Морок

      Чувство полёта было прекрасным. Будто все проблемы резко стали несущественными. Важно лишь здесь и сейчас. И сейчас перед ним был Горшок, все такой же тощий и лохматый. Но улыбка с проплешинами вновь сияла, как в их шестнадцать. Улыбка, которую Андрей не видел уже столько лет. Ещё до появления герыча в их жизни. Беззаботная. Словно ему больше не нужно было стараться натянуть лицевые мышцы. Будто все, что было до этого — просто сон. Кошмар. Мерзкий и страшный.       Горшок медленно снимал свою полосатую рубаху, выставляя на показ более мускулистое тело, чем было над Андреем до этого. Оно был здоровым и даже немного загорелым, без наркомановой худобы с синюшно-бледной кожей. Андрей же не мог надышаться мягким запахом коньяка с нотками сладкой карамели.       Альфа так и бил жизнью. Без Анфисы. Без синяков на руках от шприцов.       Большие руки медленно снимали тяжелую одежду с Князя. Горшок вновь улыбался, ловя взгляд, посылая через него всю свою любовь, которую не давал последние пару лет жизни. Кончики пальцев проходили по чувствительной коже, каждый раз вызывая мурашки. Беззубый рот припадал к розовым соскам, невесомо водя языком, по очереди заставляя встать каждый.       Мелодичные стоны разносились по гостиничной комнате в маленькой таверне. Малиновый закат за окном согревал и обволакивал помещение своими тёплыми алыми лучами.       — Продолженье сна, дивная пора, как божественна природа и проста…       За дверью слышались попытки в музыку от гоблинов, с новой песней авторства бродячих менестрелей. Мягкие поглаживания по бокам вводили в транс. Чёрные глаза напротив, искрясь, смотрели на податливое тело и заставляли желать большего. Хотелось его всего, такого нежного и мягкого, искреннего, находящегося здесь и сейчас, полностью принадлежащего только одному Князю.       Не так давно искалеченное тело больше не болело. Синяки сошли с тела, как вода с лебедя, оставляя чистую мягкую кожу. Запах Князева стал просачивается из-за долгого отсутствия подавителей в организме. Ароматы сплетались, создавая еще более сладкий вкус на языке. Он отдавал страстью и счастьем обоих.       Нос Горшка раздулся, а глаза смотрели с искренне детским удивлением. Андрей, не выдержав изучающего взгляда, закинул руки на шею и притянул его к себе, сплетая языки в попытке отвлечь.       — Княже, ты это … омега что ли? — Миша, мягко оторвав от себя открывшуюся омегу, поглаживал нежную щеку, получая от этого нехитрого действия мерное мурчание снизу.       — Да.       Напускная уверенность таяла в омеге под пристальным взглядом анисовых глаз. Князь боялся увидеть там отвращение с разочарованием, которое всегда чувствовал во взгляде родителей после представления. Но радость во взгляде и расцветающая все шире улыбка расслабляли.       — Это ж отлично, Князь, — румяное лицо в свете закатного солнца теряется, будто в телевизионных помехах, оставляя лишь бледного, осунувшегося Миху, обезумевшего от наркоты и гона. — Че ж ты раньше не сказал?       — Что …       Омега проглатывает слова, физически ощущая, как реальность прыгает от нежного и мягко входящего в него Горшка до остервеневшего, как с катушек слетевшего, под психоделиками вбивающегося в безвольное тело Князя, Михи. Хотелось завыть от отчаяния, но мозг выбросил его сознание в героиновую сказку, спасаясь от нервного срыва.

