Вкус Смерти

      Холодный ветер хлестал по лицу, словно пытался напомнить о том, что даже природа теперь ко мне враждебна.       Тусклое небо давило серостью, скупо поливая землю мелким дождём. Листья, порыжевшие и мокрые, устилали ведущую к дому тропу, превращая её в предательски скользкий ковёр. Осень цеплялась за остатки своего царства, но её дыхание уже пахло гнилью и холодом зимы.       Я стоял возле кованой калитки, медленно наблюдая за покачивающимися ветками голых деревьев на участке. Дом напротив меня возвышался, как мрачный монумент прошлого, укутанный в серые тени позднего дня. Местами покрытая мхом крыша, казалось, опустилась от тяжести лет, а окна, в большинстве своём разбитые, будто пустые глазницы, смотрели на меня с укором. Я давно здесь не был, но сейчас… сейчас это «родное» место виделось мне куда более зловещим, чем обычно.       Закусив губу, понимая, что уже полностью промок, я сделал шаг на укрытую листвой дорожку. Даже это простое движение далось мне с непосильным трудом. Ступить сюда уже было шагом к принятию такой нелицеприятной действительности.       Маркус сказал, что моя мать убила отца. Письмо, написанное ею, учитель не показал, сказав, что желает уберечь мой рассудок. Ну да, как же… Было бы что. С такой жизнью, словно от него что-то осталось.       Горестно улыбнувшись, я сделал ещё несколько шагов, но застыл вблизи тёмной входной двери с разбитыми витражными стёклами, прислушиваясь к каплям, падающим с покосившегося крыльца. Это, пожалуй, было и всё, что здесь могло успокаивать, подобно сильным зельям, которыми меня напоил Маркус перед отправкой домой.       Проклятие. Если бы не родители, я бы смог остаться с Бель. Она сейчас нуждается во мне…       «Держи себя в руках, Дориан». Я должен быть сильным и поскорее здесь со всем разобраться. Стиснув зубы от странной смеси злости и отчаяния, я поднял голову.       «Ах!» Я испуганно пошатнулся, но широко распахнутые глаза хозяйки дома, безумно смотрящие на меня сквозь разбитые стёкла, в следующий миг исчезли. Переводя дух, я покрепче сжал ремень сумки и уже приготовил заклинание защиты.       Боги, хоть бы она не накинулась на меня… Руки не слушались, когда я взялся за холодную ручку двери. Металл впился в ладонь, кусая намёками, что это плохая идея, но я всё же нажал, и петли скрипнули.       К моему огромному удивлению, матери у входа уже не было. По моему мокрому телу пробежались мурашки.       Меня сразу же окутало облако ароматов. Здесь пахло сыростью и прелым деревом, но за этим скрывалось и кое-что ещё — нечто металлическое, неестественное, со сладковатыми нотками. Запах, который больше всего напоминал о смерти.       Внутри дома царил полумрак и чувство пустоты, словно из него высосали не только тепло из разбитых стёкол, но и саму жизнь. Каждый мой шаг по половицам отдавался глухим эхом. Здесь всё кричало о том, что время остановилось, застыв в трагическом мгновении.       Я сглотнул. На стене перед массивной лестницей всё ещё висел портрет отца, на лице которого алел кровавый след от ладони. Его холодный взгляд прожигал насквозь, как будто осуждал, что именно из-за меня он стал жертвой случившегося. Я же смотрел на него, пытаясь понять, что сейчас чувствую. Грусть? Разочарование? Или пустоту?       Моя мать… Мне сложно было заставить себя думать о ней в эту минуту. Её образ всё время был размытым, как картина, утопленная в дождевой воде. Я был готов к её безумию, когда услышал новость от Маркуса. Как бы грустно не было это признавать, но я чувствовал, что ссоры родителей когда-нибудь закончатся именно так. И это знание в итоге не принесло мне облегчения, а лишь добавило тяжести на мои и так понурые плечи.       В груди разлилось ощущение вины, словно я тоже был соучастником убийства, хоть меня здесь и не было в тот момент. Да, именно из-за того, что я отсутствовал, они медленно варились в этом котле под названием «родной дом». Только вот наше понимание «дома» было явно не тем, о чём принято с теплотой рассказывать другим.       