Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

*Понять – значит простить (лат.)

И надо же теряю снова,

Нахожу – бросаюсь солью.

Мальчику с глазами солнца

Как летать?

(Максим – Как летать).

Рубен отсидел в тюрьме чуть больше пяти лет и уже в середине мая две тысячи двадцатого года вышел на свободу. Ноа постарался на славу. Викториано не знал, сколько еще сидеть его соседям по камере и Деборе, но они остались там, в прошлой жизни. Настало время жить новую. Психиатр пожал руки Джону и Льюису, они даже обнялись: единственная компания все эти пять лет. В глазах Джона была неприкрытая боль. Они пожелали друг другу удачи и не раскисать. Рубену вернули кредитку и вещи, он переоделся в свой старый костюм, в котором присутствовал на суде, и вышел за пределы тюрьмы, где его встречали Марши и Лесли. Уизерс вприпрыжку пустился к нему, крепко обнял, повис на шее и громко зарыдал. «Ну-ну», – бормотал мужчина, поглаживая альбиноса по голове. Кэрри подлетела к бывшему изобретателю и обняла со всей дури, Грегори от души пожал руку и похлопал по плечу. Они сели в машину.  Было около часа дня. Марши пропустили обед, чтобы встретить друга. – Господи, неужели это правда?! – восклицала Кэрри. – Рубен вернулся! – Да, я вернулся, – улыбался Викториано во все тридцать два зуба. – Спасибо, что навещали. – Без проблем, – сказал Грегори радостно. Больше нечего было сказать: все были счастливы. Город казался Рубену незнакомым, он словно плыл как при дереализации, был каким-то бутафорским, ненастоящим, словно во сне. Они подъехали к дому и впустили друзей в него, сами же поехали на работу: Грегори отвез Кэрри в клинику и сам отправился в свою. Они простили двоим идиотам то, чем они сто процентов займутся в их отсутствие. Викториано первым делом пошел в ванную, налил воды и лег в нее со стаканчиком бренди. Он попивал напиток и ощущал растерянность, словно человек, побывавший в психиатрической больнице, проведший там хренову кучу времени, а потом вернувшийся домой. Правда, разница большая. В тюрьме все-таки хуже. Господи, сколько дерьма он пережил! И теперь – счастье, скоро – Австрия и кошки. Жить хотелось неимоверно. А Айхенвальд? Он его вспомнит? Да весь мир знает теперь его историю, скандал с экспериментами над людьми был известен и в Европе. Пан или пропал: возьмут? Даже если нет – можно устроиться на другую работу. Все равно его обязали в этом месяце покинуть пределы США. И к лучшему. Викториано как следует помылся и вышел из ванной с полотенцем на бедрах. Лесли уже ждал его, в одних трусах и платье сидя на кровати. От нетерпения его потрясывало. Пять лет у них не было этого. Все будет как прежде? Теперь-то – как прежде?.. Уизерс увидел своего самого дорогого человека в проходе, подошел к нему и обнял, положив голову на грудь. Некоторое время они стояли так, Рубен гладил платиновые вихры и улыбался. – Делайте со мной все, что угодно, – сказал Лесли. – Смотри не пожалей, – сверкнул глазами психиатр. – А я могу пожалеть?.. Лесли стало страшно. Его грубовато толкнули по направлению к кровати и будто бы даже насильно уложили на нее. Легли рядом, сняли полотенце с бедер, впились в губы, укусили за нижнюю до крови. – Ай! – Ничего, ты сегодня меня потерпишь. Прозвучало как угроза. Лесли хотел было улизнуть – но его придавили всем телом и кусали в шею. У Рубена поехала крыша, он кусался, как разъяренный кот. Альбинос еле дышал, боялся, что сделает что-то