Часть 8. Круассанчики на ножках
19 июня 2023 г., 11:50
Вот тебе и золотая серьга. Вот тебе и горный хрусталь. Это бриллиант. Огранка «сердце», не очень её люблю — так навязчиво романтична… Но ещё Мария Стюарт дарила королеве Елизавете кольцо с камнем такой огранки, поэтому — редкий случай — моё мнение по этому вопросу не играет роли. Половинки сердца симметричны, а если учитывать, что сердца два — в каждой из серег, — ювелир должен быть мастером своего дела. Так, и кто у нас настолько богат?.. Настолько богат, что не бросился вскрывать чужие полы в поисках потери? Снова Финчли. Может, их принесла гадалке миссис Финчли? Чтобы расплатиться, как Милли? Глупо. Вероятно, гадалка её чем-то шантажировала… Чем? Она замужем, богата… У них есть дети? Общие. Вроде бы нет. Возможно, миссис Финчли пыталась как-то разрешить этот вопрос? Но к чему тут шантаж? Ох. Не знаю. Сюда бы миссис Марпл. Но у нас только Агата Ласселс, которая даже вязать не умеет, не то что расследовать убийства. Какое огорчение в самом деле.
***
Когда иду по пассажу, слышу лай из холла. Сперва решаю, что окончательно повредилась рассудком, но лай слишком отчетливый для галлюцинации. Ещё более отчетливы две собаки. Они виляют хвостами и пытаются облизать мне руки, но не выходит, потому что они… маленькие. Щенки — у них смешное плотное тельце цвета песочного печенья, с брылей летит слюна, их восторгу нет предела — атакуют мои ноги, а один зачем-то лижет туфлю. Крупные лапы намекают, что скорее всего через год из подушек с виляющими хвостиками вырастет некто грандиозный. Через год. Один из щенков заваливается на спину и подставляет живот для чесания. Ладно. Глажу пузо. Очень милое в бархатной шерстке. — Кто у нас тут такой круассанчик на ножках? А? — Я присюсюкиваю. Я шокирую саму себя, но не собак — они отчего-то в восторге. — О, леди Агата, вы познакомились! Ну как вам? — Мистер Эндрюс появляется, явно довольный собой. — Это Гризель и Гридигут. Так звали котов ведьмы Джейн Уоллис, если я ничего не путаю, но проблема не в том, что клички кошачьи, а в том, что я совершенно не понимаю, что теперь делать с щенками. Они утрачивают ко мне интерес — жаль — и пытаются заполучить зонтик с отвинчивающейся бамбуковой ручкой, нападая на вазу-подставку. И кто из них Гризель, а кто Гридигут? Выглядят, как зеркальные отражения друг друга. — Я имела в виду взрослых собак, мистер Эндрюс. — Взрослых? Совсем взрослых? — Мистер Эндрюс сводит кустистые седые брови. — Так… А взрослые-то чужих как охранять будут? Об этом я не подумала и не помню, что упоминала о том, нужны именно взрослые собаки. Точнее, я представляла взрослых собак, но, насколько мне известно, в таланты мистера Эндрюса не входит чтение мыслей. Боже. — Они испортят мебель. — Не переживайте, леди Агата, я прослежу, чтобы все было в порядке. Миссис Тернер им уже согласилась варить похлебку и насушить рубца. — Мистер Эндрюс так оглушительно громко щелкает подтяжками, что я вздрагиваю. — А я игрушек из тряпья намотаю. — А тренировать… Это надо кого-то выписывать из Лондона? — О, да я Колина попрошу, ну того, который из автомастерской, он ж в армии кинологом был, и с этими справится. Чего ж не справиться, они такие сладенькие булочки. Я хочу его поправить, что они скорее круассанчики, но решаю оставить свои гастрономические ассоциации при себе. Ещё одна проблема, а ведь надеялась, что собаки станут решением… Но… — Только вы, леди Агата, их кормить должны будете, чтобы они вас хозяйкой считали, и хотя б иногда гулять. А меня пусть за дружка держат. Именно в этот момент собаки сбивают вазу. Грохот стоит невообразимый, пугаются щенки — разбегаются в стороны, тявкая со всей возможной яростью, вскидывается и оборачивается мистер Эндрюс. У меня замирает сердце. К счастью, шамотная глина выдерживает, но ваза так красноречиво катится по полу… Я скептически приподнимаю бровь. Проследит, значит. Мистер Эндрюс виновато на меня оборачивается и останавливает вазу ногой. На часах 