Словно в ответ на мою печаль, коридор вздохнул сквозняком, пробежавшимся мурашками по моему хребту. Лёгкое покачивание штор и шорох где-то в углу вынудил напрячься. Я встревоженно обернулся. Но там никого не было. Казалось, это место просто дразнит меня, впиваясь в сознание мелкими осколками воспоминаний.       Решив, что хватит идти на поводу у чувств, я решительно поднялся на второй этаж, направляясь в свою комнату. В конце коридора, загораживая распахнутое настежь окно, пробежалась худощавая фигура, хлопнув одной из дверей. Я замедлил шаг и вздохнул. Не хочет меня видеть? Оно, наверное, и к лучшему…       Когда вошёл в свою комнату, закрыл её на все замки, а потом ограничил по периметру защитной магией. Это повторил и с небольшой ванной комнатушкой, прилегающей к моим покоям. Только вот легче и спокойней от осознания, что никто без моего разрешения не проникнет ко мне, не стало.       Я не стал раскладывать вещи из сумки, взял лишь те, в которые хотел переодеться после душа.       Воздух в комнате как будто содрогнулся от внезапного шума. Пара коротких стуков в дверь. Я бросил вещи и поспешил открыть, хоть и волнение вновь расползлось по телу. Руки тотчас вспотели, и я, лихорадочно дыша, дёрнул за ручку.       Пусто.       Осмотревшись по сторонам, я даже в большей степени испытал облегчение, нежели расстроился. Наверное, мама передумала со мной разговаривать… Её можно понять. Что сказать сыну после случившегося?       Заперев обратно, я вернулся к вещам и, стоило мне их подхватить, как в дверь вновь коротко постучали.       Недолго я радовался. Хорошо, будь по-твоему…       Только вот в коридоре опять никого не оказалось. Стоило мне направиться в ванную комнату, как опять послышался знакомый стук. Я закатил глаза.       «Ну уж нет. Подождёшь».       Пока принимал душ, пытаясь согреться после дождя и воспоминаний, короткий стук повторился ещё дважды. Она издевается? Точно, в одну из попыток всё же останется там и что-то учудит. Переодевшись в тёплую одежду, я вернулся в комнату.       Опять стук.       Недовольно обернувшись, я закричал:       — Если тебе есть что сказать, то говори, а не убегай!       Мне стало легче от этих слов. Надеюсь, ей тоже. В любом случае, мне предстоит самому разбираться как с матерью, так и с отцом. Потом нужно поехать в местное похоронное бюро и обо всём договориться.       Закончив с вещами, прикинув план действий, я пошёл за пузырьком с успокоительным снадобьем, чтобы отнести его Дженнифер. Судя по тишине, она что-то поняла… Но стоило мне понадеяться, что она угомонилась, как я опять услышал два коротких «тук-тук».       Что ж, похоже, пока меня не было, ненормальность вышла на новый уровень. Что за игры такие? Неужели это так весело на её взгляд?       Распахнув дверь, я осуждающе уставился на пустое пространство. Как неожиданно. После мой взгляд направился вниз. Дыхание перехватило.       На полу лежала мужская отрубленная кисть с обручальным кольцом на пальце. Вытекшая из места отсечения зеленовато-чёрная кровь была немного размазана в слово: «Привет :)».       Сердце пропустило болезненный удар, и в этот же миг я услышал тихий смешок. Резко обернувшись на звук, увидел лишь захлопнувшуюся дверь. Я не выдержал.       — Это не смешно, мам! Здесь нет ничего смешного, ты слышишь?!! — голос в истерике надорвался, а глаза остекленели сами собой.       Это… да у меня нет слов! Нужно поскорее со всем разобраться, пока она его всего мне по частям не притащила. Проклятие, нужно было снотворного с собой взять. Маркус его не дал, наверняка думал, что я переборщу… только вот, что мне с «такой» матерью делать?!       Аккуратно взяв ледяную руку, я сдержал рвущийся наружу ком в горле и направился к дверям в покои матери. Пузырёк с успокоительным положил на тёмные половицы, открыл портал, ведущий на первый этаж. Дважды постучал, подобно ей, перед тем, как войти в тёмную воронку.       