***

      Смазка со спермой обильно вытекала из растраханного отверстия, пачкая давно не стиранные простыни. Андрей пустым взглядом смотрел в потолок, ожидая пока альфа наиграется и опять отключиться на кратковременный сон. Героиновый трип давно прошёл, оставляя после себя лишь пустоту внутри. Вокруг валялись пустые шприцы из-под «налоксона», что Горшок вкалывал ему, когда сердце начинало биться медленней, а из-за рта начинала вытекать пена.       Миша снова кончил глубоко внутри, из-за чего плоский живот приподнялся от наполняющей его жидкости, пока она снова не вытечет. Смазано поцеловав в уголок губ, Горшок сразу завалился в блаженный сон, чтоб накопить силы на новый раунд.       Князь тут же с невероятным усилием поднялся на ослабшие ноги, чтобы нашарить в темной комнате свои джинсы. Там, в заднем кармане лежали телефон и сигареты с зажигалкой. Содрогаясь от усталости, боли и холода, на негнущихся ногах он забрался на стол и, осторожно садясь, прикурил помятую сигарету.       Длинные и прерывающиеся гудки мерзко давят на воспаленный мозг, пока на той стороне не снимают трубку.       — Ало… Андрюх? Ты чего? Видел время? — Заспанный голос Балунова успокаивал, как будто Князь просто снова, пьяный, пытался объяснить ему новую идею для песни, которую они с Михой только что придумали, а не просил вытащить его из этого пиздеца. — Андро, все хорошо?       — Нет, Шур, нет… Можешь забрать ме… нас отсюда? Мы в Михиной квартире. Прошу тебя, быстрее… Ему надо в больницу. Срочно.       — Да… Да, да. Сейчас, я мигом. Яшка тоже со мной, щас примчим, — на заднем плане слышно, как падают предметы и недовольно бурчит тот же Яша.       Андрей был благодарен за то, что Балу не стал расспрашивать, что у него случилось. Он не знал, смог бы хоть слова вымолвить и рассказать о произошедшем. Отключившийся телефон выпал из ослабевших рук на груду одежды под ногами. Тлеющая сигарета не помогала собрать мысли в кучу. Мозг вечно залипал то на яркие фонари за окном, то на старинную, явно довоенную картину.       Сильно хотелось пить и есть. В затхлой квартире не было ни того, ни другого. В холодильнике мышь повесилась, а воду давно отключили за неуплату. Но самому невозможно было выйти из дома в таком состоянии. Только если ползком.       Полусонное тело Горшенёва тихо приблизилось к омеге, обвивая долговязыми руками спереди. Андрей, крепче сжал зубами сигарету и перехватился рукой за шею, позволяя унести себя на кровать.

***

      Такими их и нашли Балу с Яшей. Сплетёнными вместе в разгар мишиного гона на скомканной воняющей кровати. Их пустые глаза с узкими зрачками в темноте и шприцы, раскинутые вокруг, явно давали понять, что простым опохмелом здесь не помочь.       — Пи-зде-ц.       — Я в ахуе. Мих, ты нас слышишь вообще?       Сильнее зажимая нос, дыша ртами, ребята не решались подходить к альфе в гоне. Миша был в прострации, мерно вбиваясь в омегу под ним, не слыша ничего вокруг. Но на зов откликнулся Андрей, пытаясь оттолкнуть озверевшего человека сверху.       — Ребят, можете воды дать? И вызвать скорую, она нам явно понадобится.       Музыканты были в ужасе от тела Андрея. На нем не было живого места. Шея вся в укусах и засосах, доходящих до груди, живот, как и ноги в синяках. Особенно руки были в плачевно состоянии: запястья синюшные, со следами от ремней, и множество дырок на венах, следы от шприцов. Самого же Андрея, не останавливаясь, Горшок продолжал терзать. Балу с Яшей, особо не смотрели, но и без того было очевидно, что внизу придётся накладывать швы.       Яков растерянно протянул бутылку воды, стараясь близко не подходить к парочке. Услышав рык альфы, он в страхе отшатнулся к Балу, пытающемуся договориться с директором о скорой помощи. Если бы это увидели репортеры, да даже если бы просто узнали о подобном, наступил бы полный пиздец.       Дабы успокоиться и не слышать стонов боли, Яшка быстро ретировался в туалет на нижнем этаже.       — Блять, я не знаю, просто подгони со внутреннего двора тачку, мы их загрузим и …       Резкий громкий крик снизу заставил Балу вскочить. Мало было проблем в этой комнате, Яшка нашел их где-то еще. Убирая телефон в карман, он бросился на звук, пытаясь прикинуть, что еще могло случиться.       Случилась Анфиса. На ее синюшых губах белели высохшие следы пены, синие глаза смотрели в пустоту стеклянным взглядом.       — Бляя.       В туалете стоял запах, соответствующий открывшейся картине. Яша, наблевавший рядом с открытой дверью, теперь отплевывался и пытался отдышаться.       — И че нам дальше делать?       Балу присел на корточки рядом с телом, скрюченном в неестественно позе, и проверил пульс на шее. Ничего. Иного он и не ожидал. Дрожащими руками Балунов снова набрал номер директора, краем глаза замечая два пустых валяющихся рядом с телом шприца.       — Алло. Да, да опять я. Короче, Анфиса мертва.

