. Существуют болезни социума, когда коллективное бессознательное объято нездоровыми идеями, как например Германия во времена Гитлера или СССР времен Сталина. Ты проходил историю в школе и понимаешь, что так тоже бывает. – Я уже ничего не помню. – Не страшно, твой мозг не хочет перегружать себя бесполезной информацией. Кто из школьных учителей издевался над тобой больше всего? – Учительница математики. Я ничего толком не понимал, а она постоянно унижала меня за это. Историк и физик зверствовали тоже по-страшному. Мне постоянно говорили, что я умственно отсталый. Мне было стыдно, что я не прошел тест на интеллект. И до сих пор я за это себя ненавижу. – Не стыдись. Эти тесты показывают лишь стандартное мышление, умение решать однотипные задачи. Ты выше всех тестов. – Я бы хотел отомстить учителям и булли. – Придется пережить эту травму. Я помогу тебе. Я – умный человек, что уж тут скажешь. И я – авторитетный человек. С уверенностью могу заявить, что ты не дурак. Это их вина, что они не разглядели в тебе гениального философа. Зачем общаться со слепыми? Их стратегия – сделать всех одинаковыми, воспитать гражданственность, дать стартовый капитал в виде знаний, которые должны быть в голове у всех, что конечно глупость. Многознание уму не научает. Любая школа – это репрессивный паноптикум. Знаешь, что со мной было в школе? – Что? – Для меня все школьные знания были чересчур легкими. Я все это уже знал, читая талмуды в библиотеке отца. Я не работал на занятиях потому, что мне было скучно. Однажды учителя об этом узнали и предложили мне закончить экстерном, и я сделал это. Мне было пятнадцать лет. Потом я некоторое время жил в доме отца, а следом за этим уехал в Иллинойс. – Почему именно в Иллинойс? – Все просто: устал от жары. Отец меня даже не похвалил за окончание школы в пятнадцать лет. Ему было плевать с высокой колокольни на мои успехи. Он только попрекал меня. Делал из меня идеал, отсюда и перфекционизм. Он заставлял меня читать сутками, что я делал с удовольствием. Но когда я уставал – он говорил, что я дерьмо и не способен учиться, что я – дебил и даун. Спасибо, папаша. Тебе родители говорили то же самое? – Да. Я вообще читать не мог. К психологу они не отвели: на кой черт тратить деньги на нелюбимого ребенка? Комиссия в школе говорила, что я шизофреник с вероятностью девяносто пять процентов. И что меня надо показать психиатру. Ну вот, мой отец привел меня в ва… твою клинику. – Почему не в государственную? – Он был о тебе наслышан. Решил, что ты – лучший психиатр города. – Я – лучший психиатр Америки. – Согласен. – Ладно, пока, у нас кончается время. Люблю тебя. – И я тебя.

