И он любил её сильнее, чем Святой Пётр ненавидел грех

Я смотрю в дуло револьвера. Дуло револьвера смотрит в меня. Мне не страшно. Я складываю руки на коленях. Кто из Ласселсов умер не своей смертью? Никто. И я не умру. Я улыбаюсь. Встаю. Он орёт, но что именно — не слышу. Смотрю в дуло. Приближается. Потому что иду к нему. Четыре шага. Ткань подола касается кожи ног. Конечно же не умру вне стен Харвуд-Хауса. Конечно же такой вариант абсурден. Конечно же… …сама решу, когда придет срок умирать. Дуло упирается в солнечное сплетение. На улице тоже солнечно. Дуло дрожит. Листья лип тоже дрожат. — Ну. Давайте. Они не умерли. И я не умру. В голове так легко. Ни мыслей, ни тревог. Чужие губы шевелятся, складываются под нужные буквы. Под уместные буквы. Как тогда, во сне. Там был Доггер. Тут Доггера нет. Моргаю. Дуло пятится. Дуло в панике. Я нет. Моя воля в отрицании чувства себя. Определение вещей невозможно через отрицание. Люди отрицают. Я отрицаю. Я не вещь, я себя не определяю. Перехватываю его за запястье и кладу палец второй руки на спусковой крючок. Поверх его пальца. — Давайте. Или я сама. — Ты! Безумная! Сука! — Тот редкий случай, когда сплетни не врут. Я улыбаюсь. Мой палец на его пальце. Физический контакт, который каждый из нас заслужил. — Чёртова сука, я все потеряю! — О, мне так жаль. Чуть надавливаю на палец. Пот течёт по чужому лбу. Я помню кое-что, что он забыл. Моё лицо в его расширенных зрачках. Его зрачки полны мной, так же, как я полна отвращения им. — Ну, давайте. Раз, и меня нет. Нет. Меня. — Я не хотел! Она швырнула их в меня! Я не виноват! Он жалок. Одно дело зажмуриться, ударить шаром, другое дело — смотреть в глаза, нажать спусковой крючок. Я забираю у него револьвер — не сопротивляется. Я делаю то, что забыл сделать он. Взвожу курок. У моего отца не было сына, ему приходилось ходить на охоту с дочерью. — А теперь мы поедем в полицейский участок и вы расскажете инспектору Митчеллу все, что требуется. Или я вас застрелю. Я улыбаюсь. Я понимаю, наконец. Я — Гамлет в этой пьесе. Я безумна. Или нет?

***

— Спасибо, мистер Эндрюс. Остановите, пожалуйста, здесь. Старенький хиллман издает звук, подозрительно похожий на перхающий кашель, и глохнет, как по приказу. — Да чтоб тебя! Ну давай, старичок, — мистер Эндрюс лихорадочно прокручивает ключ в стартере. Безрезультатно. Хиллман из той породы пожилых, которых перед тем, как на что-то сподвигнуть, надо уговаривать минимум полдня. По-хорошему, нам нужен новый автомобиль. Каков порядок цен? Может, дешевле завести лошадей?.. Или осла? Вроде я даже видела такую картину… Молодая леди с ослом. — Леди Агата, во сколько мне заехать за вами? — Не надо, меня привезут. Надеюсь, хиллман заведется. Надо отдать должное мистеру Эндрюсу — выскакивает из машины, чтобы открыть мне дверь. Учитесь, мистер Моррис. Иду вдоль стены, что огораживает сад. Липы тоже вырубят?.. Их, кажется, больше двухсот — скрывают цветочное великолепие от чужих глаз. Я помню смутно топиарную часть, древовидные пионы, чудные тетрапанаксы, похожие на пальмы… Верхушка гигантской араукарии в глубине сада видится даже отсюда… Неужели заменят викторианское на американское? Лучше бы он зарос, этот сад за стеной, как сад Фрэнсис Бёрнетт: жил бы сам в себе, разрастался в хаосе ветвей, охраняемый вечными липами и случайно занесенными, проклюнувшимися из семян елями. А потом