***

      Миша спокойно воспринял смерть Анфисы. Будто давно ожидал такого исхода. Даже не поплакал ради приличия, все-таки жена умерла. Пустой взгляд мельком прошелся по документу о смерти, и рот, будто в припадке, начал повторять, что он во всем виноват. Загнобить себя чувством вины не дали родители Горшка. Юрий Михайлович и Татьяна Ивановна, оперативно примчавшиеся в больничную палату, практически за уши вытащили непутевого сынка из одной больницы и резво повезли того в другую, более подходящую по специализации. В наркологическом стационаре Горшка оставили на месяц.       Андрей тоже слез, перестал пить свои таблетки. Официально объявил всем о своем гендере, из-за чего пришлось даже сменить паспорт. А еще полностью съехал от родителей, не навещая и стараясь не нервировать их запахом. Лишь иногда он встречался с обеспокоенной матерью, но даже эти встречи происходили не часто, мама сама не сильно стремилась к ним.       Они вообще странно восприняли его своеобразный «каминг-аут». Отец начал скандалить и называть неблагодарным, вопрошая, для чего же они его такого на свою голову воспитали. Каждая встреча заканчивалась стандартной лекцией с промывом мозгов и эпичной точкой в конце в виде брошенного на последок «шлюха». Мать, сидевшая все это время молча, пусто смотрела в одну точку и тихо поглаживала свой живот. Скоро у Андрея должна была родиться сестра, но он, трезво оценивая их отношения, не надеялся даже увидеть ее.       Даже не понятно было, с чего они под сраку лет решили завести ещё одного. То ли от своего сынка не ожидали уже ничего хорошего, то ли решили попытать удачу снова.       Князь мысленно поддержал родителей, но все же был рад, что не пошел на поводу у беременной матери и не оставил в себе ребенка от Горшенёва.       Первой реакцией на новость о собственной беременности была истерика. Они были частыми подругами после недавнего изнасилования лучшим другом. Он даже начинал свыкаться с произошедшим. Но новость о беременности была крайней точкой. Это ж какое-то сумасшествие. С его вечным алкоголизмом, курением, редкими, но все же наркотиками и нескончаемыми сидениями на подавителях он умудрился забеременеть. Тут и без гадалки все понятно — ребенок родится больным. Решение было трудным. Все же ребенок не от абы кого, а от Михи, его «лучшего друга».       И после всей нервотрепки он больше отдался заботе о своём здоровье, которое от приёма подавителей и нескольких остановок сердца сильно пошатнулось, давя морально и физически. Первые несколько дней после аборта каждые два часа случались панические атаки. Бедные медсестры методично вкалывали успокоительное, кусая губы и изламывая брови, наблюдая непрекращающиеся конвульсии пациента.       После выписки Князя охватила апатия. Не хотелось есть, петь, писать. Не хотелось ничего. Просто уснуть и забыть об этом кошмаре. Но вопреки этому, он начал рисовать. Руки сами выводили однотипные, но пугающие образы смерти или простые абстракции. Множество листков, исполосованных черными линиями, валялись по всему дому. Парочка нашлась даже в туалете. Неделя такой рефлексии помогла переосмыслить произошедшее.       Все еще хотелось заехать по Горшенёвской морде сапогом, но сердце болезненно взывало, вспоминая о нем, как об отце так и неродившегося ребенка. Сам он понимал, что прощение — не то, что поможет в этой ситуации. Но даже если сам он мог простить Мишу, то бессознательный страх никуда не исчез. Повторения пережитого ужаса он бы не пережил. Было чертовски страшно выходить на улицу, приходить на точку к группе и смотреть всем в глаза, понимая, что они всё знают. Знают, кто он. Знают и видели, что с ним произошло.       Ребята же, вопреки ожиданиям Князя, хорошо восприняли его сущность. Только Ренегат стал подкатывать и раскрывать павлиний хвост перед Андреем, недвусмысленно намекая на отношения.       С Мишей они так и не поговорили. После феерично оттаскивания того за уши родителями от князевской палаты, они не могли обмолвиться ни единым словечком.       И когда Горшок все же вышел с лечебницы чистый, но еще более помятый, он ни разу не заикнулся о том случае. Даже в глаза никому не взглянул. Вечно тихо сидел тенью в углу на репетициях, практически не участвуя в процессе создания песен. Андрея это сильно выбешивало, но сам он не мог подойти первым — страх никуда не делся.       Так прошел почти целый месяц, пока в одну из ночей в андреевскую дверь не постучали, чуть ли не снося ту с петель.