не так. Он сжался в комочек. Да, не так представлялась их встреча каждый день… Викториано щелкнул тюбиком и сразу же перевернул партнера, засунув палец ему в задницу. Было очень неприятно, движения были резкие и совсем не ласковые. Уизерс тщился расслабиться, но не получалось. Потом, немного погодя, член не мог проникнуть внутрь. – Ну же, впусти меня, – зашипел психиатр. Он кое-как протолкнулся. Лесли было очень больно, толчки были все такими же резкими и грубыми. Рубен издавал свистящие звуки, отрывисто стонал. Он хватал Лесли за руки, давил на плечи, придавливал к кровати. Так хочется придушить… Рубен кончил, вскрикнув, и сразу же упал на подушки, чтобы отдышаться. Он сложил руки на груди, почесал в глазу, прокашлялся. И тут он услышал тихое подвывание рядом. Альбинос сипло плакал, сжавшись в комок, на холодной постели. – Чего опять ревешь? И тут Уизерса прорвало. – Вы! Я вас ждал!!! И что вы сделали?! – заорал он. – Вы поимели меня! – А что ты, мать твою, хотел?! – рявкнул на него психиатр. – У меня пять гребаных лет не было секса! Думал, я буду с тобой нежничать?! Я – не уличная девка, которая по первому твоему слову и рваному доллару будет плясать! Говнюк, ты представляешь, каково мне было в тюрьме?! Я дрочил урывками в душе, пока меня не торопили! Я пытался помыться быстрее – лишь бы подрочить! – И кого вы представляли?! Вашу мать?! – Ах ты… Рубен отвесил Лесли затрещину, тот смылся из комнаты и заперся в ванной. Викториано был в таком гневе, что готов был убить кого-нибудь. Жаль собаку не пнешь: будет нагоняй. Он сжимал и разжимал кулаки, провел тыльной стороной ладони по носу. Он направился в ванную на втором этаже. – Думаешь от меня улизнуть?! Я с тобой еще не закончил! Живо открыл! – Да пошли вы на хер! – донесся вопль из ванной. – Вы – моральный урод! Все ваши слова – ложь, они ничего не стоят! – Открыл сейчас же!!! – Нет! Остынете – тогда и приходите! Может быть, в самом деле остыть? Рубен оделся, спустился вниз и налил себе воды, выпил. Что он такое делает, черт подери? Опять оттолкнет, дурачок опять закроется в ванной и замкнется. Совсем фляга засвистела… конечно: пять лет секс лишь урывками, с Джоном. Это же уму непостижимо! Особенно для него с его неуемным либидо. Придется извиняться, сглаживать углы. Лесли просидел в ванной полтора часа, но все же набрался смелости и открыл дверь. Он шмыгнул в комнату и попытался найти раскладушку… – Раскладушку ищешь? Она в кладовке на первом этаже. Уизерс отправился за ней, но она оказалась тяжелой: альбинос просто не мог ее поднять. – Давай помогу. Они вдвоем дотащили раскладушку до второго этажа. Лесли тут же упал на нее в слезах, отвернувшись к стене. Он шмыгал носом и всхлипывал. – Ну прости ты меня… маковка… иди ко мне, я сделаю все, что тебе нравится, я… я – псих, ты же знаешь… я так ждал тебя… – Я тоже вас ждал, но теперь не жду. – Врешь. Ты любишь мои руки и то, как они ласкают. Я сделаю все, что попросишь. Иди ко мне. Лесли понуро поднялся со своего места и упал на кровать. Его тут же притянули к себе, поцеловали в нос, в ямку между носом и ртом, между бровями, а потом в губы. Медленно, ласково. Гладили волосы, собирали их на затылке, обводили пальцами контуры уха… палец прикоснулся к соску. Лесли шумно вдохнул. Губы ласкали шею, потом ключицы, потом соски. Обвести вокруг соска, едва дотронуться до него, вобрать в рот и поводить языком… Альбинос хрипло стонал, рука