Smoldering memories and your warmth.

Когда Ястреб, гордой птицей восседая на крыше высотного здания, от нечего делать листает ленту тик-тока и натыкается на видео по типу «выбери самое комфортное для себя место» — собственные пальцы приходится останавливать неимоверными усилиями, чтобы в сообщениях они с негодованием не поинтересовались, где вариант с вечно тёплыми коленями одного из самых разыскиваемых и, бесспорно, горячих террористов Японии? Потому что «места» комфортнее эта жизнь ещё не придумала. По крайней мере, что-то явно птичье, яро жаждущее уютного, тёплого гнезда в зимние, холодные вечера, просыпалось в про-герое каждый раз, стоило ему завидеть омут пьянящих синих глаз вдалеке. Спасибо наилучшему, острому зрению. Безусловно, прожигающий, совершенно поверхностный, но в то же время не без доли вспышки лёгкого, природного любопытства, этот оценивающий, анализирующий взгляд пьянил и пленил своими тайнами, недоговоренностями. На публике вместе их никто не видел. А если они и пересекались в лиге, то со стороны можно было решить, что эти двое греют у себя в головах страшные планы кровавого убийства друг друга, потому что той скорости, с которой у них изо рта лились острые, жестокие подколы, позавидовала бы даже сама скорость света (или наташа, тут уж на любителя, а Ястреб птица толерантная). Никто не знал их маленького секрета. Никто даже не догадывался, что за бесконечными оскорблениями и презрительными взглядами пряталась привязанность, пряталось что-то такое, из-за чего кололо даже кончики пальцев рук, стоило чужой ладони оказаться в радиусе двух сантиметров от собственной кожи. Когда в лиге никого не оставалось, а очередная холодная ночь услужливо, понимающе прятала их в своей темноте, язвительно-гиперактивный Кейго превращался в ласковое, податливое, мягкое, внимательное и нуждающееся в тепле нечто. Хладнокровный обладатель огненной причуды с подвешенным языком и колючими, ледяными глазами вдруг смягчал свой взгляд, наблюдая с несвойственным теплом за тем, как Ястреб уютно устраивается у него под боком, даже слишком натурально клокочет и почти неслышно чирикает себе под нос. Ехидная ухмылка превращается в еле заметную полуулыбку, пока горячая ладонь с удовольствием и чувством собственности плавно зарывается в мягкие-мягкие волосы, тонет в светлом шелке пушистых прядей, чешет как кота и ласково накручивает золотистые локоны на все еще чувствительные пальцы. Ладонь устраивается на талии, подтягивает еще ближе к себе, чтобы Тойя мог уткнуться носом в любимую шевелюру, жадно вдыхая сладковатый, лёгкий запах каких-то неизвестных ему цветов. Ястреб рядом с ним урчит, довольно прикрывает глаза с острым зрачком, который расширялся и заполнял собой всё пространство от одного только прикосновения. Либо Даби действительно умел касаться как-то особенно, либо Таками окончательно сходит сума от своей любви. Но это сейчас совершенно не важно. Важна лишь шершавая, горячая ладонь, что, дразняще щекоча подушечками пальцев, полезла под верхнюю одежду, приподнимая подол свободной футболки, тягуче плавно обводя каждый рельеф мышц, царапая скобами, будто пытаясь фантомно проникнуть внутрь. Даби досконально изучил каждый миллиметр, знал расположение каждой родинки, каждого шрама. Движения уверенные, властные, основания крыльев сдавливают, щекочут нежный, алый пушок между ними средним пальцем, отчего Ястреба буквально простреливает. Он судорожно хватается за чужие плечи, слегка царапая, приоткрывает рот и сладостно стонет, пока Тойя, явно увлёкшись, растирает чуть ли не каждое перышко между пальцев, проводит по контору крыльев, надавливает, доводя до микрооргазма и сдавленного, протяжного скулежа каждый раз. Ястреб правда не помнит, как он оказался повёрнутым спиной к этому падкому на ласки монстру, но убийственно горячий язык, проходящий прямо через основания крыльев, круговыми движениями надавливая на молодой пух, игриво закручивая его, заставляет широко распахнуть глаза и прогнуться в спине, сжимая одеяло до хруста ткани. — Ты что делаешь?! — успевает возмутиться пернатый, прежде чем с покусанных