***

      Князь распахнул глаза от громких стуков и криков в подъезде. За окном стояла темень, на часах было три часа ночи. Одинокий, еле горящий фонарный столб нарушал приятный полумрак. Он попытался вновь уснуть, полагая, что это звуки раздавались из квартиры буйных соседей напротив. Но отчётливое «Андрюха» заставило оторвать себя от кровати и сонно поплестись открывать дверь ночному гостю.       Только Миха готовился снова начать барабанить в дверь, как она открылась и оттуда показался заспанный Князь, щурящийся от подъездного света.       — Миха?.. Ты че? Видел время?       — Андрюх, разбудил что ли? Я это, того, ёма-ё… извиниться и поговорить… о нас пришёл.       Перед носом возник букет цветов — розовых орхидей. Красивые, пахнут сладко. Андрей успел заметить только это, как их впихнули в его пустые руки. И где достал в такое время…              Князь молча пропустил на удивление трезвого Мишу и поплелся с цветами на кухню. Поговорить, так поговорить. Свет слепил, а кожа покрывалась мурашками. В комнате явно было прохладнее, чем под одеялом, куда хотелось вернуться как можно скорее. Но даже так Андрей не был намерен упускать шанса прояснить их сложные отношения.       Орхидеи мирно стояли в покоцанной временем вазе. Свист чайника разрушил сонливый морок комнаты. Андрей разлил чай по кружкам и одну поставил на стол, чтобы Горшок мог взять ее в руки сам. Молчали. Как обычно, когда Горшок решался серьезно поговорить, предполагалось, что Андрей, если и не будет говорить сам, то обязательно направит его поток сознания в нужное русло, а то так и до старости просидеть можно было.       — Ну…?       — Дюх, я это, прости меня…       — Я это уже слышал в тот день, когда ты кричал… хотя нет, скорей скулил через двери палаты, — чёрные глаза смущённо опустились, и Андрей практически увидел, как у того на языке уже рождалась целое серенада с извинениями. — Допустим, наполовину ты прощен. Я здесь сижу с тобой в три часа ночи не ради этих бесполезных слов. А лишь хочу понять… Что у нас с тобой происходит и что со всем этим делать?       Между ними выросла всеобъемлющая трещина. И впервые Князь не знал, как решить их проблему. Не понимал, что делать с этими провалами. Его жизнь рассыпалась, как песчаный домик, а он не знал как слепить его заново. Теперь все зависело по большей части от Миши.       Миша же все больше ломает чёрные брови, будто бы в задумчивости, но блеск в глазах выдаёт все с потрохами. Он уже все решил за них двоих и сейчас пытался придумать, как же это так сказать и не быть выставленным за дверь. Князь медленно втянул воздух, он был готовый услышать, что угодно от этого взбалмошного альфы. Что поделать, привык к его выкрутасам за столько то лет.       — Княже… ты ж омега?       Брови Княже изогнулись в излюбленном жесте, будто бы говоря, что собеседник полный дебил. А Миша и правда чувствовал себя полным дебилом, находясь на кухне, полностью пропитанной омежьими феромонами, и задавая такой вопрос.       — Не-е, Дюх, я про то, что, почему скрывал-то? Ты ж знаешь нас, мы б не осудили, — это было бы мило с его стороны, если б до этого он с радостным лицом, получив такую информацию, не вколачивал его в кровать. — Прости…       — Миш, хватит. Я знаю, что это было из-за гона. И Анфи… Короче, я не виню тебя, но ты ж должен понимать, что все не так просто. Мне сложно было сказать. До сих пор сложно с этим жить.       — Я понимаю. Ты же не собираешься уходить от мен… из группы?       Огромная надежда в словах согревала. Если бы он и правда решил уходить, такое б заставило притормозить и засомневаться в своем решении.       — Че ты несёшь? Не уйду я. Не могу бросить то, что мы с таким трудом заработали. Ну конечно, если такое повторится…       — Никогда. Я обещал и сдержу обещание. Правда… — Мише для образа не хватало ещё собачьих ушей и хвоста, грустно висящих, давящих на жалость окружающих.       