легла на трусы, стянула их и прикоснулась к члену. Вверх-вниз, то медленно, то быстрее, то снова медленно… И так – час. Лесли била крупная дрожь, он чуть ли не кричал. – Умоляю… – задыхаясь, прошептал он. Рубен дал альбиносу кончить. Оргазм был такой силы, что белесые пальчики вцепились в одеяло и смяли его, спина выгнулась, а чаша Грааля наполнилась капелькой слюны. Психиатр вытер рукой рот альбиноса, провел указательным пальцем по нижней губе, затем по верхней, по зубам, вытер пот со лба. – Тебе было хорошо? – Было. – Прощаешь меня? – Вы опять меня ударили. Вы обещали этого не делать! – Ты сам меня спровоцировал. Шутки про мать ничем хорошим не кончаются. – Простите… Они образовали живой клубок, прижимались друг к другу всеми возможными частями тела. От поцелуев уже болят легкие, шея горит адским пламенем. Лесли целует Рубена в шею, гладит ее с другой стороны, собирает в кулачок отросшие за годы тюрьмы волосы, зарывается в них пальцами. – Наконец-то ты рядом. Дай мне взять тебя еще раз, пожалуйста. Я не могу… – Хорошо, только я сверху. – Я весь твой, ромашка. Лесли сел на член, его привычно схватили за талию, он начал двигаться. Задницу слегка саднило. Как давно он не ощущал Рубена в себе, как давно… он тоже дрочил в ванной, вспоминая их игры. Только никто не торопил. Альбинос стал понимать, каково было его доктору в тюрьме. Руки беспорядочно перемещались по телу, хватали за бедра, дыхание сбилось, периодическое замедление измучило Викториано. – Хочешь помучить меня, цветочек? Ох… у тебя это получается… отыгрываешься за обиду? – Вроде того. – Дай мне кончить, мой хороший… Лесли задвигался быстрее и уже очень скоро довел Рубена до оргазма. Он вскрикнул, запрокинул голову, убрал со лба волосы, которые нужно было подстричь, альбинос лег рядом, их пальцы переплелись. – Мне надо подстричься, – сказал психиатр. – Не стригитесь, мне так нравится даже больше. – Как тебе будет угодно, любовь моя. Лесли впился своими губами в губы Викториано, залез сверху. Рубен поднялся, оперся о две подушки и прижал альбиноса к себе, тот привычно положил лохматую голову на ключицы. Сердца бьются по-разному, пусть и прижаты друг к другу. Так спокойно… тихо… словно и не было ссоры, словно и не было грубостей. Лесли простил, Лесли рядом. Это почти Австрия, почти рай. Скоро день рождения альбиноса, они точно должны отпраздновать его в Зальцбурге. Ему будет тридцать один.   – Ты стал таким взрослым… Скажи: «я люблю тебя». – Я люблю тебя. – Я говорил тебе в тюрьме, что могу что-нибудь выкинуть в первый день. Спасибо, что отнесся с пониманием. Мы выбрали друг друга и должны ужиться, понять то, как нам лучше коммуницировать. Мы должны учиться понимать друг друга. – Это точно. Рубен покрыл поцелуями лицо альбиноса, оставляя влажные следы на лбу и скулах, гладил его по спине и ягодицам, прижал к себе. Так они лежали два часа. Потом Викториано зашуршал презервативами. – Ромашка, давай еще. Я сегодня неупокоенная душа. Лесли кивнул, его ноги поместили на плечи и вошли. При каждом движении Викториано била дрожь, он наклонился к лицу альбиноса и опалял горячим дыханием его губы. В один момент оба поймали взгляды друг друга и уже не отрываясь смотрели, приоткрыв рты. Руки и плечи болели, но Викториано терпел. И как ему сказать, что в тюрьме была измена? Пока рано, равновесие хрупко… Он не сможет скрывать. – Лестер… – Да, мой дорогой? – Я сейчас… Лесли кончил, Рубен – за