2:35. У меня кружится голова. — Я пойду прилягу, мистер Эндрюс. — Не понимаю, зачем извещаю об этом прислугу. Видимо, и правда пришло время отдохнуть. Гризель и Гридигут увязываются следом, лая на все подряд. А когда ложусь на диван в библиотеке, они каким-то образом понимают, что время отдыха — лучшее время дня, и с трудом запрыгивают на диван: приходится им помогать — толстые попы тянут вниз. Наверное, это непедагогично и следует их согнать, но они такие уютные, что у меня не хватает силы воли. Ясно, что это будут за охранные собаки, особенно, когда поймут, где именно кухня и что суровая миссис Тернер на самом деле жалостливая дама. Я тяжело вздыхаю, собаки тяжело всхрапывают, дом благосклонно поскрипывает поперечными балками. Таким гостям он рад — создают необходимое старикам оживление.***
Изящные часики Элликота на каминной полке показывают четыре часа дня, я чувствую себя совершенно неизящно и какое-то время просто лежу, смотря в потолок. Собаки возятся в ногах и, видимо, пытаясь меня растолкать. Проснулась как раз из-за их детского лая и недовольного сопения. Мысль «мне плохо» с силой сжимает горло. Нет, сейчас я встану и начну выполнять дела, согласно списку. Во-первых, прекращу мысленные отсылки на отца и Доггера — уже умудрилась довести себя до заслуживающей осуждения истерики. Это в конце концов мои мысли, значит, могу их контролировать. А с тем, что тебе абстрактно «плохо», ты, Агата, разберешься потом, возможно, стоит съездить к доктору Краучу, он выпишет что-нибудь тонизирующее. Во-вторых, мне стоит нанести визит мистеру и миссис Финчли. Кстати, в связь гадалки и шантажиста очень хорошо укладывается роль Милли — выбалтывает обо всем происходящем в доме гадалке, та передает дальше, и за домом можно не следить. Но вот два письма… Не могу понять. Так. Моя задача совершенно не в этом. Моя задача не найти убийцу, а найти алиби Доггеру. Даже у моих сил есть пределы, в конце-то концов — кто из нас секретный… агент? шпион? разведчик?.. кто-то, а кто вздорная наследница. Пока я предаюсь нудным размышлениям, собаки умудряются погрызть нудного Диккенса, прости меня, Холмски, я так виновата, но не могу осуждать Гризеля и Гридигута за то, что настолько точно отразили мои литературные пристрастия.***
Мы сидим в безвкусной гостиной. Такое ощущение, что я оказываюсь в каком-то другом, параллельном мире, будто в кроличью нору упала. Внешне Скэмпстон-Холл все тот же, что в моем детстве: мы часто прогуливались с отцом от Харвуд-Хауса до Скэмпстон-Холла, отец состоял в дружеских отношениях с бывшим — к несчастью — владельцем, мистером Бишопом… Так вот, внешне Скэмпстон-Холл все тот же — великолепный образчик ридженси, хотя я и не люблю купола в архитектуре загородных домов, но внутри… Не понимаю, чем руководствовались Финчли, когда сменили всю мебель на современную, миссис Финчли, кстати, употребила слово «модную». Но знаете ли, по мне, так есть вещи, которые никогда не выходят из моды. Чиппендейл, например. А есть вещи, которые попадают туда совершенно случайно, по недосмотру высших сил. Вот пластмассовый столик — это случайность… невообразимая. Впрочем, Финчли американцы. Возможно, они просто не понимают значения слова «модный»? Сижу на модной тахте, а передо мной тот самый модный столик, но я совершенно не представляю, как мне так сложить свои немодные ноги, чтобы все выглядело прилично — тахта слишком низкая. Подали лимонад. Горничная, которая принесла поднос, была как будто испугана. Что ж, я её понимаю, лимонад вместо чая — нонсенс. Но, если отбросить иронию, думаю, ее испуг вызван чем-то иным. Миссис Финчли — зовите меня Реджиной, боже ты мой, да ни за что, — кстати, тоже модная. Вся. От острой шпильки туфель до невероятных кафф с бриллиантами. Она, конечно, слегка удивилась, когда я явилась средь бела дня на «фантоме», но, видимо, Харвуд-Хаус помог мне и здесь: произвел нужное впечатление, и отказать в приёме его владельцу неприемлемо даже для американцев. Ради такого