Портал закрылся, а я оглянулся и глубоко вдохнул. Да, это где-то здесь, судя по запаху, на втором этаже он был практически неощутим. Так что пора найти владельца и вернуть ему утерянное.       Я принялся блуждать по комнатам, прислушиваясь к шагам на втором этаже. Всё походило на какой-то бред человека в горячке. Я, можно сказать, надеялся, что так оно и есть. Старался не воспринимать происходящее за реальность, пытаясь отгородиться от этого всего как можно сильнее, быть как можно дальше…       Остановился, когда вошёл в большую трапезную. Мой взгляд упёрся в стол по центру просторного помещения.       — Па…па?       И тут моя напускная спокойность и холодность дала огромную трещину. Да если бы не те зелья Маркуса, я бы не выдержал этого всего ещё вначале! Мне хотелось закричать, разнести и этот стол на куски, и стулья, и резные шкафы у стен, все тумбы с высокими золотыми подсвечниками, сорвать заляпанные кровью шторы, разбить хрустальную люстру. Уничтожить абсолютно всё. Но вместо этого я просто подошёл, положил руку отца на стол и опустился перед ним на колени.       Влажный воздух пронизывал всё вокруг, обостряя запахи старого дерева, гнили, крови… отчаяния. Холод из нескольких разбитых арочных окон заползал даже под кожу, но я не двигался и смотрел прямо, на свисающую целую руку отца, покрытую шрамами от огня.       Всё, что я потерял за последние дни, разом обрушилось на меня.       Любимая в лазарете на грани смерти по моей вине. Моя неспособность помочь ей. Отец, которого я ещё день назад считал родным. И мать, чьё имя застревало в глотке соцветиями чертополоха. Всё это сжалось в тугой комок боли в груди, не позволяющий полноценно вдохнуть. В считанные мгновения превращаясь в огромный неподъёмный камень, жаждущий размазать меня по полу сожалениями и чувством вины за своё существование.       Я закрыл глаза, но это не принесло покоя — лишь ярче вспыхивали картины прошлого, от которых хотелось сбежать и забыться. Но не получалось… Такое чувство, что пока я бежал, они лишь накапливались, а сейчас в раз обрушились на меня.       Ветер снаружи усилился, завывая, как дикий голодный зверь. Где-то захлопали ставни, пародируя овации под конец моего спектакля, в котором я оказался и героем, и злодеем… но неизменно — проигравшим.       Казалось, сама осень прощается со мной, но в этом не было ни красоты, ни утешения — только безжалостное напоминание, что всё рано или поздно уходит. Всё.       Так, быть может, и мне пора?..       С отяжелевшей от мыслей головой я приоткрыл веки.       Боковым зрением заметил фигуру. В дверях стояла мать, наблюдая за мной широко распахнутыми бирюзовыми глазами. Сейчас её лицо было спокойным, почти безжизненным, как будто всё, что произошло, не касалось её. Может, выпила зелье? Надеюсь…       Мой взгляд скользнул по её тёмно-синему платью, местами изорванному и в пятнах крови. Она крепко прижимала к груди старую лопату, к которой не прикасались годами. Местами обглоданный ржавчиной металл потемнел, но кое-где по-прежнему поблёскивал на свету. Я и правда видел её лишь в детстве, когда мы только переехали и пытались обустроить сад на заднем дворе… Тогда ещё мы пытались стать семьёй. Даже после того, как Дженни, будучи во сне, сожгла младших. Мы тогда с отцом проснулись слишком поздно. Успели лишь вытащить изувеченные тела Оливера и Грейс из пламени, но что бы мы ни делали, вернуть их к жизни не удалось.       — И? Зачем тебе лопата? Хочешь ею снести мне голову? — не сдержался я, предполагая и даже надеясь на совсем неприятную смерть. Но всё же от руки матери подохнуть не жаль. Имеет право.       — Мы похороним Геральда, — сказала она неожиданно ровным голосом. — Надо найти подходящее место.       Не дожидаясь ответа, Дженнифер направилась в сторону чёрного входа, ведущего на задний двор. Пошатнувшись, я поднялся. Напоследок кинул взгляд на измазанное кровью лицо отца, местами слипшиеся тёмно-русые волосы, на проткнутую множество раз грудь… Привычный чёрный костюм был здесь весьма уместен. Хорошо скрывал кровь…       Спорить с матерью в таком её состоянии не было смысла. Внутри всё же был страх, что любое моё неправильное слово и движение может стать причиной непоправимого. И нет, тогда я был почти уверен, что она лопатой захочет прикончить меня. Но что, если… о других вариантах я раздумывать не стал. Не мог и не хотел. Слишком больно.       