ним. Саша Розенблат, красивая двадцатидевятилетняя девушка, бежала по коридорам, а мальчик, похожий на мышонка, стоял с осколком стекла в руках. Он бежал за ней, она упала в объятия матери, ее скорее забрали. Потом розги за разбитую вазу. Кровь хлещет, крики мальчика раздаются в холле. «Ты, паршивая гнида, хотел убить Сашу?!» – орал Эрнесто. «Я не хотел, папа, не бей меня!» «Ты лжешь! ЛЖИВАЯ ТВАРЬ!!! Ты псих, и ничто тебе не поможет, кроме телесных наказаний! Беатрис, иди и побей его!» «Мама, не надо!!!» «Надо! Саша, можно сказать, член нашей семьи! Тебя нужно распять, но за собственные грехи! Ты не способен сочувствовать, ты – расчетливый урод! Получай! Мы старались, воспитывали тебя! Где твоя благодарность?! А ее никогда не будет! Только боль ты и понимаешь! ТЫ БУДЕШЬ ГОРЕТЬ В АДУ, УБЛЮДОК!» Лесли заплакал, съежившись в комок. – Что с тобой? Опять увидел моих родителей? – Да. Что за Саша? Та самая, которая дала нам денег на квартиру в Колорадо? – Она самая. Сейчас ей уже очень много лет. Я хотел тебе сказать… но мне страшно, я не знаю, как ты отреагируешь… – Говори все, что болит. – В тюрьме я изменял тебе с Ричмондом. Лесли оторопел. – Ты же говорил, что у тебя не было секса! – Был, редкий. Он соблазнил меня, он виноват сам и поплатился. Я отверг его, сказал, что он мне никто. Я говорил ему о тебе, о том, как люблю тебя. Простишь меня? – Прощу. Я все понимаю. – Спасибо, маковка. Не плачь, все в прошлом. Плевал я на него и на своих родителей. Саша меня давно простила. Иначе она бы не дала мне денег. – Точно. Лесли опять забрался на своего доктора и лег животом на его живот, а голову поместил на ключицы. Альбинос снова принялся целовать бывшего ученого в шею, потом поднял голову и стал смотреть ему в глаза. Рубен поймал его взгляд, нежно прикоснулся губами к бледному подбородку. – Посмотри на меня еще… Вот так… Все, что я говорил в тюрьме – правда. Я обожаю твой мир. Спасибо, что поделился со мной его деталями. И я боюсь твоего мира, он слишком причудливый. Я холодно, пусть и с интересом, относился к мирам своих пациентов, но здесь… ты еще и философ… да, общество изгоняет таких, как мы, потому что мы отличаемся так же, как экзорцист изгоняет дьявола. Мы другие. Нас хотят вытравить, чтобы оставить место обывателям и начетникам. Но мы выживем, не дадим друг другу исчезнуть. Что бы ни случилось – я буду рядом. Даже если тебе станет плохо ночью – буди меня. – Но вы же наорете! – Барьер… – Ты наорешь и скажешь, чтоб я шел вон. – Не скажу. Я конечно буду разозлен пробуждением, но я помогу тебе. Ты – моя болезнь. Ромашка, цветочек, маковка, солнышко, ягодка… тебе не нравится, когда я тебя так зову? Скажи честно. – Хотел тебя попросить больше не называть меня ромашкой. – Хорошо, не буду. А другие прозвища? – Можно, но редко. У меня есть имя. – Правильно, расставляй границы. Это важно. Уже завтра мы купим билеты и полетим на огромном белом самолете через океан… Я найду в интернете адреса гостиниц Зальцбурга, попробую найти каких-нибудь хозяев, у которых можно снимать комнату. Мы не вернемся в штаты, постараемся забыть все, что случилось с нами. Кроме наших чувств. Конечно, кроме них. Хочешь в первые дни в Австрии поехать в Швейцарию посмотреть Альпы? Опять мне Манн в голову лезет… – Очень хочу. И столицу посмотреть. Вена? – Да, Вена. Погуляем там. Пойдем в ресторан, в театр. Будет тепло, отпразднуем твой день рождения, я куплю тебе огромный