визита достала из футляра свой жемчуг. Надо его чаще носить, а то потемнеет. — Вы так забавно говорите! — Миссис Финчли модная и оставляющая меня в глубоком непонимании момента. — Простите? — До этого шокировала заявлением, что собралась снести одно из крыльев дома. А это, видимо, контрольный в голову? — Вот опять! — Миссис Финчли смеется, откидывается на спинку низкого кресла. Без резьбы. Фу. Мой внутренний сноб осуждает. — Так жаль вашего папу, я его немножко знала, он был у нас в гостях разок. Он болел, да? — Да, проблемы с лёгкими. — А это не заразно? Я едва приподнимаю бровь — это ещё как понимать? Не перезаражаю ли всю округу туберкулёзом? Но вид у неё сочувствующий — чуть наклоняется вперёд и кладет руки на колени. Ногти выкрашены оранжевым. Под столик? Смело. Но, наверное, не стоит сарказмировать при ответе на вопрос — не у всех есть чувство такта. Думаю, миссис Финчли из тех, кто не заедет в номер, если вид из окна не оправдывает её ожиданий. — Нет, это была сугубо его личная болезнь, а… — А ваша мать? Она здорова? — Она умерла очень давно. — О, черт, точно, мне же говорили, простите. А вы, получается, сирота?! Ну ничего, тут есть свои плюсы, можно ни перед кем не отчитываться в тратах на шпильки. — Боюсь, не могу с вами согласиться, я бы лучше в них отчитывалась. — Я отпиваю лимонад, он сладкий, пузырьки щекочут нос. Всё это слишком смело для меня, женщины, существующей в интерьерах позапрошлого века. — Насколько мне известно, вы купили Скэмпстон-Холл не так давно, вам уже удалось составить впечатление о жизни в нашей деревне? — Забавно на самом деле, но совершенно нет развлечений, только убийства. — Она издает жеманный хихик. — Освальд постоянно рвется домой в Бостон, мы тут наездами, а я, знаете, так увлеклась переделкой, не оторваться, в детстве обожала кукольные домики! У вас были кукольные домики? — Что значит были. Один, детализированная копия Харвуд-Хауса, до сих пор стоит в бывшей детской. При желании могу уединиться и отдаться во власть любимого сюжета — запретной любви дворецкого и старшей горничной, уж не знаю, что меня так зациклило на нем в восемь лет. — На следующей неделе к нам приезжают друзья, будем играть в англичан, в этот ваш… крокет? Не хотите присоединиться? Как-то неловко признаваться, что в крокет я играю отвратительно. После того постыдного удара — вместо страйкер-шара попала Мэттью по щиколотке — не брала в руки молоток. С другой стороны, сам виноват, нечего было стоять и шутить по поводу моей меткости. — С удовольствием, но я весьма посредственный игрок. — Ой, ну что вы, дорогая, это совершенно не важно. К нам приедет Ник, он основатель брокерской конторы, и он не женат. — Снова жеманный хихик. Сколько ей? Около тридцати? А хихикает на все пять. — Вам совершенно не обязательно вообще играть, можете просто держать молоток. И Ника. Если он вам понравится. Я заставляю себя улыбнуться. То есть меня приглашают в качестве обезьянки. Надеюсь, это миссис Финчли убила гадалку. — Очень лестное предложение, спасибо. А вас не напугало убийство? Вы о нем упомянули. — Да что вы, страсть, как интересно! Я очень жалею, что не успела сходить к этой самой Психе, это было бы так здорово! То есть она даже у неё не была. Боже, и что мне теперь делать? О чем спрашивать? И как себя вести? Миссис Финчли в кремовой костюме с модной юбкой-карандаш выглядит чудесно. Но я ей это уже говорила. Неожиданно она берет инициативу в свои руки: чуть наклоняется вперёд, притрагиваясь к массивному ожерелью на шее — совершенно, кстати, не соответствует времени дня, и заговорщически шепчет: — Вы такая худенькая, это какая-то модная диета? — Спасибо. Нет, думаю, у меня просто такая конституция. Не могу есть — слишком честный ответ. Диета — ограничение, а то, что делаю я, вызвано отвращением к жизни, что несколько странно, поскольку умирать не хочу, но одновременно к этому и стремлюсь. Очень странно. Раньше про это не думала. Может, походить к психоаналитику? Его точно