Пятый год

– Счастливого Рождества, любовь моя. – Счастливого Рождества! Как у вас дела? – Барьер. – Как у тебя дела? – Да все как обычно: от кровати до столовой, от столовой до туалета, от туалета до телевизора. – А я в «Скайрим» играю. За мага. Еще мне купили «Обитель зла». – В этих играх много крови? – Я боюсь крови, но только не в играх. Раздолбать зомби – раз плюнуть. Убить драугра – раз плюнуть. С драконами сложнее, но тоже можно. Я обожаю ландшафты «Скайрима» и «Обливиона!» Бродишь в другом мире… – И уходишь от боли, – перебил психиатр. – Это да. Игры очень отвлекают от разлуки. Я каждую ночь молюсь, чтобы тебя отпустили в следующем году. Но что, если Бога нет? – А ты думаешь, что он есть? – Не знаю. Может быть есть, а может быть – нет. Марши кстати мне подарили много книг на Рождество, в основном Стивен Кинг. Читаю лучше, хотя и медленно. Мне сказали, что меня не переучить до конца, чтобы я читал много книг и читал быстро. Дефектолог и нейропсихолог работают отлично. Но мне все равно грустно, что я не могу быть таким, как ты. – Не стоит быть таким, как я. Я – скотина. Даже несмотря на то, что зверски умен. Оставайся собой. Скажи, а что такое время? – Движение ощущается. Это что-то субъективное, течение чего-то, скажем, мыслей в голове. Есть время в часах, а есть мое собственное ощущение времени. Я понял это, когда задумался над тем, почему иногда время тянется, а иногда бежит. У нас всех есть свои часы в голове. – Браво! Мне нравится твой ответ. Я аж возбудился. Что такое пространство? – Место для чего-то. Для вещей, мыслей. Само пространство – это как бы рамка для всего, что течет во времени. Оно дает вещам или мыслям появиться. – Гениально. Ох я бы тебя трахнул… не смей больше говорить о том, что ты тупой. В вашей школе была философия? – Нет. – А жаль. Ты бы смог проявить себя. А астрономия была? – Была. Но одноклассники постоянно отпихивали меня от телескопа. Я не успевал ничего разглядеть. – Как думаешь, космос бесконечен, или у него есть край? – Бесконечен, я думаю. Нам никогда его не осмыслить. – Человечество погрязло в распрях, поэтому космонавтика и не развивается. Многим странам это не выгодно. А арабские страны вообще живут по Корану и не ведают, что кроме него что-то есть. Ведут себя как неотесанные. Хорошо бы их убрать из США. Ненавижу религию. – Не знаю, как отношусь к религии… мои родители не верили в бога. Многие одноклассники были протестантами. Одного квакера помню. Девочку-католичку – тоже. Конечно нас возили на автобусе в церковь (на праздники). Мои бы родители меня не повезли. Поэтому я просился у учителей. Они пожимали плечами и приглашали меня на экскурсии и в церковь. У нас были походы, я участвовал в таком только один раз, в остальное время надо мной глумились из-за моей слабости и отсутствия выносливости. – Придурки. Забудь о них, не вспоминай. – Я думаю о тебе каждый день. – Я тоже. Кстати, мне в вузе нравилась философия, больше всего – Кант. Есть русский город Калининград, бывший Кенигсберг. Там могила Канта. Хочешь расскажу то, что мне больше всего нравится у Канта? – Давай. – Я люблю тройку понятий: разум, рассудок и чувственность. Созерцание, время и категории, а также принципы – вот элементы этой темы. Но все по порядку. Интересное понятие – разум. Разум как способность познавать дает принципы познания вещей (то есть универсальные законы познания), дает право анализировать опыт и приводить его в порядок, в систему, а еще познает божественное. Это, по Канту, высшая способность познания, она выходит за рамки всевозможного опыта, поскольку стремится к богу. Рассудок дает правила познания, которые должны быть одобрены разумом, и понятия, а чувственность – новый опыт. Еще есть понятие синтеза (проще говоря, соединения, сборки) и синтетического суждения. Синтез Канта предполагает принципы разума (законы), у рассудка – категории (обобщающие понятия типа единства, множества, цельности или субстанции и причины). Синтетическое суждение a priori (до опыта) является тем «мостиком», что связывает идеальное (внечувственное) и эмпирическое (то есть привносящееся опытом извне), а создается чистым воображением. Это не простое