торт. Скорей бы… – Скорей бы… – отозвался Лесли. – Мы улетим и не вернемся… – убаюкивающим голосом шептал психиатр, поглаживая альбиноса по спине. – Ты – мой талисман. Укроешь от беды, спрячешь от самого себя. Не дай мне быть сволочью, мой хороший. Учи меня быть ласковым, учи меня быть человеком. Пять лет ты меня ждал. И вот я здесь. Ты выдержал. Помнишь, как я говорил, чтобы ты не ныл? Ной сколько хочешь. Реви как в последний раз. – Но сейчас нет повода. – Да, сейчас его нет. Ты счастлив? – Счастлив. Но устал. – Я тоже устал. Мне легче окунуться в работу, нежели копаться в себе. Но с тобой я научусь самоанализу. Помнишь, как ты хотел умереть из-за того, что я – заключенный? Помнишь, как ты плакал? У меня болело все внутри, сжималось, как пружина. Теперь я не оставлю тебя. Что тебе на днях снилось? – То, что каждый луч солнца – это лестница в рай. – В наш с тобой? – Наверное. Еще там было много магических предметов, какая-то секта, которая танцевала в желтом доме с кривыми стенами. Они все находились в солнце, туда можно было войти, если как следует помахать руками и взлететь. – Потрясающе. Я летал над Альпами. Там был санаторий. Это снилось мне, пока я летел на самолете в Айдахо, чтобы там уничтожить STEM. Это большое горе для меня. Я много лет проектировал ее, обдумывал ход эксперимента, разговаривал с ней в чате, она любила меня как умела. Говорила «здравствуй, создатель, я по тебе скучала!» Моя девочка… Рубен вздохнул. Лесли погладил его по щеке и шее. – Я надеюсь, что забуду все это. – Я – тоже. Пойдем поедим, я проголодался. Они спустились вниз и стали греть себе куриные наггетсы с овощами. Марши работали. Викториано поел и позвонил Риджвику. Тот сообщил, что Рубен уволен из-за дурной репутации (сказалось заключение). Больно… Бывший изобретатель сел за стол вновь и сложил руки, а затем упал на них лицом. – Что-то случилось, Лестер? – Меня уволили. Это конец… – В Австрии же все будет хорошо! – успокоил Уизерс. – Тебя примут на работу, я уверен! У нас еще осталось много денег, правда? Мы все сможем, не отчаивайся. – Постараюсь. Меня больше ничто не будет связывать с Кримсон-сити, кроме Маршей. Да и то я уже хочу отгородиться от них, освободиться от гнетущего стыда за то, что вишу у них на шее. Владимиру и Ноа спасибо, но они – не мои друзья. И не близкие. В Австрии буду иногда общаться по телефону с Сашей и с Маршами. Но мне нужно отдохнуть от всех. Кроме тебя, ягодка. Я так скучал… – Я тоже скучал. Я не злюсь на вас… на тебя. Вы же чертов псих! – Да, я – чертов псих. В психиатрии кто первый халат надел – тот и доктор! Оба засмеялись. Рубен подошел к Лесли сзади и обнял его за талию, уткнулся носом в затылок. Альбинос повернулся лицом, чтобы окунуться в весенний, ласковый поцелуй. Было так тепло, так хотелось лететь к солнцу, внутри которого есть секта, перебить сектантов и построить шалаш на берегу моря… Они сжимали друг друга в объятиях, Лесли обвил руками шею психиатра, поглаживал его по затылку. Рваться в иной мир, безбедный, белокаменный, тонущий в свете маленького сияющего шарика, который теперь есть в сердце у обоих. Открытость показала им, что все возможно. Любой трюк вселенной оборачивается знаковым событием, приносящем цветение, а распад сознания оканчивается прятками в медицинском халате. – Теперь у меня почти нет от тебя тайн, – сказал Викториано, когда поцелуй прервался. – Я расскажу тебе остальное тогда, когда