Часть 9. Крампет
21 июня 2023 г., 09:41
Я оказываюсь совершенно сбитой с толку, стоит только спуститься со ступеньки автобуса на мостовую. Это совсем другой Лондон: улицы узкие, неряшливые дома. И очень много женщин — с колясками, без колясок, с детьми, без детей. На другой стороне улицы, в арке драка. Опять же женщины в пестрых халатах сцепились друг с другом насмерть. Вокруг образовалась толпа улюлюкающих, растаскивать дерущихся никто не собирается. Я ошарашенно смотрю на драку, сжимая ручку сумки, и с трудом отвожу глаза. Оказывается, драки увлекают так же, как театральные пьесы. Господи боже. Тут даже полицейские ходят по двое — вон, бегут; надрываясь, дуют в свисток.
Ты совершенно не приспособлена к жизни, Агата. Совершенно. Всё, что смотрела по картам и справочникам дома, вылетает из головы. Дыши, Агата, дыши. Как же громко они кричат, что там произошло? Впрочем, без разницы. Хорошо, что хватило фантазии одолжить платье у Милли, оно мне немного великовато, но смотрится пристойно — есть шанс слиться с местными жителями. Но тут говорят на кокни, поэтому лучше не раскрывать рта.
Боже. Я смотрю на указатели, пытаюсь сориентироваться, но вижу лишь буквы, которые тревога не даёт объединить в слова. Делаю шаг вперед, намереваясь попросить помощи у констеблей, когда те закончат растаскивать женщин. О, блондинка все же лишилась внушительного клока волос. По обрывистым крикам выходит, что муж одной из них согрешил с другой, и жена решительно вступилась за свою честь. Шаг оказывается роковым — в меня чуть не врезается женщина на велосипеде, успевает спрыгнуть в последний момент, чуть не падает, я подхватываю ее под локоть.
— Мне так жаль, простите!
— С вами все в порядке? Не задела? — Смотрит на меня несколько озадаченно, видимо, выгляжу так, как боялась — испуганной провинциалкой.
Перестань, Агата, еще не хватало стесняться саму себя. Неожиданно мысль помогает успокоиться. Я улыбаюсь. Женщина в форменной одежде — голубое платье с белым воротничком и белым же фартуком, к багажнику велосипеда прикреплён небольшой саквояж. Она, видимо, местная и, несмотря на происшествие, настроена доброжелательно. Молодец, Агата, ты запустила мыслительный процесс, браво.
— Извините. Я совершенно потерялась. Вы не могли бы мне помочь? — Она кивает, явно заинтригованная. Очень внимательно оглядывает сперва моё платье, потом сумку — оценивает контраст. — Спасибо. Не могли бы вы подсказать, где располагается дом по этому адресу? — Я протягиваю ей уже затертую бумажку, она быстро пробегает глазами по написанному и неожиданно широко улыбается.
— Ой, а я только оттуда! Он совсем недалеко! Это муниципальный дом, «Онтарио», вы кого-то там навещаете?
— Там живёт девушка, её зовут Ирма…
— Да не может быть! Ирма? — Её улыбка становится еще шире, в глазах явно читается облегчение. Странно. — Вы её сестра?
— Нет. — Дерущихся вроде бы растащили, но гомон все равно стоит невообразимый. Я не могу сосредоточиться и соврать убедительно — впрочем, кого я обманываю. Соврать убедительно. Ха. Лучше сказать правду. — Я узнала, что она в затруднительном положении, и решила приехать узнать, не нужна ли помощь. Простите, как вас зовут?
— Сара Патрик, я прикреплена к ней акушеркой, я из Ноннатус-Хауса. — Скорее всего, это больница или нечто похожее. Не имею представления, как в Ист-Энде все устроено.
— Рада познакомиться, меня зовут Агата Ласселс. Я буду вам очень признательна, если вы объясните, как дойти.
Сара очень любезна, а я оказываюсь совершенно не так тупа, как предполагала — вышла на правильной остановке, дом буквально через несколько улиц. Правда, до этого целый час пыталась разобраться, на какой автобус сесть, но это такие мелочи, в самом деле.
