Blade of Agathe: сага о психиатре и пациенте

Я вижу улыбки твоей океан.

Ты – ураган.

Кровь с водой в урагане смешана,

Слезы приливом снимаешь бешено.

Реки всегда в море впадают,

Приливом воспоминания затопляют,

Ты заточен между демоном в твоих глазах,

И бессонницей, сжигающей звезды во снах.

(Личный перевод The birthday massacre – Endless).

Утром следующего дня Рубен и Лесли распрощались с Маршами. Кэрри чуть не плакала, но сдерживалась, чтобы не портить прощание. Сложили вещи в чемоданы и рюкзаки, оставшиеся еще со времен Айдахо и Колорадо. Вызвали такси, поехали в банк. Там Рубен перевел доллары в евро. Женщина, которая обслуживала, кажется, узнала его, но возможно это просто паранойя. Потом психиатр и пациент поехали в Чикагский аэропорт. В аэропорту, как всегда, была толпа. Никто уже их не узнавал, и к лучшему. Все тащили чемоданы и сумки, громко переговаривались, вели детей за руки, кто-то громогласно чихал. За окном стоял громадный белый самолет. Его цвета первого снега фюзеляж лоснился на майском солнце. Билеты они получили, сели в зале ожидания: оставалось полчаса до рейса. – Ты боишься лететь на самолете? – спросил психиатр. – Немного. – Не бойся, я рядом. Рассматривай пока людей. Вон, видишь мужчину в синей бейсболке? У него, похоже, что-то не так с головой. Он постоянно оглядывается и прислушивается. Ладно, у меня уже профдеформация. Везде вижу психов. – Все равно это любопытно, – отозвался альбинос. – Вон красивая блондинка, рядом с ней ее подруга, очень полная, как бегемот. Щебечут как птицы. Старушка с большой спортивной сумкой. Очень подтянутая девушка с обручем в упаковке, видимо, гимнастка. О, еще! Это целый коллектив гимнасток! И тренер в трико идет рядом. Едут на сборы, видимо. На соревнования. – Не едут, а летят. Мы все же в аэропорту. Прилетим, поселимся в гостинице, я буду смотреть, где можно снять комнату. Погуляем по Вене, потом, как найдем жилье – поедем в Швейцарию. Мы слишком долго этого ждали. Началась посадка на рейс Чикаго-Вена. Лететь предстояло десять часов. Рубен и Лесли отдали чемоданы сотрудникам аэропорта, они загрузили вещи в багажный отсек, и навсегда покидающие Америку заняли свои места в самолете. Рубен дал Лесли жвачку, чтобы не закладывало уши, и книгу Лема. Альбинос откинулся на сиденье, которое оказалось в середине, а не у окна, а Викториано сидел в проходе: свободны были только эти места. Люди переговаривались, смеялись, пилоты что-то зычно обсуждали в кабине. За креслами психиатра и бывшего подопытного сидела женщина с орущим ребенком. Оба тяжело вздохнули и приготовились к акустическим мучениям. Самолет тронулся и пошел на взлет. – Ну что, готов к новой жизни? – спросил Рубен. – Готов, конечно. – Мы снимем квартиру, я зайду в клинику Святой Терезы и попрошу об аудиенции с Айхенвальдом. Завтра я пообщаюсь с ним. Если откажет – поищу другую работу. Тяжело будет сойти с пьедестала. Но ради нас я готов на все. Я почти уверен, что Генрих примет меня на работу. Я был уверен, что выйду из тюрьмы раньше, и это сбылось. Почему бы не сбыться моей мечте о клинике Святой Терезы? Правда, мои мечты часто оканчивались бедой. – Согласен. Из-за машины вы потеряли работу, свободу, некоторых людей, признание, пытались покончить с собой. – Это ужасно. Для нарцисса это апокалипсис. Но мы справимся. Рубен переплел свои пальцы с пальцами альбиноса, закрыл глаза и прижал этот замочек к сердцу. Самолет взлетел и рассекал чистое, выпуклое голубое небо с отливом, похожее на полотно мариниста. За окнами плыли облака, своей уютной ватой обнимающие самолет. Лесли положил голову на плечо психиатра, тот тихонько водил большим пальцем по бледным костяшкам. Потом альбинос принялся читать, а Рубен задремал. В восемь вечера самолет приземлился в Вене. Лесли успел задремать над книгой, его осторожно растормошили. «Выходим», – сказал бывший изобретатель. Уизерс потянулся и поднялся с кресла, они вышли из самолета, забрали чемоданы и рюкзаки, направились в аэропорт. Вышли, заказали такси до ближайшей гостиницы. Дружелюбная женщина-немка на ресепшен в гостинице говорила по-английски, но Викториано сразу же перешел на немецкий. Он попросил, чтобы кто-нибудь из персонала помог дотащить чемоданы до четвертого этажа, где и был номер. Двое дюжих мужчин помогли поднять чемоданы по лестнице. Номер чем-то был похож на номер гостиницы «Фиалка» в Ричфилде. Было две кровати, чтобы не навлекать подозрений. Лесли тут же плюхнулся на ту, что возле окна. – Мне больше не надо будет наряжаться в Оливию? – нарушил тишину он. – Нет. В Австрии будешь собой. Сделаем тебе новый паспорт, будешь Лесли Гласс. Это уже не поддельный паспорт, а настоящий. Скажем, что ты