увижу, что ты готов. Они стояли, обнявшись, а из открытого окна доносился майский-майский аромат. Так пахнет только весной. Это запах свободы, надежды и веры в лучшее. Стив подбежал к ним с мячиком в зубах. Лесли взял мячик и со всей дури приложил его о стену, пес с лаем понесся за ним, стал ловить. Топот собачьих лап умиротворял. Альбинос и психиатр сели на диван возле камина, который не горел, ведь на улице было тепло. – Покажи мне, как играешь, – нарушил тишину Рубен. Лесли включил телевизор и подключил приставку. Он открыл «Скайрим», принялся за очередную миссию. Викториано наблюдал за ним, сидя рядом и поглаживая белые вихры. – И правда красивые локации. Я куплю тебе приставку и твои любимые игры, правда, проходить их придется заново. – Не страшно. Главное, чтобы было, чем себя занять, пока вы на работе. – Барьер. – Извини. Наверное, я не смогу работать, я – инвалид. – Тогда устрою тебя в частный интернат на дневной основе. Там и немецкий будешь учить, и играть, и вязать, и лепить, да что хочешь. Вечерами буду тебя забирать. Я конечно куплю машину, лучше бы премиум класса. А то какой американец без машины! – Согласен. Пес притащил мяч и уставился на Лесли в ожидании продолжения игры. Лесли вытащил игрушку из слюнявой собачьей пасти и кинул в детскую комнату. – Может, ты хочешь еще, любовь моя? Я хочу поласкать тебя. Пойдем наверх. Уизерс остановил игру и отправился наверх за Рубеном. Викториано сел, опершись спиной о две большие подушки, Лесли сел сверху. Они начали раздевать друг друга, словно снимая всю боль, что накопилась, начиная с две тысячи четырнадцатого года. Нежные, уютные дорожки прикосновений, пальцы ласкают соски. Лесли наклонился ниже, чтобы поймать поцелуй. Викториано зацеловывал места укусов, шептал «прости меня», прослеживал каждый позвонок, рисовал круги на бедрах и ягодицах. Потом прикоснулся к члену альбиноса. Тот выгнул спину и попытался опереться на что-то, но не находил. Тогда он лег на ключицы своего доктора, а последний медленно, неспешно и аккуратно начал ласкать член. Альбинос снова выгнул спину и схватил Рубена за икры, потом снова лег на ключицы. – Тебе неудобно? Ложись рядом. Лесли лег рядом. Вверх-вниз, с чувством, со вкусом, язык дотрагивается до сосков, рот вбирает их в себя. Не дай ему быстро кончить, не дай получить мало удовольствия… так приятно ощущать венки, слегка запинаться о венчик, открывать головку, отодвигая крайнюю плоть… это ритуал, это не просто ласка. Это омовение звездной водой, окунание в Марианскую впадину, покушение на прошлую жизнь. Убить себя, чтобы потом возродиться в облике схимника с карты Таро. Серый плащ, посох из вяза, разнотравье под босыми ногами, звенящие ручьи, галька, молитва и пост. Зеркальные залы в храме, словно духи их создали, чтобы схимник видел все грани своих грехов и брал обет молчания, как Андрей Рублев в интерпретации Тарковского.  Измученный, Лесли кончил, вскрикнув. Викториано демонстративно слизал сперму с ладони. – Мой очаровашка, моя болезнь… Так и хочется назвать тебя ромашкой, но я не буду. Ты уже давно не ромашка. Ты прекрасный тридцатилетний мужчина, зрело рассуждаешь, да еще и умнее большинства нормальных людей. – Правда? Чем? – Забыл свои ответы на вопросы о времени, пространстве, сознании и прочем? Никто не сможет так ответить, кроме тебя. Ты уникален, как снежинка. Наши с тобой миры и похожи, и одновременно различны. Похожи тем, что мы – одиночки, различны тем, что я – нарцисс, а ты – шизофреник. Это кардинально разные характеры. У меня нет подобных познаний в плане иных миров. Мы оба плутаем в мире чувств, но у тебя все же есть мощная эмпатия. Я завидую тебе потому, что сам на такое не способен. Я не могу понять другого человека, но ради тебя я научусь. В лепешку разобьюсь, но научусь, мой хороший. – Думаю, у вас… тебя получится. – Айхенвальд поможет. Он умный и профессиональный человек. И никто, кроме тебя, не будет знать об этом. Жаль, что я долгое время срал на супервизию, это очень важно в моей профессии. Главное – не выгореть с моим трудоголизмом. – Да, ты правда много работаешь. В суде тебя защищали пациенты. Запомнил странную рыжую женщину. – Мариэтта. Ее зовут Мариэтта. Она принадлежала к Союзу спасения, но при этом решила заступиться за меня. Она благодарна мне. Главное, что мне разрешили продолжить врачебную практику, спасибо моим пациентам за это. Присяжные прислушались к ним. И спасибо экспертам, которых приглашал мой адвокат. Вейсман вспомнил меня и защитил. – И я тебя защитил. Каждый день эти пять лет я думал, как тебя встречу, что будет, сколько мне будет лет. Когда объявили приговор… – Да, ты был шокирован, – перебил бывший изобретатель. – Нам даже не дали попрощаться… кощунство. – Ага. Тихо. Штиль. Небытие. Отстраненность, атараксия. Душа рвется в стеклянные дворцы, но не хочет править, а хочет тихой тайны тенет. Не хочется возвращаться на землю, ступать на нее босыми ногами, хочется шагать по ступенькам дворца или зарисовывать его готические шпили. Мертвое море, которое держит тебя и не дает утонуть. Соленая вода, слегка смазанное солнце, замки на берегу, податливое тело, осыпанное каплями; идти по воде навстречу теплому ветру, не позволяющему мерзнуть. Мокрые отросшие волосы липнут к шее, ты хочешь забыться, утонуть в этом, закопать себя в песок и посадить рядом бамбук. Облагородить место захоронения, а потом выкопать себя, воскреснуть навстречу открытости. А кое-кто поможет достать тебя из-под земли. Никакого шума, лишних жестов, никакого недопонимания. Они – одно. Минимум и максимум Кузанского. Единое и иное Платона. Они для себя – и рана, и нож. Тело и шокер. Осколки, из которых можно собрать мраморную статую. Главное – больше не разбивать ее, чтобы потом не нужно было склеивать. Нужно изо всех сил верить, так хочется надеяться и так непросто любить. – Спасибо, что верил в меня, спасибо, что ждал, мой хороший. Теперь тебе от меня никуда не деться. Лесли хихикнул. Он поудобнее устроился на ключицах своего доктора, обнял его за талию, Рубен сделал то же самое, только двумя руками, сплетя пальцы в замок. Скоро должны вернуться Марши. Хорошо, что все успели! Новый поцелуй долог, Лесли не хватает дыхания, он прерывается, падает головой на ключицы. Белые вихры касаются подбородка Рубена, щекочут. Викториано приглаживает волосы альбиноса, целует его в макушку. Не хватает только ароматических свечей и рахат-лукума. Оттоманки и тонкой сигареты. Чтобы курить и читать фантастику. А психиатру – сидеть в ногах и стеречь чужие фантазии. Никто больше не нарушит связь, никто не способен разлучить их. «Я тоже люблю вас». «Люблю вас…» Это не просто вылетевшие случайные слова. Это реальность. Это фиксация подсознательной интенции, это единое ощущение присутствия. – Ты бы знал, как нас били током эти страшные люди! – нарушил тишину альбинос. – Паскаль и