воображение, оно именно что имеет смысл строителя синтетического суждения, предложения, в котором есть субъект и его описание или определение – предикат, как и в любом предложении. Но суждение все равно особое. Априорность этого суждения означает отсутствие отсылки в нем к какому-то конкретному событию из эмпирического опыта, это просто общее представление о данной нам в опыте вещи или чего-нибудь, что мы способны познать. Ты очень интересно определил пространство и время. Они – чистые формы чувственности, то есть те самые рамки для опыта, который потом обрабатывают разум и рассудок. Представь, что у нас есть пять конкретных апельсинов и понятие апельсина вообще, как оранжевого, круглого и т.д. Мы можем подвести пять апельсинов под понятие «апельсин» только если схема – условие чувственности, а само представление о пяти апельсинах – это правило или метод, общий способ, каким воображение доставляет пять точек к данному понятию, как оно соединяет их. Представление (субъект) подводится под еще большее представление (предикат) в суждении. Короче, пространство и время – фундамент для схемы, а схема – фундамент для построения суждения. Представь, что мы думаем о конкретном апельсине как о чем-то, у чего есть конкретный смысл, но он всегда находится в понятии о нем, которое можно определить согласно схеме. Мы же представляем то, что когда-то видели, слышали или трогали и т.д. Схема же не указывает на конкретное представление или определение, она содержит в себе общее правило представления в целом. Факт, который позволяет создать представление об апельсине – наше восприятие апельсинов в пространстве и времени. Без времени и пространства мы бы не смогли соотнести пять апельсинов с понятием апельсина, поскольку очевидная схема действительности – существование в пространстве и времени. Все многообразное содержание созерцания (весь наш опыт) синтезируется (собирается) в одном внутреннем чувстве. Чувственность здесь ограничивает рассудок потому, что именно она дает новый опыт. Насчет времени: оно объединяет категории и чувственность. Вообще, «Критика чистого разума» – это трактат о методе, о поиске связи рассудка и чувственности. А прикол синтеза в том, что предмет никогда не дан нам всеми своими ракурсами, для этого и нужен синтез – все собрать в единое представление и связать со схемой в процессе мышления. – Охренеть! – Глаза Лесли полезли на лоб. – Я почти ничего не понял. Типа чувственность ограничивает рассудок потому, что именно она дает познавать в первую очередь? – Да. – Понял. И пространство, и время – рамки для опыта. Схема – это такая рамочка, объединяющая время и пространство в самом опыте, так? Она является фундаментом для понимания, что это за вещь и для чего она. И есть некое чувство или ощущение этого единства пространства, времени и опыта. Понял. Именно поэтому и воображение: мы можем только вообразить это единство, так? Воображение воображает схему, да? Общие понятия и правила определяют конкретные вещи в схеме? – Примерно. Вообще идеально я помню только занятия по психиатрии и смежным дисциплинам. Ладно, у нас кончается время. Пока, цветочек. – До свидания.

***

В январе ударили морозы. Не хотелось выходить из дома, но на свидание все равно нужно. Грегори подвез Лесли до тюрьмы, сначала поговорил с Рубеном сам, а потом пригласили альбиноса. – Привет, ромашка. – Здравствуйте. – Да как ты уже надоел со своим «здравствуйте!» Я – твой любовник, с любовниками не здороваются с таким официозом. – Прости. Как дела? – Меня уважают в тюрьме. Но мне уже, мягко говоря, все осточертело. Ко мне приходил Ноа вчера. Лесли напрягся. – И что он сказал? – Новости хорошие: меня выпустят в мае. Даже успеем отпраздновать твой день рождения. – ОФИГЕТЬ! ПРАВДА?! Уизерс запрыгал на стуле. – Уймись. Правда. Совсем скоро я буду рядом. Альбинос заплакал, утирая слезы рукавами дурацкого свитера с оленями. – Плачешь от радости? Рубен тепло улыбнулся. – Да, от радости. Никто из нас даже не мог предположить, сколько тебе сидеть. – Да, это верно. Это совсем недолго, до мая осталось пять месяцев. Это немного по сравнению с тем, сколько я уже отсидел. Тебе будет тридцать один, мне – сорок четыре. Мне уже столько исполнилось, поздравляли меня все, особенно вылеченные арестанты. Макдональд вообще подарил много денег, хотя ему нельзя. Хорошо быть профессионалом, нигде не пропадешь. – Согласен. Прости, что не поздравил. Я заболел в начале ноября и провалялся с температурой. – Грегори говорил. Я не обижаюсь, поздравишь меня с сорокапятилетием в Австрии. Чего ты мне пожелаешь? – Больше никогда не пытаться убить себя. – Мой хороший… спасибо. Думаю, я больше не попаду в больницу в качестве пациента. Я решил, что Айхенвальд будет моим супервизором. Он хороший, приятный человек. Нужно думать, что делаешь, а не быть таким импульсивным, как я. Я люблю и умею продумывать наперед, я – стратег. Но жизнь – не шахматы. Моя жизнь с ног на голову после нас с тобой. Я уже не могу продумать ничего, ведь ты удивляешь меня снова и снова. Я уже сам не свой, я не понимаю себя. – Просто ты любишь меня. Марши мне рассказывали о нарциссическом расстройстве. Это доминирующее расстройство среди твоих. Ты не привык относиться к людям с пониманием, не эмпатичен, а потеря работы и всего такого для тебя равносильна смерти. Но у тебя есть я, я могу заменить все, что тебе не хватает. – Да ягодка ты моя, спасибо. Я могу понимать тебя, но отчасти. Если человек не понимает себя – то как он может понимать других? Сраная алекситимия. Ладно, я испытываю к тебе привязанность, которую можно выразить словом «любовь». Я бы рационализировал это, но понимаю, что рационализация приносила мне боль всю жизнь. Моя душа будет заполнена тобой, ты вселишься в эту дыру и своим теплым дыханием затянешь ее. Мы с тобой будем единым организмом. Мы оба страдали из-за наших семей. Но я стал ублюдком, а ты – ангелочком. – Ты сам говорил, что я не божий одуванчик, – возразил Лесли. – Да, хамить и манипулировать ты можешь. Но это не зависит от того, какое заболевание у человека. Просто ты изворачивался, чтобы родители тебя не побили, и теперь везде чуешь опасность, которую лучше переспорить. То же самое могу сказать о себе. Даже твои чувства я воспринимал как угрозу собственному благополучию замкнутого и черствого человека. Даже пресловутое кольцо – это покушение на мою свободу. – И на мою – тоже. Но я его видел. – Иногда у тебя получается видеть то, что ты хочешь сам. Ты видел, что я не в тюрьме только потому, что желал этого. А кольца? Ты желал их? Лесли задумался. – Не знаю. – Твое подсознание подкинуло это все. Стоит ему довериться. Да, ты ошибся, но это не делает у моря погоды. –Я перестал слышать чужие мысли… – Да, ты лишился части способностей, но это не страшно. Это плюс к твоему психическому здоровью. Сначала ты слышал мои мысли, но потом все реже и реже. И к лучшему. Зачем тебе шариться в чужих головах? Это не твоя, а моя профессия. Лучше не знать, что о тебе думают другие, что они думают о политике, экологии, философии… К черту их. Главное – что ты сам об этом думаешь. Это здоровый эгоизм. Я сам – настоящий эгоист, но тоже в меру. А ты просто замкнутый шизоид и поэтому не хочешь думать о других. – Наверное. А что еще характеризует мой тип личности? – Живешь в мире фантазий, предпочитаешь собственный внутренний мир внешнему миру, избегаешь межличностных отношений, также это прямота в выражении взглядов. Ты вообще не хочешь, чтобы тебя трогали. Но я, видимо, исключение. – Правда. А какой у тебя тип личности? – Паранойял, по большей части. Я недоверчивый, стремлюсь к доминированию над другими, целеустремленный, но конфликтный, трудоголик, высокомерен и негибок, мнителен. Я даже обидчив. Но обычно обижаю всех сам, видимо, чтобы не быть обиженным первым. – В вашей… твоей жизни много боли и обиды. Это защита. Ой… я зря это сказал, простите. – Ничего, я уже не против психоанализа от своего любимого пациента. Какие места в городе твои любимые? – Парк развлечений, в который меня водила мать. Больше я ничего особо не видел. – Ох, как же это грустно, любовь моя… А я обожаю оперный театр и картинную галерею. Сходим туда перед Австрией. Шуберт, Моцарт, Лист… ты оценишь классическую музыку. Ты будешь счастлив культурно обогатиться, правда? – Ага. – У нас кончается время. Люблю тебя. – И я вас.