губ срывается череда сдавленных, но таких горячих, рваных стонов и судорожных выдохов, вперемешку со всхлипами. Таками буквально чувствует, как это чудовище сзади ухмыляется во все свои тридцать два. — Прекращай, чёрт в… мммх… ну серьезно, чувак, хваАх! Даби! — сбиваясь на громкие стоны, шипит Кейго, не в силах вырваться из крепкой, грубоватой хватки на краях своих крыльев, которые умудрялись умело удерживать на одном месте, пока влажный язык самозабвенно покусывал, посасывал, вылизывал и причмокивал, играясь с настолько чувствительным местом. Ястреб не держится долго, переходя на тихие вскрики, заглушаемые подушкой, которая вся стала мокрой от чужих слёз, пока тело пробивала нескончаемая дрожь. Пташка кончает с наволочкой между зубами и звёздочками в черепной коробке, задохнувшись в собственном стоне и сразу же прикрываясь крыльями, складывая их, как только хватка пропала. Зная этого ублюдка, это ещё далеко не конец. Мокрые крылья чувствуют лёгкую прохладу и дрожат, дёргаясь. Даби удовлетворенно облизывает блестящие от слюны губы. Мерзавец. Утянутый в требовательный, глубокий, но нежный, чувственный поцелуй, птичка решает чуть отложить сладкую месть, шире приоткрывая рот. Кейго податливо прогибается, ищет дурманящие разум прикосновения, приподнимаясь и одним грациозным движением оказываясь сидя на чужих бёдрах, невольно ерзая. — Мне конечно нравится, что ты ультра-быстрый, но не когда дело доходит до секса, пташка. Только попробуй кончить второй раз за две минуты, — насмешливо-упрекающе тянет мягкий, низкий голос, пока руки его хозяина специально медленно стягивают с раскрасневшегося героя тёмные штаны, обвивают чужую талию, словно хищные лианы и тянут на себя, чтобы дразняще прикусить зубами горошинку твёрдого соска. Из покусанных губ вырывается судорожный вздох, Кейго прикрывает глаза, застеленные пеленой медленно накатывающего возбуждения, и грубовато, в птичьей крепкой хватке зарывается пальцами в чёрные, жёсткие волосы, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли желая удержать на месте, не позволяя отстраниться и прекратить эту сладостную пытку. Ястреб всегда был очень чувствительным. Будучи на работе он считал, что в этом сплошные плюсы. Но в их странных отношениях с Даби и его умением доводить бедного Кейго до умопомрачения одним хриплым, томным шепотом на ушко, прижавшись к нему со спины, заставляло усомниться в универсальности такой невероятной чувствительности. — Даби, твою мать, я всего лишь. мх. я всего лишь хотел попросить те…! — алые губы растягиваются в беззвучном стоне, слышен лишь хриплый, рваный выдох и полускулёж, когда длинный, проколотый и какой-то слишком горячий для этого мира язык проходится по пульсирующей венке на шее, перед тем как соблазнительно-предупреждающе прикусить её островатыми зубами, намекая поменьше болтать. Даби даже слишком много лижется. Ладони разминают плечи, опускаются ниже и собственнически лапают упругие, накачанные бедра, потом кипятком проходятся вдоль позвоночника, гладят между лопаток, отчего Кейго не представляет, в какую сторону ему изогнуться, как лучше подставиться, чтобы чувствовать больше, сильнее. Дыхание окончательно срывается и с оглушающим звоном летит к чертям (прямо к Даби, то есть), Ястреб поджимает пальцы на ногах, просяще шепчет сбавить обороты, в то время как тело даёт совершенно другой ответ. Кейго весь дрожит, дергается, гортанно урчит, издает умиляющие чириканья и прячет мокрые глаза в изгибе чужого, крепкого плече, аккуратно покусывая бледную кожу, когда горячие, тонкие и цепкие пальцы ритмично двигались внутри, раздвигая податливые, узкие стенки. — Согрей меня, — Даби останавливается, отстраняется от измученной, искусанной груди и непонимающе смотрит на Ястреба потемневшим, явно довольным взглядом аквамариновых глаз. Разомлевший под длительными, умелыми и в чем-то даже нежными ласками Кейго смотрит почти доверчиво, прильнув к шершавой ладони на своей щеке, что мягко поглаживала тёплую кожу. — Согрей меня изнутри. Дважды повторять не приходится. Уже через несколько минут становится гораздо теплее.