Мы вышли в сад. Дождь усиливался. Моросящая влага проникала под воротник, смешиваясь с липким холодом. Мать шла впереди, её чёрные волосы совсем растрепались, двигаясь волнами на безжалостном ветру. И каждый её шаг был словно наполнен уверенностью. Или же наоборот… слепым отчаянием, которым сейчас были затянуты её ранее живые глаза.       Мне же с каждым движением было всё тяжелее. Каждый уголок этого дома, этой земли, казался мне отравленным, пропитанным такой скверной, которую смыть из своей памяти просто невозможно.       Мы прошли мимо старой клумбы, где когда-то росли розы, а теперь главенствовали иссохшие сорняки. Миновали небольшой сарай с инструментами, где отец любил сидеть и вырезать для меня всяких зверушек из дерева. Сейчас же крыша помещения провалилась под тяжестью времени.       Дженнифер осматривалась, а я следовал за ней, стискивая зубы всё больше. Сил на подобное измывательство оставалось всё меньше. Думал ли я, что когда-либо буду выбирать, где будет похоронен отец? Мог ли я вообще задуматься о таком?       Не мог. Это жестоко. Кто-то может говорить, что подобное вполне естественно, все ведь рано или поздно умирают. Но для меня, объятого смертью, это было по-прежнему больно. Я понимал, что умру, наверное, последним, ведь жизнь любит смотреть, как мы страдаем, корчимся от горя и боли, теряя родных и близких…       — Здесь? — спросил я, останавливаясь с ней возле кустов сирени, чьи голые ветви напоминали тени прошлого.       Мать лишь молча покачала головой. И мы направились дальше, пока она вдруг не остановилась. Её взгляд устремился к дубу, возвышающемуся у края сада. Большой, ветвистый, он выделялся даже среди угасшего за серостью осени окружения.       — Здесь, — сказала она наконец. — Прямо под деревом. Помнишь его, милый? — мать оглянулась, одарив меня такой доброй улыбкой, от которой хотелось разрыдаться в криках: «Что же ты наделала?» — Дориан, ты помнишь, как мы здесь в погожие деньки устраивали чаепития, когда ты был маленьким?       Образ услужливо всплыл в памяти, перед быстро размывающимся слезами обликом Дженнифер. Жаркий день, огромный дуб с раскидистыми ветвями, шумящий зелёной листвой, чья тень укрывает нас. Я отчётливо вспомнил, как мы сидели за небольшим деревянным столиком, сделанным отцом, в приятной прохладе… Помню, как отец смеялся над моими детскими рассказами, а мать наливала чай, источающий тонкий аромат жасмина, глядя на нас с любовью.       Это место было чем-то святым в моей памяти, кусочком утраченного рая.       А теперь она хотела превратить его в могилу.       Могилу отца. Могилу нашей семьи. Могилу счастья.       — Ты серьёзно? — с недоумением спросил я, чувствуя, как в груди нарастает гнев. — Там, где… где мы раньше… — слова застряли в глотке.       Она посмотрела на меня, и во взгляде матери не было ни капли сомнения. Промокшие волосы облепили её лицо и тело, и мне чудилось, что она и есть смерть, скрывающаяся обычно под плотной тканью чёрной мантии.       — Начинай копать, Дориан.       Я почувствовал, как мир перевернулся. Гнев и боль переплелись, превращая мои мысли в хаос. Хотелось воспротивиться и отказаться, но ноги сами понесли меня к дубу, будто заколдованные. Земля была сырой и липкой, мерзко хлюпала, когда я, не глядя, наступал в собравшиеся лужи.       Лопата в моих руках ощущалась невероятно тяжёлой, но я начал копать, где велено. И каждый удар по земле отзывался в моей душе, словно удары молота по ней. От переживаний меня била дрожь, а в глазах, помимо смешивающихся с дождём слёз, вскоре стали мелькать чёрные круги.       