***

В марте было тепло, хотя и снежно. Нежные хлопья падали с неба, усыпляя своим танцем. Лесли ехал в машине с Грегори и смотрел по сторонам. Они двигались медленно, не нарушая правил. Марш был доволен сообщением Лесли о том, что Рубену осталось несколько месяцев, уже готов был встречать друга. Альбинос вышел из машины и зашел в тюрьму. Плюхнулся на стул возле телефона. – Привет, маковка. – Здрав… привет. – Молодец. Но я все еще жду момента, когда ты скажешь мне «ты» без страха. Как дела? – Кэрри купила кучу одежды, которую даже не носит, я читаю Стивена Кинга, играю со Стивом, меняю памперсы и кормлю детей.  Играю в те же игры, что играл. У меня много достижений в «Скайриме»! Быстро выполняю задания. Игра – имба. – Что значит «имба?» – Вроде выражения «это вещь», или просто нереально хорошая игра. – Понял. Я тебе про Канта – а ты мне про игры. Культурное обогащение! Викториано усмехнулся. – Тебе осталось просидеть всего три месяца! Я в шоке все еще! Долго думал, что ты выйдешь стариком. – И не смогу заниматься сексом? Да, я тоже об этом думал. Это было бы ужасно. Представляешь, сидеть в тюрьме двадцать или тридцать лет, чтобы потом не испытывать радость любви. Это мучение. Я бы никому не пожелал. – Я бы тоже. Пожизненное еще хуже. Или казнь. А ведь Союз их почти добился. – Главное – что они не достигли своей цели. Макдональд говорит, что я – гений, что мне не место в тюрьме, он добился того, чтобы мне было как можно удобнее. – Ты и правда гений, Лестер.   – Жаль, что я не мог вылечить тебя долгое время. Кветиапин и арипипразол тебе помогают. Тебя все еще зовут? – Изредка зовут. – Надо повысить дозу препаратов. А депрессия твоя? – Уже нет. Чувствую себя нормально. – Отлично, значит она прошла. Маршам виднее, как ее лечить. Иногда я кстати пересматриваю свои фармакологические привычки. Конечно я не назначал кветиапин прямо всем, но многим – да. И ты его пьешь. Хорошо, что не набрал вес. – Я всегда был анорексиком. Любые таблетки действовали в направлении потери веса. Марши говорили. – Ты такой хрупкий, как хрусталь. Уже через три месяца я тебя сожру, ангелочек. Я уже поехал на этой теме. Ты так далеко… но осталось совсем чуть-чуть. Это как перед выпиской из психушки: хочется скорее, скорее, но время как нарочно идет медленно. В тюрьме сутки тянутся годами. Лишь ты меня спасаешь, ромашка. – Я тоже очень скучаю. Я люблю тебя. Но ведь большая часть срока прожита, а значит скоро все будет хорошо. Так? – Так. Расскажи мне, что читаешь. – «Темную башню» Стивена Кинга. Лучшее фентези, что я читал! – Это ты еще «Хоббита» и «Властелина колец» не читал. Я прочел эти книги в восемь лет. Знаешь, что Толкин был лингвистом и филологом? Он создал искусственные языки. Я видел вязь эльфийского языка. Тебя бы это впечатлило. – Хорошо, Толкин так Толкин. Почитаю «Хоббита». – Тебе понравится. Ладно, время кончается. До встречи, мой хороший. – Пока.    *Американский аналог «со свиным рылом в калашный ряд».