***

— Я срочно нуждаюсь в беспроводном обогревателе, согрей меня ради всего святого, я сейчас заледенею, Даби, — пыхтит Кейго на пороге квартиры, стуча зубами и поспешно, но нехотя скидывая уличную одежду, желая поскорее оказаться в родных объятиях. Квартиру они умудрились снять ещё месяц назад под предлогом важных совместных работ. В лиге только рады были освобождению территории. — Не думаю, что моя ледяная скульптура лучше, чем оригинальная версия, — ворчит птица, потирая себя руками. Казалось, ещё чуть-чуть, и это чудо генетики реально нахохлится. — Ледяная скульптура явно меньше болтает, — усмехается злодей, слыша в ответ короткий смешок, перед тем как ощутить действительно холодное тело, прижимающееся сзади. Он молча берет птицу за руку и тащит на просторный диван, кидая Ястреба на подушки, перед тем как плюхнуться сверху и буквально улечься на героя номер два всем своим телом, нагреваясь достаточно сильно, чтобы эффективно и быстро согреть, но и не причинить вреда. — Твою мать, ты меня раздавишь, чертила! — приглушённо ругается Ястреб, больно пнув пиромана под рёбра и, пользуясь моментом, выбирается из-под этой ходячей печки, теперь уже самостоятельно оказываясь сверху. — Грязно играешь, герой. А я уж думал, что комиссия держит у себя только послушных, породистых мальчиков, — отшучивается Тойя, умудряясь окончательно провернуться на спину при давлении сверху. Бледные руки обхватывают талию, а очередную ответку от Ястреба прерывают долгим, мокрым и кусачим поцелуем, будто бы желая сожрать, а не доставить удовольствие. Напряжённые плечи птички расслабляются, длинный язык Тодороки охотно впускают внутрь. Даби буквально его вылизывает. Ястреба вполне устраивает. Ястребу становится теплее.

***

— Согреешь меня? — хмыкает Ястреб, каким-то образом умудряясь свалиться с температурой под тридцать девять под конец зимы. Чтоб его, этот февраль. обманчивое солнце сыграло злую шутку с птичками, летающими чуть ли не в одном боди от наивной радости. — Здесь, скорее, потребуется помощь морозилки, — со своим ледяным спокойствием отвечает Тойя, вытаскивая из чужой подмышки градусник. Смотрит на цифры, а после с раздражением пялиться на Ястреба, открыто показывая всё своё недовольство, хотя в чужом строгом взгляде Таками уже давно научился различать волнение. Которое и сейчас там явно присутствовало. Кейго на такую пассивную агрессию лишь смущенно пожимает плечами и хрипло-болезненно смеется. Ну, подумаешь, сглупил один разок. С кем не бывает? — Твой идиотизм уже не поражает, — Тодороки поднимается с колен, взяв ложку с тумбочки рядом с кроватью. — Мне обижаться или это твой очередной завуалированный комплимент? — нервно усмехается Ястреб, с некой опасной посматривая на синюю жидкость, которую пироман сосредоточенно наливал в ложку, отсчитывая количество капель про себя. Жижа доверия и не думала внушать, но злодей так старался для него, что начать капризничать и подозревать его в попытках отравления было бы жёсткой подлянкой. Даби не поленился сгонять в магазин, как только Кейго вернулся после врача. Не поленился заваривать ему чай каждый час, не поленился собрать все подушки в доме на одной большой кровати, зная, как Ястреб любит зарываться в них, как в гнездо, словно настоящая птичка. Не поленился просидеть рядом всю первую ночь, по классике самую тяжелую. Не поленился предусмотрительно составить целый список с названием лекарств и в какое время их нужно принимать, приклеив всё это дело на холодильник. Ястреб сражён и обезоружен. На душе теплеет со стремительной скоростью, стоит только заглянуть в глубокую синеву напротив.