решил не быть трансгендером. Ты возьмешь мою фамилию, будешь мне как пасынок. Свой паспорт я оставлю в неизменном виде. Хорошо перенес перелет? – Ага, ребенок перестал плакать, и я даже чуток почитал и поспал. Я впервые летал на самолете еще тогда, когда нас перевозили в корпорацию… – А я был в Европе, но не везде. Еще исколесим. Давай еще немного поговорим и спать: завтра важный день. Насчет «Эдема» я серьезно, он лучше «Соляриса», менее известный. Шестеро космонавтов потерпели крушение на чужой планете, там видели причудливые строения или что-то вроде заброшенного завода, насчет которого долго спорили. Они взяли к себе на корабль жителя планеты – двутела. Видели сияющие колеса, бегущие по земле, паукообразные растения, излучатели энергии… Долго спорили, разумен ли двутел… конец не буду рассказывать, сам прочтешь. Их путешествие безумно интересно, ты уже слегка его вкусил. Я не фанат фантастики, но это должен прочесть каждый, по моему мнению. – Какие книги вы больше всего любите, кроме нейрофизиологии и психиатрии? – Барьер. Да, я в основном читаю профессиональную литературу. Немного фантастики, русская проза, иногда детектив, а вот ужасы не понимаю, как и фентези. Твое увлечение Стивеном Кингом… да, он достойный писатель, талантливый, но не в моем вкусе. Читаю философию, скажем, Канта или Фихте. Обожаю немецкий романтизм, Новалиса. Да много что люблю. – Круто. Мне столько, сколько ты прочел за детство, не прочесть за всю жизнь. – Глупости. Что-то да сможешь прочесть. Тебе чтение уже легче дается. Конечно, никто из людей не сможет прочесть все книги в мире, нужно уметь выбирать. Я помогу тебе. Раз уж ты любишь фантастику – не пройди мимо Урсулы Крёбер ле Гуин, это гениальная писательница. Иногда я сомневаюсь, что женщины могут создавать что-то великое, но факты говорят обратное. Ее книги – феерия. Тоже иные планеты, тоже посланники людей. У нее есть еще фентези «Волшебник Земноморья», тебе понравится. Там тебе и магия, и драконы, необычное островное государство, волшебная школа, путешествия по морям. Самое то для твоего живого воображения. Жюль Верн и Сесил Форестер туда же. Только они другие, но тоже с духом приключений. Я говорил тебе о них. На земле много хороших книг. Они помылись, приглушили свет и легли в кровати. Уизерс лежал лицом к психиатру и разглядывал его в неверном свете одной зажженной бра. Кольцо… это правда. Даже вопросов нет. Он не мог тогда, в Колорадо, желать увидеть его. Это не ошибка. Не обман зрения. Он не хотел видеть это, оно само явилось. Лесли ворочался час, думая об этом. Рубен тоже не спал. – Не спится? – спросил психиатр. – Слишком много всего произошло, у меня перегрузка. – Постарайся заснуть, завтра многое нужно сделать. Они все-таки заснули. Утром первым проснулся Лесли, он лежал на кровати с открытыми глазами и пялился в потолок, размышляя о чем-то своем. Было жарковато, альбинос встал ногами на кровать и открыл окно. Внезапно возникла какая-то странная эйфория от того, что на этом окне нет решеток и это не сплошная бетонная стена, как в бункере. У Маршей тоже не было решеток, но все равно это ощущалось как заточение. Теперь Америка в прошлом, правда?.. Они приехали очиститься, приехали, чтобы блестящий жемчугами вихрь ворвался в их тела и рассосал опухоли, заменил больные участки тела на алмазы, которые срастались с мышцами и суставами. И тогда они уже – не люди, а гибриды. Это нездорово, но как же чертовски красиво! Викториано проснулся, зевнул. Лесли отвернулся к стене, делая вид, что спит. Рубен подошел к нему и потрепал вихры. – Ладно, тебе еще можно полежать. Я хочу позвонить в риэлторское агентство. Психиатр поискал в интернете номер и позвонил. Он говорил по-немецки, Лесли не разобрал ни бельмеса. Говорил он долго, видимо, договаривался с риелтором. Положил трубку. – Завтра днем увидимся с риэлтором, он подберет нам жилье. Пока хочу пригласить тебя в приключение. Походим по Вене, зайдем в музеи, на выставки, да и просто полюбуемся видами. Пойдем вниз, позавтракаем. Одевайся. Лесли умылся и быстро оделся, почистил зубы, Рубен сделал то же самое. Они спустились на первый этаж в кофейню. Там они ели круассаны, яичницу, пили кофе. Погода была теплая, хватало лишь футболки или рубашки, тонких брюк и легкой обуви. После завтрака отправились гулять по Вене. Зашли в Музей современного искусства, в Сокровищницу, картинную галерею, в Шёнбрунн, в галерею Альбертину, прошли мимо парочки соборов, куда Викториано калачом не заманишь: настолько он был травмирован религией. Устали, присели на лавочку в парке. – Ну, и что ты думаешь о Вене? – спросил Рубен, заправив вихор за ухо. – Это фантастически прекрасно! – ответил Лесли. – Я вообще