заинтересует смерть моей матери в родах. Отпиваю лимонад. — А я вот всё ищу что-то свое, знаете, у меня такая проблема с прислугой, мы купили вместе с домом повариху. — Лучше бы вы купили вместе с домом мебель, подходящую к дому, вот уж действительно было бы полезное приобретение. — Так она готовила так жирно, что на мне перестала застегиваться любимая юбка. А горничные так вообще меняются как перчатки, я никак не пойму, в чем дело. Это удивительно, что миссис Финчли совершенно не в курсе происходящего. Я тяжело вздыхаю. Стоит ли навести её на неприятную мысль?.. Молодец, Агата, теперь ты не только собираешь сплетни, но и распространяешь их. Ещё немного, и превратишься в салонную даму. — Знаете, слуги меняются, когда по каким-то причинам у них складываются неразрешимые проблемы с хозяевами. Они зачастую предпочитают расчет, чем позор. К примеру. — Не понимаю, я их совершенно не третирую, поверьте! — А ваш супруг? — Рискованный вопрос, но, похоже, его рискованность осознаю только я. На лице миссис Финчли ни тени раздражения, только удивление: — Освальд?! Вот уж кому все равно — наслаждается жизнью и лошадьми. Вы держите лошадей? — Боюсь, что больше нет. Мы переделали конюшню в гараж ещё лет двадцать назад. — А хотите прогуляться? Я покажу вам свою Светляшечку. — С удовольствием. Миссис Финчли, мы нашли в галерее, возможно, вы обронили, когда приходили на прощание… — Я достаю из сумки футляр с той самой серьгой и передаю ей, думая мимоходом, зачем до сих пор употребляю местоимение «мы». И «наш». Я. Мой дом. Я, Агата Ласселс, и нет никаких «мы». И не будет больше, пожалуй. Внимательно смотрю за её реакцией — изумляется, прикладывает отточенным жестом пальцы к щекам, так ее лицо выглядит еще худее. — Боже! Так вот она! — Берет из моих рук футляр, смотрит так ласково. — Только второй-то тоже нет! Мистика! Точно помню, как клала их в шкатулку, а потом — хлоп и нет. Освальд сказал, что видел, как служанка копалась, так мы её рассчитали… Не могла же я сразу две у вас потерять, да и не помню, честно, в них я была, вы не обратили внимания? Я качаю головой. Освальд, значит, видел, как служанка копалась. Видимо, это он отнёс их гадалке. Зачем? Ставит на скачках? Ждал от гадалки подсказки? Но почему в таком случае не платить деньгами? Тем более Финчли не выглядят стесненными в средствах, а если уж смотреть правде в глаза — я на их фоне выгляжу стесненной в средствах. — Так странно, и у меня ещё была такая прекрасная сапфировая брошь, но её я, конечно, могла оставить в Бостоне, все никак не попрошу посмотреть… — У вас очень изысканные украшения. Она смеется и легкомысленно взмахивает рукой. — Ой, перестаньте, это все мой папа. Он генеральный директор «Крагилл», знаете, может, комбикорма… соевые бобы? То есть богата она, а не он. Что такое соевые бобы?.. Это едят? Надо будет спросить у Доггера. Судя по курительной банке, в бобах он большой специалист. — К сожалению, нет, но если это важно, я могу… — Ой, да перестаньте, Агата… я ведь могу звать вас Агата, или мне обязательно употреблять это «леди»? Звучит так напыщенно. Вы совсем не похожи на леди, я вообще думала, что леди, они старые… — Да, конечно, можно просто Агата. Такое резкое сближение рождает во мне тревогу — а вдруг она решит обнять меня на прощание?.. И поцеловать в щеку. Боже, у меня все внутри холодеет от такой перспективы. — Так что, просто Агата, пойдемте смотреть Светляшечку? Непременно. Светляшечка — это, конечно, именно то, что требует моего внимания безотлагательно.***