пришел кто-то с чуткой душой и оживил его прикосновением. Но такое ведь случается только в детских сказках, да? Площадка для гольфа — вот, что ждет этот сад. Если они не съедут. Я поджимаю губы и смотрю себе под ноги. Трава приминается. Мои туфли снова будут испорчены. Прохожу вдоль стены, невидимая со стороны дома из-за лип, и подхожу к конюшне. Дурацкая идея, ждать мистера Финчли здесь, но других у меня нет. Миссис Финчли упомянула, что он проводит рядом со своим… — у неё Светляшка, а у него… — без разницы… Проводит со своей скаковой лошадью большую часть дня. А если там будут слуги?.. А если конюхи меня увидят? Ничего, притворюсь дурочкой или хлопнусь — два безотказных способа свести расспросы на нет. Можно, конечно, заявиться в дом, потребовать разговора с мистером Финчли, но тогда придётся говорить ещё и с миссис Финчли — это то, чего как раз хотелось бы избежать. Точно знаю, чего хочу избежать, а вот с чем хочу столкнуться — понятия не имею. Не могу же я швырнуть Финчли в лицо шар — о, это было бы забавно, кстати — и выкрикнуть: «Вот орудие убийства с твоими отпечатками, сдавайся!», или собрать Финчли, инспектора, Ирму и еще парочку случайных людей в гостиной и озвучить изумительную, логически стройную историю, доказывающую, что Освальд убийца. В последнем я уверена и не уверена одновременно. Гадалку мог убить шантажист, чтобы убрать соучастника. Финчли мог прийти на день раньше, запись в книжке могла относиться к прошлой неделе. Есть такое правило в детективах, набившее всем оскомину — ищи мотив. А ещё есть принцип бритвы Оккама — не множь сущности. Гадалку должен был убить Финчли, но убил ли?.. Ладно, надо решать проблемы по мере их поступления, а то таким образом могу выдумать, что угодно, даже погоню на лошадях. До Канадской границы. Я планировала поговорить с Освальдом и расставить все точки над i и я поговорю с ним. Надо быть решительной. Да. А панику лучше отодвинуть в сторону. Это в конце концов, мое чувство: хочу — испытываю, хочу — не испытываю. Мне несказанно везёт: двери конюшни открыты, у денников стоит мужчина. Дорогой костюм качественного твида, только вот клетка на пиджаке аляповата. Это, наверное, и есть Освальд Финчли — плохо запомнила его на прощании, в памяти остался только мерзкий оценивающий взгляд. Финчли поглаживает круп лошади. Лошадь, вороной масти, выглядит изящнее и красивее хозяина — длинные ноги, широкий лоб, удивительно длинный и пушистый хвост, богатая грива. — Мистер Финчли, здравствуйте. Он оборачивается и вздрагивает, увидев меня в раскрытых воротах. Это какой-то новый взгляд — он не оценивает, он испуган. Чем? Внезапным появлением женщины? Странно, из того, что я про него знаю, должен быть скорее рад. Сама пришла. — А, привет, Агата, да? Сдерживаю себя — неуместно сейчас настаивать на «леди Агата». Он смазлив. А еще он пытается походить на Кларка Гейбла — усики Ретта Батлера и уложенные на боковой пробор набриолиненные волосы. Но самое главное отсутствует — мужественная челюсть и обаяние, — без них похож не на Ретта, а на вертлявого ужа. Смазлив и испуган. Я натянуто улыбаюсь. — Простите за вторжение, мы не могли бы поговорить? — Так вроде уже. Говорим. Что, прямо здесь? Среди соломы, сбруи и лошадиного «иго-го»?.. Он смотрит на меня, будто чего-то ждет. Я растерянно сжимаю ручки сумки пальцами до судороги, не хватает сил их контролировать, воля