нигде не был, кроме мест, где мы с вами… тобой жили. Хочу еще поехать куда-нибудь, например, во Францию или Италию. – И мы поедем. И на острова какие-нибудь. Объедем весь мир. Будешь валяться на песке, пить лимонад, наденешь черные очки, намажешься кремом для загара и будешь тащиться. А я буду рядом. Лесли обнял Рубена, уткнулся носом ему в плечо. Здесь даже воздух какой-то другой, будто… чище. Или напоен каким-то строгим, кристаллизованным светом. Все такое прилизанное, ровное, без изъянов, приличное. Настоящая Европа. Лесли такой ее и представлял. Викториано прижал альбиноса к себе, поцеловал в макушку. – Давай еще погуляем, – попросил Уизерс. – Пойдем погуляем по Штефансплац, просто так. Возьми меня за руку. Лесли послушно взял своего доктора за руку, и они отправились к главной площади Вены. Погуляли. Зашли в кафе пообедать. Был уже поздний вечер. Заказали такси до гостиницы. Разделись и упали на кровати, ноги альбиноса ужасно гудели с непривычки. Бывший ученый тоже устал, он давно столько не гулял. Помылись, укрылись одеялами. – Как настроение, цветочек? – Блин, я такого в жизни не видел! – выпалил альбинос. – Тут так красиво! – Ну, еще бы. Это тебе не Штаты, где города одинаковы, как близнецы. Старая Европа – кладезь визуального опыта. Сколько картин мы с тобой сегодня видели… А ведь я не сводил тебя в Кримсонскую галерею… впрочем, ладно. Спокойной ночи. А, нет, иди ко мне сначала. Лесли сел на кровать к Рубену, тот повлек его за собой и поцеловал. Альбинос гладил шею Викториано, задевая уши, последний скользил руками по спине. Экзотическое все. Лесли было принялся раздеваться, как вдруг…  – Не здесь. Найдем собственное жилье – вот там и оторвемся. Иди спать. На следующее утро Рубен отправился в клинику Святой Терезы. Он поехал из Вены в Зальцбург на автобусе. Все цветет и зеленеет вокруг, теплый ветер развевает волосы, не вошедшие в пучок. Да, теперь Викториано решил, что ему идут длинные волосы, а еще решил, что покрасится в темный. Хорошо, что есть навигатор, можно найти клинику в два счета. Адрес он помнил, но как добраться – нет. Любоваться красотами Австрии через окно можно бесконечно. Автобус подъезжал к Зальцбургскому вокзалу. Горы, покрытые зеленью, быстрая река… дома жмутся к ней, словно влюбленные. Дома стоят на возвышенности, где-то ближе к горам сама клиника. Викториано вышел из автобуса и отправился в том направлении, которое ему задал навигатор. Клиника Святой Терезы была совсем небольшой, но, разумеется, очень дорогой. Красивый фасад и в целом дизайн в стиле неоклассика. Столько воспоминаний! Рубен постучался, ощущая приятное волнение. Дверь открыла слегка растерянная медсестра в передничке. – Добрый день, – по-немецки поздоровался психиатр. – Мне нужно пообщаться с герром Айхенвальдом. Скажите, что его хочет видеть Рубен Викториано. – По какому вопросу пообщаться? – уточнила медсестра. – Я хочу работать в его клинике. Он меня знает, я у него стажировался. Медсестра кивнула и ушла. Потом вернулась и сказала, что герр Айхенвальд принимает пациента, но через пятнадцать минут будет готов пообщаться. Она предложила пройти в холл и подождать. Рубен зашел внутрь, сделал себе кофе в автомате и пил его степенно, никуда не торопясь. Да, внутри еще красивее, чем снаружи. Колонны, серые дорогие ковры с прихотливыми узорами, подсвечники, огромная сверкающая камнями люстра, белые шторы на окнах… и тишина. Выдержанная тишина. Ничего не изменилось. Ветер слегка поднимал шторы, скользил по коврам, сбивал пламя свечей. Идиллия. А еще Викториано знал, что в этой клинике запрещено связывать пациентов. Мимо прошли двое санитаров, они вели под руки женщину в процедурный кабинет (психиатр помнил, где он находится). Прошло пятнадцать минут, и медсестра пригласила гостя в кабинет Айхенвальда. Синеглазый старик был удивлен и обрадован. – Рубен! Сколько лет! Они пожали друг другу руки. – Герр Айхенвальд, вам уже передали, зачем я пришел. Есть вакансии? – Всегда есть, – откликнулся старый психиатр. – Я возьму тебя врачом в нашу клинику. Я в курсе истории с опытами над людьми, но мне все равно. Ты – самый талантливый врач из всех, кого я знаю. Давай общаться на «ты». Я помню, как ты рассказывал мне о машине. Получается, она была создана? – Да, герр Айхенвальд… Генрих. Она – причина, по которой я отсидел в тюрьме. Не возражаешь по поводу моего прошлого? В Кримсон-сити меня уволили из-за того, что я сидевший. – Ты начал жизнь с чистого листа, я полагаю, – заметил Генрих. – Не возражаю. Тебе не место в тюрьме или на низкооплачиваемой работе. Это будет наш с тобой секрет, тайна. Никто не узнает. Тем более что в Зальцбурге неохотно интересуются мировыми новостями. Да и сколько