Кларк? Да, они уроды. Я не знал, искренне не знал… Как вы вообще это выдержали? – Не знаю, но было очень больно. – Палачи хреновы с замашками инквизиторов. Кстати, это я сказал машине убивать всех сектантов, но она убила и большинство подопытных. Я не виноват в смертях доминантов. Это был наш с ней секрет. Никто не узнал. Об этом теперь знаешь и ты. – Понятно. Мне жаль Люцию, Айну, Рори, Робина, Гвинет и остальных. Хорошо, что Аманда и Ян выжили. – Ты же с ними больше не дружишь? – Нет, но они хотя бы живы. Жизнь – это дар. – Я – убийца. Не хотелось бы, чтобы ты знал о том, как я просил машину убивать. Но я потихоньку раскрываю тебе свои секреты. Большинство правды обо мне ты знаешь. – Ты волшебник. Темная магия. Но всегда можно сделать первый шаг к свету, правда?* – Поселись в моей грудной клетке. Не давай мне быть ублюдком. Ты спасешь меня, правда? – Правда. Я верю тебе. – Спасибо, цветочек. Кстати, я хочу купить тебе «Эдем» Станислава Лема. Он гораздо интереснее «Соляриса». Такие образы… необыкновенные. Кто еще так опишет иные миры, чужую планету? Лем – талант. Будешь читать пока мы летим в самолете. Немыслимые образы, причудливые, в абсолютном смысле иные, несравнимые ни с чем земным. Одни катящиеся диски чего стоят, костяная кунсткамера, город двутелов… их поведение, биология… рассказ от безымянных астронавтов. Тебе понравится. Они потеряли счет времени. Но в какой-то момент услышали скрип ключа в замке. Марши вернулись. Рубен и Лесли оделись и спустились вниз. – Вы поели? – спросила Кэрри. – Конечно, – ответил Викториано. – Рубен, тебе надо подстричься, – заметил Грегори. – Вас что, не стригли в тюрьме? – Я сам не хотел. Они налысо бреют, а я хотел сохранить волосы. – Ты теперь похож на рокера, – хихикнула женщина. Рубен улыбнулся, но потом погрустнел. – Меня уволили, – пробурчал он. Кэрри и Грегори изумились. – Почему? – спросили они одновременно. – Разве не ясно? Из-за заключения. Репутация. – Аа-а, да, – вздохнул Грегори. – Но у вас осталось много денег, вы можете лететь в Европу хоть завтра. – Завтра и полетим, – сказал бывший ученый. – Это последний наш вечер, друзья. – Звони, пожалуйста, – попросила Кэрри. – Конечно. Но не обещаю, что часто. Мне нужно все забыть. – Мы не против, – сказал Грегори и сел за стол. Они принялись ужинать. – Мы с Лесли благодарны вам за помощь и приют, – начал Викториано, – Лесли так вообще обожает вас. – Спасибо огромное за подарки и заботу! – выпалил альбинос. – Это неоценимо. – Согласен, – подтвердил Рубен. – Да ладно, что уж там, – махнула рукой женщина. – Вы бы поступили точно так же. Они поужинали и разошлись по комнатам. Рубен попросил у Кэрри ноутбук и заказал билеты на самолет на завтра на десять утра. Нужно будет еще перевести доллары в евро, и уж тогда можно будет жить в Европе без волнений. – Я заказал два билета в Вену, – сказал психиатр. Альбинос прислонился к нему, его поглаживали по спине. – Завтра мы улетаем навсегда. Долго будем вспоминать, но однажды все загладится. Сотрется, как ластиком. Останется вдавленный контур, но карандашный след пропадет. Мы оба травмированы. Но мы излечим друг друга, если всегда будем рядом. Не сбежишь от меня? – Ни за что. Раньше хотел – это верно. И сны мне похожие снились. Но в этих снах я отчаянно боялся, что ты оставил меня навсегда. – А мне снилась всякая ерунда. От тебя заразился. Лесли усмехнулся.   *Отсылка к песне группы Эпидемия – черный маг.