***
Женщина затаскивает по каменной лестнице коляску, полностью перекрыв ею проход. Она голосит что-то на кокни, в коляске голосит радостно ребёнок. — Вам помочь? — Да неплох б, дорогуша! «Дорогуша» несколько меня шокирует, но я вешаю сумку на плечо, хватаюсь двумя руками за раму коляски снизу и изо всех сил тяну вверх. Голову ведет, смаргиваю и через силу, на деревянных ногах тащу коляску по ступенькам. Что за адовы муки, неужели нельзя было придумать что-то вроде наклонных досок… Но дома, судя по виду, строились ещё в середине 19 века, какие уж тут удобства… Надеюсь, хоть уборная у каждого своя, хотя я успела разглядеть во внутреннем дворе подозрительные дощатые домики… Наконец лестница заканчивается, я ставлю коляску, разжимаю дрожащие от напряжения пальцы. Теперь могу разглядеть женщину, которая занимается этим сизифовым трудом — ей около сорока, в волосах сверкают железные бигуди, какими-то образом во время подъёма она умудрялась еще и курить — сигарета тлеет в уголке рта. — Спасибочки, дорогуша. А ты чья буш? Не видала тебя. — Я ищу квартиру Ирмы Пирс, может быть, вы её знаете? — А чё те от неё надоть? Акцент кокни очень своеобразен, но я так долго тренировались с Ванессой, что сумела понять — главное, уловить общий смысл. — Я в гости. — Ток гостей ей и надоть! И так жрать нечего! Подь, вона, вперёд! Приходится прорываться сквозь развешанное на общем балконе мокрое белье: я уворачиваюсь от хлопающих простыней и подныриваю под безразмерные панталоны. Судя по всему, на стеснительность у живущих здесь женщин не остается сил. Наконец нахожу дверь с нужным номером — 47, и стучу. Вдруг из-за застиранного белья выбегают дети, на вид им года три или четыре. Стая несётся прямо на меня, все без штанов, в одних рубашечках. Они проносятся мимо, дико улюлюкая, но один — не могу понять девочка это или мальчик — резко тормозит и вцепляется в мою юбку грязными, почти черными руками. — Кифта! — Что? — Кифта! — Ребёнок воет, по лицу текут слезы, сопли. Дикое омерзение смешивается во мне с дикой жалостью. Что за кифта? Может, кофта? В его положении уместнее требовать штаны… Я судорожно роюсь в сумке, пытаясь найти хоть что-то, похожее на кифту. Мятный леденец. Такое можно детям, не подавится? Быстрее, чем успеваю сообразить, ребёнок выхватывает леденец и убегает вслед за стаей. Из открытого окна орёт поп-музыка — вроде бы Патти Пейдж, но я не знаток, на этаж выше пьяно орет мужчина. «Ты даже жрать не можешь сварганить, Пегги!» — «Те, свинья, токма жрать!». Боже. Стучу раза в три громче и не костяшками пальцев, а кулаком. — Ирма! — Решаю ещё и истерично взвыть, чтобы Ирма поняла — в дверь колотит женщина, а не пьяное мужское тело. Если бы я здесь жила, боялась бы даже выйти из квартиры. Проворачивается замок, я вижу настороженный женский глаз. — Здравствуй, — почти кричу, пытаясь перекрыть дуэт Патти и Пэгги. — Меня зовут Агата, ты меня… Дверь распахивается, на меня смотрит худосочное создание: почти девочка, с большим животом, обтянутым дешевеньким ситцевым платьем. Странно. В девочке есть что-то Набоковское. Я читала его «Истинную жизнь Себастьяна Найта». И там точно не было маленьких женщин-девочек с тонкими ручками, попавших в чудовищную жизненную перипетию. Ей, наверное, восемнадцать, но выглядит на четырнадцать. Но Ирма абсолютно точно Набоковский герой. Эта мысль меня поражает. Он, наверное, напишет. Он должен написать что-то ужасное про такое вот существо. Пока я удивленно смаргиваю собственные мысли, Ирма успевает заговорить первой: — Вы из Харвуд-Хауса, да? Вы леди Харвуд, да? — Её глаза распахиваются даже не в испуге, в ужасе. Главное, чтобы не родила прямо сейчас. Вот уж не думала, что я настолько известная личность. Видимо, я не смогла скрыть замешательство, потому что она быстро добавляет: — Церковь… я на вас часто смотрела в церкви… проходите, пожалуйста… Я делаю шаг и сразу же оказываюсь в крошечной кухне, кажется, наш чулан для тканей и то больше. Каменная раковина, газовая плитка, ободранный шкаф с