лет прошло… Короче, через два дня ты у нас работаешь, приходи в клинику к девяти утра. Викториано пожал руку Айхенвальду и взял у него номер телефона, который потерял. Потом он поехал за Лесли, и они вдвоем отправились в риэлторскую контору. Женщина средних лет предложила два хороших варианта: комната в двухэтажном доме, хозяева которого редко приезжают в Зальцбург, и квартиру на окраине. Дом был ближе к клинике, и они поехали вместе с риэлтором смотреть его. Вольфганг и Конрадайн Циммеры не знали английского, поэтому Рубен общался с ними по-немецки. Хозяева выглядели радушными. Но потом Конрадайн сказала, что они с мужем и сыном тоже жильцы, а хозяева, как оказалось, это два старика, живущие в горах и редко навещавшие дом, который сдают. Викториано созвонился с хозяевами, поговорил, они сказали, что не против познакомиться после того, как им придут деньги на счет. На втором этаже были три огромные комнаты. В одной жила чета Циммеров, другая предназначалась для их сынишки, а третья – пустовала. Самое то! Хозяева обещали приехать на выходных и пообщаться с новыми жильцами. И Рубену, и Лесли очень понравилась комната, они решили поселиться в ней. Они поехали обратно в гостиницу, в Вену. – Вам… тебе разрешили работать в клинике? – поинтересовался альбинос, когда они ехали в Вену. – Разрешили, мой хороший. Я надеялся на лучшее – и вот, мне повезло. Мы будем сказочно богаты. Генрих был рад меня видеть, он хорошо меня помнил. Я помогал ему лечить пациентов, и как-то раз он сказал, что я знаю фармакологию и функционирование мозга лучше него, махнул на меня рукой и попросил остаться, а не уезжать в США. Но я не мог… а зря. – Но тогда бы мы не встретились, да? – Не встретились бы. Лесли положил голову на плечо спутника, тот обнял его одной рукой. Когда они приехали – решили погулять еще по Вене и сходить в венскую государственную оперу на балет. Купили билеты, стали ждать вечернюю программу. – Я ни разу не был на балете, – признался альбинос. – А я был на балете и в Швейцарии, и в Германии. Также ходил на Шуберта, Моцарта, Баха и Листа. Обожаю их. А ты какую-то музыку вообще слушал? – Только в играх. Стереосистемы у родителей не было, мы жили, еле сводя концы с концами. Компьютера у меня тоже не было. Родители не любили музыку. – Послушаешь классику вместе со мной. Влюбишься – гарантирую. В мире существует много хорошей музыки. С ума сойти: они копили деньги… сколько месяцев? – Полгода. – Так вот, они копили деньги полгода, чтобы сбагрить тебя в «Маяк?» – Да. И спасибо, что ты не выгнал меня на улицу. – Я не мог так поступить с пациентом. Тем более, что твои миры меня заинтересовали, я не мог отправить тебя в пансионат. Ты, конечно, на птичьих правах был в клинике, но никуда тебя не денешь. Уже тогда, спустя месяц твоего пребывания в «Маяке», я увидел в тебе сокровище. Сначала любопытство, подбор терапии, а потом интуитивное ощущение твоего интереса. И, конечно, карта желаний. У тебя теперь есть почти все, что ты указал на карте. Ты хотел, чтобы твой отец умер, но умерла мать, а отец за решеткой – тоже вариант. В церкви ты уже не нуждаешься, как мне кажется. Летать? Летаешь во сне. Спокойствие ты уже получил. Друг у тебя есть – это я. Игр нам тоже хватает. Рисовать – рисуешь. Тайная точка в лесу – уже не «нет», а «да». Помнишь, как пациенты и санитары наряжали елку в сочельник? Помнишь летний аромат пионов? Помнишь свою кровать? Я выделил для тебя одноместную палату. Я уже тогда понимал, что ты – сверхъестественное существо. Только на контакт почти не шел. Помнишь, как молчал по сорок минут? Лесли усмехнулся. – Помню. Кстати, я рад, что Ян и Аманда остались живы. Интересно, что с ними сейчас… – Лечат посттравматическое стрессовое расстройство. Наверное, устроились на какую-то работу. А еще у меня подозрение, что они станут парой. Первопроходцы, они многое пережили вместе. Правда, Левандовскому уже пятьдесят или больше. Он жаловался на импотенцию, но раз его вылечила машина – значит все будет нормально. Странно, что только его, а Филипс – нет. Моя девочка избирательна. Но сектантов она убила. Они все попрощались с прошлой жизнью, защищать их некому. Никто бы не выступил за них в суде. И выходить за пределы бункера запрещено всем, кроме Архонтов, а Архонтов, в свою очередь, много не бывает. Те Архонты, с которыми мне довелось познакомиться, выглядели как ряженые идиоты на Хэллоуин. – А мы с ребятами вообще ничего не видели. У нас была группа поддержки. Мы делились своими переживаниями, садились в круг на пол. – Любопытно. Эх, у них только проявились сверхспособности… и все, их нет. Машине я сказал убивать фанатиков, а не доминантов, значит она сама решила делать то, что