Мать безучастно стояла у края появляющейся могилы. Дженнифер не проронила ни слова, просто наблюдала, как я рою яму. Её спокойствие было невыносимым, будто она смотрела на исполнение какого-то обычного рутинного дела. А я всё рыл, всхлипывая, ощущая, как с каждой горстью закапываю себя же глубже.       Сердце коченело одновременно со взмахами лопаты, и этот холод настолько сильно меня пронзал изнутри, растекаясь липкой обречённостью по всему телу, что у меня зуб на зуб не попадал. И я не знал, что именно было причиной. Да я и не мог сейчас мыслить об этом. Я боялся, что потеряю сознание и рухну в свою же яму, но… сейчас я старался держаться из последних сил, ведь знал… Дженни не составит труда прикопать меня здесь вместе с отцом.       Когда я услышал «достаточно» пробивающееся сквозь морось и ветер — не поверил своим ушам. Всё тело дрожало, а ноги едва держали. Я выбрался с помощью магии наружу и, пытаясь перевести дух, вскинул голову к свинцовым облакам, расчерченным ветвями дуба. Немногие оставшиеся на нём листья шуршали на холодном ветру, напоминая неразборчивый шёпот.       Это место, некогда светлое и полное жизни, теперь стало последним приютом для прошлого.       Я всё стоял, слушая, как ветер играет с ветвями, и пытался собрать разбитые осколки себя воедино. Но они были слишком острыми и в моих жалких попытках просто превращались в труху. Намекая, что это невозможно. Другая жизнь и счастье для меня — невозможны.       «Вот оно… вот моё будущее» — на этих словах я опустил взгляд вниз. Тёмная сырая яма манила своим спокойствием, которое при жизни мне никак не светило.       — Давай, Дориан.       — А? — я обратил непонимающий взгляд на мать. Сначала даже подумал, что мне померещилось.       — Неси труп. Хотя, постой. Я тебе помогу. Он тяжёлый.       Мне до сих пор была непонятна такая перемена в её настроении. Пусть её лицо и утратило черты той самой родной мамы, в которую я верил до последнего, став чужим. Но голос… голос время от времени был родным и болезненно проходился по минорным струнам моей души.       Мать сама отрыла воронку портала, довольно широкую. И довольно быстро мы перенесли отца из трапезной в яму. Но доброта закончилась вместо со словами:       — Кидай эту любвеобильную скотину.       Выбора у меня и не было. Дженнифер несла труп отца за плечи, мне же достались ноги. Которые пришлось отпустить одновременно с ней, чтобы не улететь следом за Геральдом в яму.       Я зажмурился лишь на миг, чтобы не видеть, как бесцеремонно брошенное тело шлёпнулось в грязь на дне ямы. Отец. Родной или нет, но он вырастил меня, и это не изменится.       Поджав губы, я посмотрел на бездыханное тело. Его лицо, застывшее в предсмертной гримасе ужаса, будто обвиняло меня в каждой ошибке нашего проклятого мира.       В груди всё удушливо сжалось. Горечь то и дело накатывала, как волна, обжигая остатки здравого смысла сомнениями. В голову закрались воспоминания, как Маркус признался, что он мой настоящий отец. Сложно принять. Сложно понять. Где правда? Когда всё разом обрушивается на тебя и походит на нескончаемый кошмар.       «Да и что такое семья? — сокрушённо задумался я. — Есть ли в этом смысл? Если отцы предают, матери разрушают, а дети остаются одинокими в своих страданиях?»       Очередной мой взгляд в яму словно пригвоздила невидимая сила. Я чувствовал, как чернота дна зовёт меня. «Может, мне и в самом деле стоит лечь туда? Избавить мир от своего присутствия, а душу — от страданий?»       То, что я сделал с Бель, как причинил ей боль, пожирало меня изнутри даже сейчас. Чувство вины росло. Я корил себя, но не находил прощения, да и не хотел его искать. Его просто не было. И никогда не будет.       Услышав какой-то звук, я посмотрел на мать, которая до сих пор отряхивала руки, будто ей было противно всё это. Заметив, что я смотрю на неё, лицо Дженни смягчилось, что было очень странно.       — Подойди, сынок.       Хуже уже не будет. Я приблизился, как она и просила.       