Я делаю то, чего не делала ещё ни разу после смерти отца. Хоть и обещала себе изгнать его из мыслей, не выходит. Мне нужно… не знаю, что именно. Жёлтая гостиная создана, чтобы показывать статус. Тут дамаст, позолота, аксминстерский ковер, отражающий рисунок потолка. На чиппендейловских стульях в верхней рейке рисунок подсолнухов, зеркала отделаны серебром, чтобы создавать контраст с желтым дамастом, маятник настенных часов сделан в форме головы Аполлона. Я сажусь на чиппендейловский диван. Уверена, половина Англии готова сбросить своих первенцев со скал, лишь бы иметь такой же. А американцы его бы, наверное, отправили на растопку. Старье ведь. На стене портрет моего отца. Прямо напротив. Кисти Шеннона. Отцу на портрете чуть за двадцать, сидит в профиль на кресле, правая рука на подлокотнике. Он чуть улыбается. Он собой доволен. У него мужественно вылепленный подбородок, прямой нос и длинные любопытные пальцы. Он удачно женился, он душа компании, он прекрасный наездник, он оправдал все надежды своего отца, даже несмотря на то… несмотря ни на что. — А я? Что оправдала я? Не понимаю, как связаны письма, не понимаю, что делать дальше, я… Мне хочется, чтобы отец повернулся ко мне и сказал… Что? — Хватить ныть, Агата. Леди Харвуд не может позволить себе ныть. Леди Харвуд не плачет перед прислугой. Леди Харвуд не завидует миссис Финчли и не покупает себе оранжевые столики. Встань, Агата, выпей чаю, подумай о том, что погода сегодня прекрасная и займись уже, наконец, делами. В камине протестующе грозно взвывает ветер, хотя все заслонки совершенно точно закрыты. Да, я знаю, не злись. Он бы такого не сказал. Это говорю себе я. Он бы непременно пошутил, сглаживая трагическая ноту, что-то вроде: «Давай, я сыграю на волынке, чтобы у тебя наконец получилось разрыдаться — не от горя, так от ужаса». Но если я произнесу это, саван горя накроет с головой. Я встаю и расправляю юбку. Где-то в пассаже лают собаки и слышится голос Милли. Да, вот Милли-то мне и нужна. — Проклятущие мопсы! Вернитесь немедленно! Гризель и Гридигут улепётывают во весь дух: у одного в зубах тряпка, у второго — метелка, за ними летит красная от злости Милли. Увидев меня, она пытается остановиться, но сразу не выходит — скользит по паркету, махая руками. — Простите, леди Агата… собаки, они… — Ничего, но думаю, когда ты за ними так бежишь, они думают, что это игра. — Да какая уж там игра. — Она одергивает передник, пылая от негодования щеками. Я смотрю на собак — виляют хвостами и, судя по озадаченным мордам, совершенно не понимают, отчего все стоят, а не несутся за ними вприпрыжку. — Бросьте, фу. Нельзя обижать Милли. Метелка падает на пол. Тряпка чуть отстаёт, но тоже следует за ней. — Ох, а как вы так… А я то… О… — Милли, ты узнала, что я тебя просила? — А, про Ирму? Ну там вообще невесело, леди Агата, она живёт в Попларе. — Что это? — Так Поплар, нижний Ист-Энд. Ист-Энд? Ни разу там не была, только слышала. И из того, что я слышала — в Ист-Энде меня сожрут, выплюнут, а выплюнутое доедят бродячие собаки. — Хорошо. Адрес? Она достает из кармана платья и вручает мне бумажку с адресом, написанным печатными буквами. Адрес мне совершенно ничего не говорит, надо рыться в справочниках. Туда же можно доехать на автобусе? Откровенно говоря, ни разу не была в метро и чуть его побаиваюсь. Столько станций. А людей еще больше. И уверена, они все очень быстро идут и толкаются. Мой ночной кошмар, одним словом. Плюсом к кошмару идет тот факт, что в метро буду чувствовать себя, как сбитая с толку провинциалка. — Подробности? — Да никто ничего не знает, леди Агата. — Милли заговорщически понижает голос и поджимает губы. Почти против воли делаю шаг вперед, сближаемся головами. Шепот превращается в едва уловимый свист: — Вроде как она того, а вроде как и нет. Ванесса вообще сказала, что я все выдумываю и нечего себе голову дурить. А Пегги, сестрица моя, сказала, что Финчли этот козлина. Когда Пегги последний раз его видала, он пытался её… Ничего хорошего, словом. — Вот и увидим. Эта линия… расследования?.. изысканий? Пусть будет линия расследования — звучит авторитетно, выглядит самой многообещающей. Особенно, учитывая, что другие линии отсутствуют. Не могу же обходить всех в округе с расспросами про гадалку: у меня нет на это времени, сил и желания. Пусть этим занимаются полицейские, а я буду заниматься проверкой сплетен. И делать вид, будто не понимаю, насколько это моветон.