хочет. Все же она – автономный интеллект. Помню, как я общался с ней. Она давала послушать музыку своего сердца. Меня чуть не впечатало в сидение в капсуле. – Это была красивая музыка? – Внеземная. Сложно описать то, что я услышал. Вот бы еще раз… – Но вы ее разрушили. – Разрушил. Да. Пойдем в оперу, скоро начало. Они зашли в оперу, предъявили билеты и уселись на свои места. Балет очень понравился Лесли, он никогда не видел ничего подобного. Такие изящные движения… знал бы он, что стоит за этой грацией, какие тренировки, какая мука… Рубен и сказал альбиносу об этом, когда они уже ехали в гостиницу на такси. – Правда? Такая легкость движений… – Она дается потом и кровью. Они зашли в комнату и уставшие, полные впечатлений, упали на кровати. На следующий день путешественники перевезли все свои вещи в новый дом. Они заплатили сразу за три месяца вперед. У Циммеров был сын Карл, ему было десять лет. Циммеры держали пекарню в Вене и поэтому чаще всего жили там, в маленькой квартире, приезжали обычно на праздники. Жаль, что они не понимали по-английски, и Лесли не мог с ними пообщаться. Рубен сказал им, что его спутник не говорит по-немецки, сделался переводчиком. Лесли познакомился с Карлом и узнал, что мальчик очень любит кататься на коньках и увлекается хоккеем. То, что в комнате новых жильцов одна кровать, никого не смутило. Какие же приятные люди! Рубен спросил у Циммеров, давно ли они здесь живут, Конрадайн ответила, что девять лет. Окна в общей гостиной и в спальне новых жильцов выходили на реку и горы, что было отлично. Рубен и Лесли разложили вещи и отправились гулять по Зальцбургу. Воздух рядом с горами чист и светел. Они дышали полной грудью, прогуливаясь по берегу реки.  – Нравится тебе Австрия? – спросил психиатр у подопечного. – Нравится, это лучше, чем Америка, – искренне ответил Лесли. – Плохие воспоминания уйдут, я уверен. – Сбылись все мои недавние мечты: новая работа, где платят уйму денег, уютный дом, никто не показывает пальцем и не обсуждает то, что я бисексуал, и ты рядом. После потери машины ты – шов на глубокую рану. Осталось только купить свой дом и автомобиль. Но я думаю, что в такой хорошей компании, как семья Циммеров, можно провести года три. – А кошки? – И кошки. Будут, когда мы переедем в отдельное жилье. Они остановились на набережной, где никого не было. Смотрели на реку, на плавное и умиротворенное течение воды, на белые барашки волн. Было пасмурно, но без осадков и тепло. Дул легкий южный ветер. Они слились в весеннем, полном жизни поцелуе, сжав друг друга в объятиях. Рубен гладил вихры, зарывался в них пальцами. Потом прошептал в губы альбиноса: – Давай еще поговорим о чем-нибудь. Как думаешь, как появилась жизнь на Земле? – Нас инопланетяне создали и изучают. – А до того, как мы были созданы? До человечества? Я думаю, что жизнь была занесена на нашу планету метеоритом. Ну, или базовая теория, согласно которой аминокислоты и все прочее потихоньку создавались миллионы лет под воздействием внешних факторов типа извержений вулканов или дождей с грозами. Сам еще не определился. – Не знаю, думаю, соглашусь с вами. – Барьер. – Извини. Мне так сложно говорить это… – Что, мой хороший? Называть меня на «ты?» Знаю, тебе мешает изначальный смысл наших отношений. Но ведь все изменилось. Не думал, насколько сильно. Перемена мест поможет тебе переосмыслить наши отношения. Австрия даст тебе шанс начать называть меня на «ты». Я готов ждать тебя. Уизерс встал на цыпочки, повис на шее психиатра и уткнулся носом в его ключицы под кроваво-красной рубашкой. Они вернулись домой. Циммеры ужинали, Конрадайн пригласила новых жильцов к столу. Она восхитительно готовила салаты, штрудель и венский шницель.   – Кто же вы такие? – по-немецки спросила она. – Почему уехали из Штатов? – Я был ученым, весь мир знал о моих опытах. Вы не смотрели телевизор? – удивился бывший изобретатель. – Уж и не припомню, расскажете? И Рубен рассказал о своей жизни в корпорации, о побеге, о суде. – Ничего себе! Как в фантастических фильмах! – восхитился Вольфганг. – Тебе спасли жизнь, да? – с теплой улыбкой обратился он к Лесли. – Он не говорит по-немецки, – вклинился Викториано. Он передал Лесли вопрос, тот ответил утвердительно. – Потрясающе! – выпалила Конрадайн. – По вашей истории можно книгу писать или снимать кино.  – На выходных мы поедем в Швейцарию, – сказал Викториано. – Поглядим на Альпы, покатаемся на лыжах. Лесли, ты, наверное, не умеешь кататься на лыжах? – Не умею, – ответил Лесли. – Я научу. Они ужинали в добром расположении духа, спокойно переговаривались, а потом разошлись по комнатам. Завтра утром Циммеры должны были покинуть дом, а новые жильцы должны были остаться вдвоем. Рубен пойдет на работу, а Лесли придется побыть одному. Насчет дневного интерната не было возражений, но это нужно будет сделать чуть позже. В клинике Святой Терезы рабочий день начинался в девять, а заканчивался в пять. – В шесть часов я буду дома. Циммеры оставили тебе еды, согреешь и поешь. Они лежали рядом, психиатр гладил альбиноса по спине, приглаживал вихры. Странно, даже набрасываться не хотелось. Усталость? А может потому, что дефицита в общении теперь не будет? По-видимому, да. Лесли залез на своего доктора и уткнулся носом ему в шею, альбиноса сдавили в объятиях, а потом соединили пальцы в замок и положили на его талию. – Мы больше туда не вернемся, – мягко повторял Рубен. – Не вернемся… никто не будет напоминать нам о наших ошибках… даже с Маршами общаться не буду какое-то время, скажем, год или два. Завтра позвоню Грегори, чтобы сказать, что с работой все о’кей. И все. Только ты и я. Только ты и я, любовь моя. И снега Альп… Знаешь, как там красиво? Белые шапки снега, зеленые луга, горы громоздятся и врываются вершинами в облака, повсюду снуют путешественники, катаются на лыжах в Хинтертукс… Туда мы и поедем. Денег у меня еще завались, купим билет, наденем лыжи и как полетим вниз! Ты с первого раза на лыжах не устоишь, но я расскажу тебе как ими управлять, чтобы они не управляли тобой, – хихикнул бывший ученый. – Представь: вокруг белым-бело, снег бьет в лицо, развевается шарф, твоя дурацкая шапка запорошена, ты несешься все быстрее и быстрее, адреналин… Я давно научился кататься. Знаешь, как я провел свои два месяца стажировки в клинике Святой Терезы? – Расска… расскажи. – Мне дали сложных пациентов, поскольку доверяли. Я даже помню их по именам. Клаудия, Бригитта, Верена… У всех – параноидная шизофрения. Клаудия страдала бессонницей и галлюцинациями (у нее под кроватью и за зеркалом хрипели висельники), Бригитта думала, что ее преследует ЦРУ и слышала речи Гитлера в голове, Верена была агрессивной и постоянно обличала других пациентов, говоря, что чует заговор против себя. Типичные случаи, но резистентность к препаратам у всех, кроме Клаудии, да и то она уже перебрала почти все. Клаудию пришлось подсадить на галоперидол, Бригитта пила оланзапин и еще массу препаратов, а Верене пришлось колоть транквилизаторы. Но они стали позитивнее относиться к реальности, приняли свои заболевания, показали готовность жить с этим и лечиться. Все втроем не хотели пить препараты, но я включил дипломата – и они согласились. Айхенвальд был в восторге. Он меня сразу же вспомнил. Как не вспомнить! Он и хозяин клиники, и главный врач, я говорил? Так вот, клиника небольшая, для вип-персон. Деньги будем грести лопатой. Даже не будем знать, на что потратить. – Как же тебе всегда везет! – Не всегда. Меня хотели убить, лечили экспериментальным препаратом трифармином, я вырезал на руке знак, чтобы попасть в секту, пил айяуаску, впадал в транс, был вне этого мира, на меня охотились снайперы, меня два раза уволили, а еще я сидел в тюрьме и пария во всем научном мире. Не скажи. – Но ты выбрался из этого! – воскликнул Уизерс. – Ты правда молодец! – Спасибо, Лесли. Ты один – моя отрада, моя радость и восхищение. В жизни не подумал бы… особенно в «Маяке». Больше никогда не говори мне, что ты тупой, не смей. Твои родители и школа привили тебе такой комплекс. Да, может быть, школьные тесты показали что-то неприятное, но я им не верю, ибо только во время личной беседы можно понять уровень интеллектуального развития индивида. Можешь обращаться ко мне как к эксперту по функционированию человеческого мозга. Тупые люди неспособны на такие выводы и мысли, как у тебя. – Спасибо. Я уже начинаю доверять вам… тебе и постараюсь больше не называть себя тупицей. Я неглупый, ты мне это доказал. Я правда рассуждаю как философ? – Истинная правда. Клянусь сестрой. Ты необыкновенно сложная и захватывающая мое воображение личность. Многие врачи видят в пациентах лишь диагнозы на ножках, а мое воображение сейчас сузилось до границ твоего сознания. Только оно меня интересует больше всего, больше других, даже Ларри Миллер ни в какое сравнение. За свою практику я слышал и более чудовищные вещи. Но необязательно быть чересчур странным, чтобы заполучить мое внимание. Ты такой же человек, как другие, только с особыми потребностями. Их должно учитывать. Хорошо, что в Европе есть множество удобств для инвалидов. Льготы, пособия. Будешь получать тысячу евро. Это неплохо, если учесть мою работу. Будешь тратить свою пенсию на безделушки, а я буду покупать тебе все, что захочешь. Ты достоин всего самого лучшего, цветочек. – Да чем я заслужил-то? – Тем, что я люблю тебя, – просто сказал Рубен. – Ты – моя