Неожиданно мать заключила меня в объятия и зашептала мягким голосом:       — Не смотри на меня так, мне от этого хочется выколоть тебе эти проклятые глаза, — я напрягся, но не шелохнулся, продолжая неподвижно слушать. — Я не злодейка, кровь на платье — моя. Он меня тоже потрепал напоследок. Но, милый, мы с Геральдом оба виноваты в том, что случилось. Он не смог вовремя остановиться, когда я просила, а потом уже я… не смогла. Ты не виноват, Дориан. Ты хороший мальчик, и мы любим тебя. Ты ни в чём не виноват, солнышко. Если бы не ты, мы бы убили друг друга давным-давно. Понял?       Она отстранилась и всмотрелась в мои глаза. В её голубых, потускневших сейчас радужках, плескалось серое небо подобное морю скорби, состоящему из безграничных слёз.       Ледяные пальцы матери поднялись на моё лицо, а глаза становились всё больше и всё… безумней. Я торопливо кивнул, и она, отпуская меня, криво улыбнулась. Её прежний лик вернулся к ней вновь, жадно спрятав за собой лицо из прошлого, возникшее только на мгновение.       Я помедлил, смотря то на отца, то на мать, не отводящую от меня странного взгляда. Её рука поднялась и медленно указала мне на дом.       — Ступай.       Мне было ясно, что лучше сейчас не спорить. Мать же осталась возле могилы, так и не велев её зарыть. Её фигура стояла под дубом, будто часть его самого, тёмная и неподвижная. Увядшая. Может, ей хотелось ещё раз попрощаться?       С трудом двигаясь, я подчинился.       Сырость и грязь въелись мне в кожу, оставляя чувство липкости и тяжести на теле. Я вошёл в дом, зная, что должен смыть с себя всё это как можно скорее. Каждая секунда, казалось, была на счету. Возникло чувство, что промедли я — эта промозглость заклеймит меня навеки.       Поспешил наверх. Вода из душа била по плечам, вроде бы и тёплая, но ощущалась очень долгое время ледяной, точно, как дождь снаружи. Она стекала по телу, унося с собой следы былой работы, но оставляя внутри тошнотворное ощущение слабости. Только вот вряд ли я мог позволить себе отдохнуть. Ночь, как и вечер под этой крышей, обещала быть долгой…       Я стоял под потоком воды, закрыв глаза, и слышал, как капли падают на плитку, разлетаясь в пустоту. Но легче, как и теплее, не становилось… Ничего не было. Чувство утраты превращало и меня в безжизненную, подобную матери, куклу.       Даже когда я вышел из-под воды и взглянул в зеркало, в отражении увидел её.       Её выцветшие неживые глаза.       И в этот миг я осознал всю безграничную боль и гниение души матери, скопившееся на протяжении многих годов, которое очень ловко пряталось под словом «семья». Зачем же… Может, она и вправду любила отца настолько же, насколько и ненавидела? Но так и не решилась поменять всё. Так и не решилась вплоть до самого конца…       Переодевшись, я вышел в свою комнату и подошёл к окну. Сил совершенно не было. Ещё и словно насмешка судьбы, мои окна выходили именно на дуб, в то самое место, где я недавно был. Там, на тёмной земле, виднелась зияющая яма. Ветер всё больше раскачивал ветви дуба, его силуэт пошатывался, будто престарелый угрюмый страж, но уже мёртвого прошлого…       Ливень усилился. Капли забарабанили по стеклу. Неумолимый дождь размывал наши следы на грязи и создавал ещё большие лужи, отражая ими тусклый свет уходящего дня. Глаза привыкли к темноте и, как заворожённые, сосредоточились именно на яме, стараясь разобрать очертания тела отца.       Сердце пропустило удар, когда я подумал, что мог довести Бель до чего-то подобного… Да что там. Я ведь почти это и сделал. Пальцы вжались в дерево подоконника, а с горла вырвался судорожный вздох.       Боги, я никогда себя не прощу за это. Нико…       Внезапно за стеклом пролетела вниз большая тень, прервав мои обречённые мысли. Я моргнул, пытаясь понять, что это было.       Осознание пронзило меня. Я даже не выглянул вновь во двор. Рванул на первый этаж, к двери, пока сердце колотилось, как обезумевший зверь в клетке.       Сквозь дождь и сгустившиеся сумерки я прибежал к дубу. Земля хлюпала под ногами, а холодный воздух хлёсткими ударами резал лёгкие.       