покореженными дверцами и стул. Тоже ободранный. Дверка, видимо, в уборную. Надо отдать Ирме должное — очень бедно, но очень чисто, выскоблено. Ирма настойчиво усаживает меня на единственный стул, но не тут-то было. Сама её усаживаю. — Ты живёшь тут одна? Она не плачет. Тяжело вздыхает. Чёрные круги под глазами — слезы внутри. — Да. — Она смотрит вниз, видимо, борясь с каким-то чувством. Я решаю дать ей время собраться с мыслями и без спроса прохожу в комнату. Железная кровать накрыта военным серым одеялом, ещё один стул, на спинке которого висит ветхое пальто. Несобранная детская кроватка прислонена к стене. И больше ничего. — Так, — возвращаюсь на кухню, хотя «возвращаюсь» громко сказано — делаю всего два шага. — Рассказывай. Милли, моя горничная, обрисовала ситуацию слишком абстрактно. — Да, что говорить, леди Харвуд, сэр… — Какой ещё сэр? — Мистер Финчли. Меня скоро начнёт тошнить только при одном упоминании этой фамилии. Муж — похотливое животное, жена — самовлюбленная дура. Я, конечно, тоже самовлюбленная дура, но хотя бы делаю попытки скрывать этот прискорбный факт от посторонних. — Не надо называть всех подряд сэрами, Ирма, и мистерами. Когда ты объединяешь Финчли с приличными людьми, это умаляет достоинство последних. Она удивленно смотрит в ответ и нерешительно, мелко кивает: — Как скажете. Так вот, мис… Освальд вроде меня как заприметил, я, значит… испугалась. И согласилась. А когда… я, в общем вот… — Она кладет руки на живот. — Он сказал, что я все покрала, меня выставили. Да вот и все, леди Харвуд. А мать меня обратно не пустила. Ну, я откладывала чуть, потом вот прачкой работала, но мне акушерка сказала, что нельзя, у меня какой-то кланус, что я родить могу раньше, я не поняла… — Когда это было? — Да месяцев шесть назад… — Хорошо. И кто ещё знает об этом? — Я выразительно смотрю на её живот. — Да никто. Я ж никому, только нашим, но они сами боятся. Он, знаете… как врежет иногда. Мне мадам Психу посоветовала уехать. Упоминание гадалки прошибает меня током. — Что значит посоветовала? — Да я ходила, пыталась понять, что делать пытаться ну… чтоб выкинуло или оставить. А она сказала, что в Лондоне меня счастье ждёт с карапузом. Какая дрянь. Так она это подстроила, чтоб был повод тянуть из Финчли деньги. Точнее, не деньги. Видимо, своих личных денег у Финчли либо нет, либо он даёт отчёт о тратах отцу Реджины. Пытался откупиться украшениями. Ладно. Потом. Подумаю. Сейчас я слишком зла. — Ты рассказала о ситуации гадалке? Сказала, что ребёнок от Финчли? — Да нет. — Ирма улыбается очень грустно. — Мадам Психу карты разложила и сама все-все поняла, у неё ж дар. Она как сказала, брюнет одарил тебя жизнью, я разрыдалась сразу и поняла, что она поняла. Надо купить прислуге лото. Или повесить дартс. Пусть развлекаются. Им, видимо, скучно, вот и ходят к гадалкам. Я поверить не могу, что взрослые люди могут верить в такую несусветную чушь и ловиться на такие дешёвые манипуляции. — Так, мадам Психе сказала тебе ехать в Лондон, я правильно понимаю? Что-то вроде «уезжай ты в край далёкий, счастье дивное там ждёт»? — Да! Прямо почти так, а откуда вы знаете? — При воспоминании о гадалке лицо Ирмы приобретает такое доверчивое выражение, что становится невыносимо. — Может, улыбнётся ещё, счастье это. Меня так поражает последняя фраза, что не нахожусь с ответом. Просто смотрю на неё, ощущая, какая я неуместная прямо здесь и сейчас в чужом горе и чужой глупости, к которым прикоснулась только из собственной корысти. Но… в конце концов в нашей семье бывали скандалы и похуже. Дочь первой леди Харвуд сбежала с лидским купцом. Ирме до нее далеко во всех смыслах. — Так. Прекрасно… Я вижу, вещей немного… Тебе есть куда их сложить? Чемодан, кофр, что-то наподобие имеется? — Вы о чем, леди Харвуд? Не пойму… — Она хмурит брови, вглядываясь в меня. Я читала вроде бы, что во время беременности женщины немного глупеют. Немного. Но не настолько же. — Собирайся. — Я слишком жалостлива. Удивительно, а буквально неделю назад считала