первая любовь, мой мальчик, моя болезнь. Ты еще не влюблялся серьезно. Скажи, что любишь меня. – Люблю. – Я был мразью, признаю. Это не отмыть никакими подарками. Но лучше бы мне знать, что я прощен. – Ты прощен, правда. – Я рад. Я не заслуживаю твоих слез, которые ты проливал весь первый год моего заключения. Приходил – и плакал. Да, ты почти меня потерял, но в сердце я был с тобой. Меня невозможно превзойти в профессиональном плане, а в личном я – моральный урод. Есть люди, кардинально отличающиеся от меня моральной принципиальностью. Но тут уж ничего не попишешь: я – нарцисс. Попытаюсь за время работы в клинике Святой Терезы переосмыслить себя и стереотипы о своей болезни при помощи Генриха, он будет моим врачом. Он не даст мне выгореть и деформироваться. А то знаешь, пообщаешься с вами, больными, и у самого летит крыша! Оба засмеялись. Рубен вовлек Лесли в поцелуй, целовал долго, медленно, до нехватки воздуха. Потом приложил костяшки пальцев альбиноса к своим губам. – Я хочу… – Завтра. Нам предстоит всю жизнь провести вместе, можно не торопиться. У нас еще будет время побыть наедине. Какие ты любишь цветы? – Не знаю, мне никогда их не дарили. – А зря. Я куплю тебе огромный букет. В центре Зальцбурга есть хорошая лавка, мы мимо нее проходили сегодня. Заметил ее? – Не заметил. Но центральная улица очень уютная. – Согласен. Особенно будет хорошо под Рождество. Я стажировался здесь зимой, прогуливался по городу в выходные дни. Везде гирлянды из лампочек, наряженные елки. Красота, короче. – Ты принимал пациентов? А кроме шизофреников были еще? – Были. Был мужчина с депрессией, потерял работу. Я его очень понимаю. Были женщины с биполярным расстройством, шизоаффективным, анорексией и булимией. Даже один раз попался парень с анорексией, что бывает редко. Анорексиков сложно лечить. Попробуй вдолби им в голову, что они и так худые, и, если еще немного постараться – можно и умереть. В основном это комплексы, привитые обществом, родителями и одноклассниками. Люди смотрят на худых и завидуют им, думают, как же им повезло или какая же у них железная воля, а на самом деле эти люди просто очищаются от еды или специально голодают. – Ты тоже худой. Голодал? – Нет, просто генетически быстрый обмен веществ. Мои родители были худыми, сестра – тоже. Я помню твоего отца: худощав, но с огромным пивным пузом одновременно. Это выглядит кошмарно. А уж его характер… Он просто быдло. В кого ты такой? В мать? Точно такая же вырожденка. Ты знаешь своих бабушку и дедушку? – Плохо, только видел пару фото. Больше ничего не знаю. – Жалко. Но твои родители хорошо наказаны за все, что делали с тобой. Не прощай если не хочешь. – Я думал над этим. Пока не могу. Вроде бы получилось, а затем бомба внутри меня разорвалась с новой силой. – Значит и не надо. Даже ангелы такого не прощают. Твоя эмпатия и любовь к миру когда-нибудь на чем-нибудь остановятся. Скажи вот что: что такое мир вообще? Да, сложный вопрос. Но с твоим взглядом на вещи… – Мир – это самое большое и объемное понятие в целом. Оно включает в себя все, что есть и все, чего нет. Мы не сможем представить что-то, что больше мира. Это как купол над вещами и в то же время каждая вещь по отдельности выражает его. – Красиво. Мир – это то, больше чего нельзя помыслить. Тебе бы на философском факультете Кримсонского университета учиться. Но мы улетели. Жаль, что твоя болезнь не позволяет учиться в плотном графике, как это происходит в Вене. Будешь моим домашним философом. Почитаешь что-нибудь легкое для начала. Могу купить тебе Платона или Ницше, можно Аврелия Августина или Спинозу, можно Декарта. К немецкой классике лучше подготовиться хорошенько. Я буду пояснять тебе непонятные предложения и абзацы. – Вы… ты делаешь все, чтобы я нагнал сверстников, спасибо. Мне почти тридцать один – а я еще многого не знаю. Как-то даже стыдно. – Наверстать можно довольно быстро. Ты уже смотрел хорошие фильмы, читал хорошие книги. А философия нужна для того, чтобы видеть глубокий смысл во всем, что тебе дано. Показать, что мы можем усомниться во всем, кроме сомнения, как говорил Декарт. Понять, что есть нечто недоступное мышлению, что-то неразложимое на атомы. Сама мысль – вот что неразложимо, она искажается сразу же, когда мы пытаемся ее выразить. Можно конечно сказать, что у мысли как у предложения есть субъектно-предикативное строение, но любое разложение – это все равно искажение. Мы не знаем, как выглядит наша мысль до того, как мы ее уяснили и выразили. А рефлексия, по моему мнению, не дает всей картины сознания, это несовершенный метод общения с собой. – Но герр Айхенвальд поможет тебе общаться с собой, правда? – Правда. Давай спать. Они заснули