Там, в яме, я увидел её. Дженнифер. Её тело лежало в грязи, задев и отца, словно марионетка, у которой оборвались нити. Глаза отчётливо смотрели в молчаливую пустоту. И не было в них и толики жизни.       Ливень принялся хлестать волнами, превращая землю в кашу. Я упал на колени, руки беспомощно протянулись к ней, но я уже знал — ничего не исправить. Ни. Че. Го.       Она была мертва. Мертва. И теперь этот дуб, эта земля стали не просто местом захоронения отца, но и её последним приютом.       Ветер выл между ветвями, а я сидел, чувствуя, как внутри растёт пустота, пожирая те крохи тепла, что таились в моей душе. Ничего больше не осталось. И не было важно, что пальцы вошли в вязкую грязь, а ноги пробрало до костей могильным холодом.       Я потерял счёт времени, глядя на два тела в яме. И был только дождь, только ночь, только это место, которое поглотило их обоих. Точно так же, как и мечты, надежды и…       На моём лице растянулась кривая ухмылка. Кого я обманываю? Глупые ожидания, что рано или поздно что-либо изменится, были только у меня. Но я… я был готов ко всему… но не к этому. Проклятие… Не к этому!       Остервенело ударив кулаками по краю могилы, я согнулся и разрыдался.       Горько, протяжно, горячо.       Ветер, будто силясь меня перекричать, завывал в ушах, но мне было настолько всё равно… Единственное, что я мог, — плакать и кричать от бессилия. Маска безразличия полностью сломалась, а оголённая душа, вернее то, что от неё осталось, просто не знала, как справиться с этой болью. Да и можно ли вообще с таким справиться?! Можно ли после такого выжить?..       Чтобы не говорил, я надеялся… Боги, я так надеялся, что всё наладится. Столь глупо уповал на счастливый конец, при этом видя реальность, в которой родители медленно сходят с ума. Но мне, как их ребёнку… мне так хотелось увидеть хоть напоследок в их глазах осознание чего-то возвышенного. Значения слова «семьи». Так хотелось, чтобы они умерли спокойно и без боли.       Но не так же… Боги, не так! Ещё пара отчаянных ударов по земле, и моя рука соскользнула. Я испуганно вдохнул и резко прекратил плакать, когда понял, что лечу на их мёртвые тела. И вряд ли уже поднимусь оттуда.       Казалось, время замедлилось. А от осознания что всем так будет лучше и моей готовности сдаться, подохнуть следом за ними в общей могиле, стало… легче?       Только вот я не упал, а моё наполовину зависшее в воздухе тело медленно начало двигаться обратно. Я взглянул вниз, на опоясывающие меня тёмные магические руки.       — Фоскор! Нет, не смей! Дай мне хотя бы умереть по собственной воле!       — А твоя ли она, эта «воля»? Или просто нечто навязанное родителями, теперь уже мёртвыми? — позади послышался голос Маркуса.       Меня не просто усадили на край, меня подняли на ноги. Я зло оскалился, впиваясь взглядом в тёмную фигуру напротив.       — Моя! Так будет лучше! Зачем мне жить?! Ради чего, Маркус?! Возможно, будь я смелее, убей я себя раньше, и родители бы не кончили так, — я, не глядя, махнул рукой на яму. Мало ли, что мне наговорили перед смертью, это их не вернёт. Если бы меня любили, этого бы не случилось. — Мать, по крайней мере, была бы довольна, она всегда хотела этого! Хотела, чтобы меня не было. Но я слаб, Маркус! Слаб! И своей слабостью привёл их к этому!       — Дориан… Дженни то, Дженни сё. Она мертва, как и Геральд. И её, и его желания больше ничего не значат. Ты наконец-то свободен и можешь жить так, как ты этого хочешь сам, слышишь?       Моего плеча коснулись, но я зло откинул тёплую руку, которая из-за холода походила на расплавленное железо. Только вот я не хотел такого клейма «свободы». Точно не сейчас, не возле ещё тёплых тел тех, кто вырастил меня таким.       — Прости меня, Дориан, я должен был приехать раньше.       Буравя тёмную землю взглядом, я тихо заключил:       — Я не хочу жить, Маркус. Хватит с меня этого.       — Прости… — только и смог повторить учитель.       Внезапно по моему мокрому телу вновь заскользила чужая магия, но я не успел ничего сделать, так как ноги подогнулись, а в глазах стремительно потемнело.