Недолго молчание оседает на их языки и даёт время на подумать. Князь знает. Надо сказать. Даже если ничего и не измениться. Надо.       — Мих, а ты знал, что я был беременный. От тебя…       — Был…? — Дыхание Горшка учащается, он все понимает. Не хочет понимать, но понимает по скулящему тону. — Что. Случилось?       — Аборт.       Слово, как приговор въедается в мозг Горшка, заставляя прочувствовать всю безнадегу состояния омеги. Миша теперь понял то чувство, когда сердце наживую сдавливают. В горле сразу образовался ком. Он хотел спросить так много, но это уже было бессмысленным — Андрей уже сам начал пояснять, что, вероятно, с их образом жизни, кто-то из них двоих мог погибнуть. Либо сам Андрей, либо ребёнок.       Альфа тихо приподнялся и подошел к притихшему Андрею. При тусклом искусственном свете кухонной лампы было не понятно, какие эмоции отражались в его глазах. Но только-только встающее солнце подсвечивало княжеское лицо, раскрывая всю боль, выпавшую на такие хрупкие, но такие стойкие плечи. Как после армии, когда Князь стал совсем уж худым, но с рельефными прессом и руками. Не человек, а Аполлон. Яшку не раз и не два зависть пробирала на потеху группе от того, что бета накаченней его — альфы. Но сейчас было больно смотреть на такого Князя. Мышцы и жир полностью испарились из тела, оставляя скелет словно не евшего месяц человека. Даже сам Миша со своей наркозависимостью выглядел здоровее.       Миша, не долго думая, обнял Андрея, полностью обхватывая костлявые плечи и утыкаясь в светлую макушку. Пахло приятно еловыми ветвями, но горький запах пепла отрезвлял. От него резало глаза, так что взгляд становился водянистым. Хотелось забыть, скулить и бить посуду. Но Андрей был здесь, и ему было больно. Больнее, чем самому Мише. Так что на свои хотелки нужно было закрыть глаза.       Горшенёв почувствовал прикосновение к своему животу, тонкие руки невесомо обвивали его торс, а ребра щекотало сбивчивое дыхание и тихий неразборчивый шепот. Футболка тут же промокла от слёз. От избытка чувств тут же захотелось сжать Князя сильнее, но Горшок сдержался, понимая, что сделает больнее. Андрей итак пережил от него слишком много, последствия не сошли с его тела полностью даже спустя месяц. И грубость была бы фатальной ошибкой.       Солнце медленно вставало за окном, приближая новый день. Ему было плевать на то, что происходит с людьми — это лишь огромный газовый шар без чувств и желаний. Но его тепло и немое обещание, что впереди обязательно будет что-то хорошее, успокаивали, даря надежду на счастье. — Утренний рассвет, солнце поднималось над землёй, — хриплый голос над светлой макушкой придал тихой кухне магическое очарование. Они всегда говорили песнями, и этот раз не стал исключением. Лишь первые строчки уже передали все чувства, что альфа не мог донести простым разговором. Грусть, раскаянье, надежда, — просыпался лес, восхищаясь розовой зарёй…       Миша мягко поглаживал парня, уткнувшегося в его живот, а сам, запрокинув голову, беззвучно плакал. Слезы маленькими ручейками скатывались по лицу, падая на пол. Тихий звук капель и нежной песни смешивались, оставляя все накопившиеся чувства в прошлом пасмурном дне.       — Над озером стоял, клубился белый туман. В овраге под горою шелестела листва, — приглушенный, но более звонкий голос сплелся, дополняя, как кусочек пазла. — Луч солнца улыбался и с росою играл, особенно прекрасны утром эти места       Мокрые от чувств голубые глаза встретились с не менее мокрыми светло-карими в солнечных лучах. Чувства, как и их голоса, сплелись. Было тепло в груди. Да, дальше все не будет идеально. Но надежда на что-то хорошее все ещё горит жарким огнем.       — Продолженье сна, дивная пора, как божественна природа и проста…