крепким, освежающим сном. Утром Рубен осторожно выполз из-под одеяла, чтобы не разбудить Лесли, совершил утренние процедуры, спустился вниз, где не застал Циммеров: уехали в Вену. Он съел пару тостов и яичницу с беконом, а потом отправился на такси в клинику. Там его уже ждал синеглазый старый психиатр. Они пожали друг другу руки. – Твой кабинет – номер два на первом этаже, – проинструктировал Генрих. – Сегодня попробуешь лечить двух тяжелых пациентов, с которыми не справляются все три моих врача. Пациентов зовут Дитрих Шульц и Гельмут Вебер. Оба страдают несколькими заболеваниями. Дитрих – Аспергер, и в то же время у него синдром дефицита внимания и гиперактивности, а также депрессия, Гельмут страдает шизоаффективным расстройством и пограничным расстройством личности. Желаю успешной работы! Они еще раз пожали друг другу руки. Рубен отправился в свой кабинет и приготовился к знакомству с пациентами. Первым пришел Вебер. Рубен сразу же перешел на немецкий. – Доброе утро, – поздоровался Викториано. – Как настроение? – Доброе утро, док, – поздоровался Гельмут в ответ. Он был слегка полноват, в очках, на шее – много родинок и огромный католический крест. Гельмуту было тридцать семь, он был бизнесменом, продавал канцелярию и книги. – Настроение скачет, – начал жаловаться пациент, поправив машинально очки. – Могу рыдать и выть долгое время, а потом вдруг радостно становится, вдобавок мои эмоции вредят окружающим, я могу буянить и буквально разносить все вокруг. Я не могу управлять эмоциями. Тревога еще сильная мучает. – Пили ламотриджин? – Пил, не помогает. Еще и картинки вижу: виселица, потом шумный лес, шоколадный колокол, Христос. В такой последовательности. Каждый день. – Целый день? – Нет, к вечеру, когда смеркается. – Ничего, подберем вам препараты, и все будет хорошо. Они поговорили еще полчаса, за это время Гельмут рассказал о своей семье, работе, каким был в школе и университете, что пил из препаратов, а чего не пил, злоупотребляя алкоголем, как курил травку и употреблял шишки, как оказался импотентом, какие были проблемы с соматическим здоровьем и т.д. Нужен нейролептик типа хлорпротиксена или, конечно же, кветиапина или рисперидона. Возможно еще гидроксизин. Надо попробовать, а если будут неприятные побочные эффекты – поменять терапию. Будет резистентность – тогда клозапин. Так, оланзапин пил, поправился. Не будем назначать. Через какое-то время в кабинет заглянул Дитрих. Он был молчалив и скованно двигался, медленно сел на стул. – Доброе утро, герр Шульц, – сказал психиатр по-немецки. – Доброе, – ответил пациент. Он постоянно стряхивал с плеч что-то, перебирал пальцами. Ему было двадцать девять лет, он был рослым, но нескладным, голова, казалось, была от другого человека: большая, ушастая. У Шульца тоже был бизнес, он продавал дорогие часы и антиквариат в Вене. – Какие антидепрессанты вы пробовали? – Флуоксетин, сертралин, дулоксетин, циталопрам. – А венлафаксин? Давайте его попробуем. Если не получится добиться результата – то амитриптилин. Или что-то новое, типа миртазапина или тразодона. Вы – не безнадежны, далеко не все препараты пили. Я помогу привести вас в порядок. Они разговаривали примерно час. Викториано расспрашивал пациента о его прошлом, о том, как он жил во Франции, как проявились первые симптомы аутизма, СДВГ, как он понял, что болен, как отреагировали родственники, как покупали ему в детстве сенсорные игрушки, как он гуглил инструкции по выполнению дел для людей с СДВГ, как его беспокоила исполнительная дисфункция, как сложно было понимать эмоции других людей, как он маскировался и вполне успешно, как проходили шатдауны и метлдауны, как раздражал шум и свет… короче все, что нужно для лечения. Еще бы нейролептик подобрать… посмотрим. Радостно было, что пациент был обеспеченным человеком и мог себе позволить лечение в клинике Святой Терезы. Рубен надел очки и стал читать истории болезней других пациентов. Потом к нему заглянули трое коллег, это были двое мужчин и женщина. Они познакомились и пообщались. Женщину звали Катрайн, она была подстрижена под мальчика, волосы – черные, и такие же огромные внимательные эбеновые глаза. Другие врачи – Магнус и Оскар – тоже отличались внимательными глазами и умными лицами. Они общались по-немецки, хотя Катрайн знала английский. Она была благодарна новому коллеге за то, что он говорит на родном ей языке, это располагало. Все трое докторов давно забыли историю с экспериментами, которая гремела на всю Европу, не узнали бывшего изобретателя: все же прошло пять лет с небольшим. Викториано познакомился с хозяевами дома. Это были замечательные божьи одуванчики, предпочитавшие провести старость в горах. Жизнь налаживалась.