***

— Согрей меня, — шепчет задыхающееся, заходящееся в хриплом, глухом кашле израненное тело. Контроль над ним постепенно покидал хозяина, измученный взгляд притуплялся, всё вокруг размывалось, кружилось, темнело и снова появлялось вспышками, рваными картинками. Боль во всем теле настолько велика, что Кейго уже ничего и не чувствует. Только лёгкую, саднящую панику, зарождающуюся в груди. Синяя, глубокая, спасающая бездна затягивает, успокаивает колотящееся сердце. Кейго смотрит без остановки и чувствует умиротворение, смирение. Ему даже кажется, что он слышит пение птиц посреди полнейшего развала и мерцающего повсюду огня. Может, он тоже станет птицей? Настоящей. Свободной от тяжелой ноши репутации, долга, ответсвенности. переродится в то, что он заслужил. Было бы неплохо, думается ему, прежде чем мысль прерывается, забывается, тонет в потоке другой информации в голове, которая смешалась в одну кучу, давя на черепную коробку изнутри. Слёзы в глазах мешает видеть чётко. Он только чувствует горячие руки, обхватившие его тело непривычно крепко, будто пытаясь удержать хотя бы ещё на несколько минут, глубокие глаза… это единственный раз, когда эмоций в них было настолько много, что Таками не смог прочесть ни одну из них. Кейго смотрит спокойно-изнуренно, чувствуя не слушающейся рукой, тряпично свисающей вниз, что-то тёплое, мокрое, отдающее железом. Кажется, эта же консистенция была и у него во рту, стекая по уголкам бледных губ. — Согрей меня, Тойя. Пожалуйста, — просит он изо всех оставшихся сил, будто бы веря, что это должно помочь. Парализующий холод завывает изнутри, поглощает, пытается проглотить целиком, доставляет сильнейшую боль. Лицо перед ним бледнеет ещё больше, пока синие глаза продолжают расфокусированно, в ужасе смотреть на медленно умирающее тепло, теряющее ослепительный блеск своих янтарных лучей с каждой секундой, каждая из которых длилась мучительную вечность. Ястреб больше ничего не говорит. Он только смотрит любяще-благодарно, через силу сглатывая сгусток терпкой крови. Он чувствует, как Тойя разогревается до запаха палённого мяса, до дыма из уголков рта, до отголосков пламени во вновь замёрзших глазах. Чувствует, как его обнимают даже слишком крепко, быстро, рвано, близко-близко, из последней надежды пылая, пытаясь отогреть, удержать, облегчить боль. Как за его постепенно остывающее тело цепляются, как за спасательный круг. Ястреб ощущает, с каким непередаваемым, животным ужасом вмиг потускневшие, синие глаза сверлят лужу бурой крови, как сжимаются цепкие, сильные пальцы на его плечах. Как жаль, что он безостановочно проваливается куда-то вниз, что звуки и запах гари притупляются окончательно, как безжизненное тело тряпичной куклой остаётся лежать в чужих руках, всё ещё мечтая избавиться от жуткого холода внутри. Как жаль, что на этот раз теплее так и не становится.