себя чуть ли не жестокой. — Ирма, давай, вставай, я не могу за тебя собрать твои вещи. Я тебя нанимаю. — А как же… Я оплатила квартиру до конца месяца. Я ж это… — Мои предложения действует весьма ограниченное время, Ирма. — А кроватка… — Она испуганно озирается, как загнанный зверёк. — Забудь, найдём что-то подходящее на чердаке. У нас там масса интересных вещей. Вроде я даже видела дыбу. — И у меня есть пара человек на примете, кому она будет точно по размеру. — А как же… Я же… Буду с ребёнком, я ж рожу, а как же я тогда буду убираться и это… Я чувствую глухое раздражение. Но не на Ирму, а, что удивительно, на Финчли. Мало того, что изуродовали дом отвратительной мебелью, так ещё и косвенно из-за муженька я вынуждена стоять среди убогой квартирки в платье своей горничной. — Ирма. Ты испытываешь моё терпение. Не буду скрывать, район Поплар не относится к моим излюбленным местам. Собирайся. Мы как раз успеем на поезд.***
Ванесса, Милли и миссис Тернер отреагировали на Ирму, как я и предполагала — охами, ахами и бурными излияниями странных чувств. Я велела выделить ей комнату и не беспокоить до завтра. На этом я сочла свою миссию выполненной и удалилась в кабинет — думать, лёжа на диване. Собаки сперва крутились рядом, а затем повалились на непонятно откуда взявшуюся подстилку. Я совершаю одну за другой странные и, отчасти, нелепые вещи — дарю Милли браслет, завожу собак, забираю беременную горничную к себе. Может, вот оно — безумие? И посоветоваться не с кем. Как там…Человеческий образ божественно свят, Каждый призван его почитать и любить. Где Любовь, Милосердие, Жалость царят, Там Бог не может о нас забыть!
Спасибо, папа, вряд ли ты, конечно, знал, что меня поддержит этот гимн в минуту смятения… Наверное, отец хотел донести до Бога, что содомия — не определяющая черта его личности. Я могу быть ещё более богохульной, или это предел моих возможностей? Ладно, что мы имеем? Гадалку явно убил не Доггер: вышел в 3:00, а в 3:40 или около того она была уже мертва. После ухода Доггера кто-то пришёл в дом и ввёл гадалку в состояние трупа. Мадам Психе писала мне письма, вымогала у Милли деньги за сомнительные советы и информацию. Ирма рассказала гадалке о своей беременности, и та её отослала в Лондон. Гадалка представляется мне женщиной, которая своей выгоды не упустит. Вероятно, она шантажировала этой историей Финчли. Мужа. Как его там? Освальд. Шантаж объясняет запись — «интересно что притащит на этот раз». Думаю, сапфировая брошь ушла к гадалке, как и серьги. Стоп. Стоп. Я так резко села, что голова закружилась. Серьга лежала под столом. На неё даже натекло немного крови. Освальд, скорее всего, был там сразу после Доггера. Больше некому. Надо переформулировать. Освальд мог быть там сразу после Доггера. Ты гадалка. Ты шантажируешь мужчину. Он носит тебе вместо денег побрякушки жены, потому что своих денег у него нет, правильно? Если жена узнает об измене — развод, скандал, до свидания лошадки и крокет. Вот он, Освальд, отдаёт мне, гадалке, серьги. Что я сделаю?.. Уберу их в надежное место. Так. Но в доме гадалки шкатулка для украшений была пуста, только серьга лежала под столом. Что случилось? Освальд отдаёт мне серьги, я что-то говорю ему — «в следующий раз принеси получше!», аппетит ведь приходит во время еды, у всех, кроме меня. Освальд впадает в ярость, бьёт меня шаром. Одна серьга закатывается, поэтому он её не находит, а остальное… Остальные украшения? Там минимум должен быть браслет Милли. Сапфировую брошь мадам Психе могла и успеть продать… А дневники-книжечки?.. Если бы дневники были найдены полицией, Доггера и не арестовывали бы… Значит, их забрали: либо Освальд, либо кто-то другой. Сомневаюсь насчет Освальда: он ударяет… Есть опасность, что вот-вот придёт следующий клиент, нет времени искать, он может подобрать серьгу, вторую искать нет времени. Хватает и уходит через заднюю дверь… И забирает шар. Возможно ли вынуть шар, не оставляя следов на подставке? Вполне. Он тяжелый, но если двумя руками… Надо идти к инспектору. А что я ему скажу? Да у меня есть Ирма. Но она жертва беспутного поведения, не убийства. Дневник… Без дат, без фамилий, с одной записью. У меня есть только мои умозаключения. И я даже не уверена в том, верные они или нет. Никаких доказательств. Финчли убийца? Убийца ли Финчли? Как это понять? Нашли ли полицейские орудие убийства? Остались ли на стеклянном шаре следы? Нет. Потому что в этом случае Доггера бы уже отпустили. Если я расскажу свою теорию инспектору, посмеётся ли он надо мной или воспримет серьёзно? Скажет, что лезу не в свое дело? Что следует делать в таких ситуациях? Что мне делать?! Я вскакиваю с дивана и хожу по библиотеке кругами. Случайно задеваю кресло, чуть не роняю, пытаюсь поймать взгляд Минервы — смотрит мимо. Я не знаю, что делать. Бегу вниз в переговорную и прошу соединить с полицейским участком в Лидсе. — Сержант Перкинс, полицейский участок Лидса. — Добрый день, сержант… — Замолкаю, обдумывая, как же вести разговор. Перкинс должен быть на меня обижен — ничего не расскажет, пусть и имеет на это право. — Да? Алло? Вы здесь? — Сержант Перкинс… — Агата, пожалуйста, Агата, давай, представь… что… просто сделай это. Давай. Но мой шибболет слишком очевиден, надо говорить невнятнее, как будто у меня не слива во рту, а, к примеру… Господи… Да хоть крампет. Что угодно, Агата. — О, недавно я видела вас в полицейском участке. Вам так… обалдеть как… идёт… — Что ему идет? В чем он был одет? — Цвет галстука необык… обалдеть как идет цвету ваших глаз. — Я чувствую, как краснею и начинаю задыхаться, но это даже хорошо — получается томное пришептывание. Обалдеть. — Вы сидели за столом, и я просто потеряла голову. — Как связаны два факта — сидение за столом и потеря головы, что я несу? — Ваш галстук был так лихо сдвинут, вы человек-порыв, да? Я звонила всю неделю, пыталась попасть на вас. Но я просто обалдеть, как застенчива… — Простите? Да что простите, идиот, я признаюсь тебе почти что в любви. — Понимаете… Я не решилась подойти… Вы же на службе… Но мои чувства… Они одолели меня, как волна прибоя. Позор. Скандал. — Что ж вы так, надо было решиться. — Слышу, как он улыбается. А ещё слышу, как далеко тихо-тихо давится от смеха телефонистка. Не думала, что у них хватает наглости подслушивать. Сержант Перкинс смеха не слышит, судя по всему, у него отключился от восторга мозг. — Не хотите зайти сегодня? У вас такой красивый голос. Я могу уйти с работы раньше, в шесть вам будет удобно? Или хотите, мы встретимся в городе? Я буду в галстуке. Позор. Скандал. Амикошонство. — А нам не помешает инспектор Митчелл? Он такой… страшный. Дышать становится все тяжелее. Обычно смех маскируют кашлем, я маскирую приступ удушающей паники хихиканьем. Извините, инспектор Митчелл. Вы совершенно точно не страшный, вы очень интересный мужчина. — А, он сказал, если и будет, то совсем поздно. — Ой, как прекрасно, а вот еще, знаете, как ваше имя? — Джон, а… — Ой, Джон, как мило. Знаете, у меня еще такой вопросик. Джон, а там у вас сидит заключенный, по делу… ну… ой, я не разбираюсь… что-то с гадалкой, он мой дальний родственник, а он еще там? Я могу его увидеть? — Да, он тут до завтра, но увидеть его нельзя, инсп… До завтра? А потом?.. О Боже. — Спасибо, до свидания, Джон, хорошего дня. Кладу трубку и выбегаю из переговорной. Это позор. Если телефонистка кому-то расскажет… Господи. Обалдеть. Заставляю себя вернуться в переговорную и снять трубку. — Здравствуйте. — Да, леди Харвуд. — На том конце провода явно задыхаются от истерического смеха. — Пожалуйста, не рассказывайте никому, что услышали, это выставляет меня с ужасной стороны. Я буду вашей должницей. Как ваша фамилия? — Ой, леди Харвуд, это просто умора, перестаньте, я ничего смешнее не слышала за последние лет десять. Как вы его… Цвет галстука к цвету глаз… Я прям записала. Обалдеть! — Последнее словечко как выстрел в голову. — Спасибо за солидарность. До свидания. Я вешаю трубку. У меня нет времени дожидаться инспектора Митчелла. Ни времени, ни сил.