уходит на удержание лица леди Луизы. — Это приватная беседа. — Пошли в дом. Пытаюсь идти вровень, но не хочется переходить на семенящий шаг — отстаю. Проходим через заднюю дверь, через узкий каменный коридор для слуг. Впереди слышатся шаги — Финчли быстро сворачивает, ускоряясь, потом поворот, ещё — пытаюсь запомнить дорогу, но отчего-то не выходит, я как будто растеряна. Хотя почему как будто. Как нарочно в голову лезут слова Милли про «зажимать в углу». Обычно титул стоит передо мной, как стена, отчего кажусь сама себе неуязвимой, но сейчас фокус не срабатывает — Финчли считает меня просто Агатой, не леди Агатой. Плохо. К счастью, слова Милли не получают подтверждения — Финчли даже не предлагает мне присесть. Смотрю в ковёр, он пушистый и однотонный. Новый. Я могу ошибаться, но раньше в этой комнате была гостиная, теперь здесь кабинет. Я могу ошибаться, но раньше в этой комнате на стенах была листовая слюда, теперь здесь обои. Я могу ошибаться, но я не ошибаюсь. Они выпотрошили дом. — Хочешь выпить? Что-то льёт в стакан из высокого хрустального графина. По цвету виски. Я сама выбираю кресло, сама присаживаюсь и сама кладу сумочку на свои колени. — Нет, спасибо. — Так о чем ты хотела поговорить? — О ком. Об Ирме. Помните такую? Рука дергается, виски проливается на поднос, он чертыхается. — А что с ней? Мы её уволили, — почти беззаботно, почти получается. — Она беременна от вас, вы забыли? — Она все выдумала, истеричка. Такое бывает у женщин, их лоботомией от такого лечат. — Я тоже женщина. — Ну тогда советую не быть истеричкой, а то придётся… лечить лоботомией. Вероятно, у гадалки были ещё доказательства, или я веду себя неправильно. Не так говорю, или не с той стороны захожу. Но все равно — рука-то дернулась. Я улыбаюсь. — А мадам Психе вы примерно то же, наверное, ответили? Хотя нет, от неё же отмахнуться не получилось… — Что ты мелешь, какая еще мадам Психе? Если ты её не знаешь, почему твои глаза увеличиваются от ужаса? Я улыбаюсь. — Не переживайте, мистер Финчли, она меня тоже шантажировала. Так что можно сказать, я вам благодарна. — За что ты благодарна? Я ничего не делал. Он крутит стаканом, в нем виски воронкой заворачивается, все крутит и крутит, а потом раз — вливает в себя все сразу. И снова тянется за бутылкой. Это хорошо, что он сейчас пьет? Это его расслабит? Притупит бдительность? Или! наоборот, ввергнет в ярость? Я не знаю. — Странно, у меня совсем другие соображения на этот счёт. — Ты меня в убийстве обвиняешь? Если да, пошла вон. — Хорошо. — Я встаю, оправляю юбку. — Приеду завтра, покажу вашей жене брошь. Серьгу-то я ей уже отдала, она упоминала? — Совершенно не умеет владеть лицом. Такое подвижное, как у маленького ребенка: рот приоткрывается от удивления, и Освальд становится просто непереносимо отталкивающим. — А, вижу по вашему лицу — упоминала. До свидания. — Стой. Откуда у тебя украшения Реджины? Он купился. Он не воровал из дома гадалки украшения — иначе бы понял, что вру, нет у меня никакой броши. Не брал украшения, но относил. Только вот этот факт ничего не доказывает: ни убийства, ни того, что был в доме в день убийства. Меня тошнит. Я улыбаюсь. — Догадайтесь. Только не надо выдумывать нелепицы, что я их украла и прочее. Вы прекрасно знаете, где я их нашла. Давайте сотрудничать. — Ты тоже ей платила? — Не скажу. — Так ты же предлагаешь сотрудничество. — Так вы должны со мной сотрудничать, а не я с вами. Это у меня брошь и беременная горничная. Он бледнеет. А он… Как же он не оставил следов?.. Доггер оставил, а он нет. Не успеваю думать. — Ладно. Она меня шантажировала. Как-то узнала про эту беременную полудурошную. Если дойдет, Реджина со мной разведется. При чем тут убийство? Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю! Держи себя в руках. В руках держи. Нельзя же сказать, что больше просто некому. А почему нельзя? Можно. — У вас у единственного есть мотив. — Ха! Мотив! Какая ерунда! Романов начиталась? Он резко расслабляется — даже рукой на меня машет — и идет к письменному столу. — Вы же были в доме у гадалки в этот день. … — А может, не был. А, как тебе такое? — Он садится в кресло, закидывает ноги на стол. Он хозяин положения. Я в его доме. — А может, я у нее в прошлом месяце был. Я бы на твоем месте, девочка, унялся и шел отсюда к черту. Ты просто ничего не скажешь Реджине, а я… А я разрешу тебе уйти. — Оценивающий взгляд скользит по мне — больше не намекает, как тогда в галерее, говорит прямо. — И будем в расчете. Если уж полиция ко мне не пришла, она вон, какого-то идиота задержала. Значит, он и убил, верно?! Доггер не идиот! Тут только я идиотка. Хорошо, он признался в факте шантажа. Уже что-то. Может, правда не убивал? Но мотив, возможность… Неужели Финчли так умен, что не оставил улик? Кто-то третий забрал дневники и украшения, и мог забрать что-то еще. Хрустальный шар. Не могу поверить, что он такой умный… Он везучий. Да. Надо было опросить свидетелей — видел ли кто-нибудь Финчли в тот день. Но я этого не сделала. Я сразу пошла к нему. Я могла бы поспрашивать у горничных, не было ли крови на его одежде. Пятнышка на брюках. Но я этого не сделала. Я сразу пошла к нему. Решила, что доказательства шантажа равно доказательства убийства. Решила, что могу добиться признания в убийстве от взрослого мужчины. В убийстве. Или на что я рассчитывала в самом деле?.. Я встаю с кресла. Я улыбаюсь. Отвратительная современная картина лошади висит на стене. Аляповатая, как и пиджак Финчли. Грубая статуэтка лошади стоит на письменном столе. В этой лошади ни порыва, ни грации, хотя худож… Боже. Пытался передать это с помощью хвоста. — А как зовут вашу лошадь? — Тебе какое дело? — Недоверчиво прищуривается. — Как зовут вашу лошадь, Освальд? — Эсмеральда. Я смеюсь. Неплохо. Я ошиблась. Гадалка не пыталась сойти за цыганку. — И у нее же чёрная грива, да? Я видела в конюшне. И хвост. В гриве вроде бы волосы мягкие, как человеческие, да? Да? Только у гадалки они рыжие, а у вашей лошади чёрные, да? — Ты про что? Не понимаю, какие ещё мягкие волосы? — Я молча смотрю на него и улыбаюсь. Он замирает. Потом ставит стакан и медленно опускает руку под стол. — Это могли быть чьи угодно волосы. — Да. Например, вашей лошади. Она, наверное, убила гадалку. Копытом. А хрустальный шар — так, для отвода глаз. — Это вообще ни о чем не говорит! — Тогда почему вы орете, Освальд? Это же ни о чем не говорит. — Тебя за дуру примут! — Пускай, у меня же светлые волосы. — Ничего не будет! — Уговаривайте себя про себя. — Заткнись! — Ну уж нет. — Что ты хочешь? — Я? Я хочу алиби своему другу. Тому идиоту, за которым вы пришли и которого вы подставили. Звук выдвигающегося ящика. — Много хочешь. — Да, наверное, вы правы. Я смотрю в дуло револьвера. Дуло револьвера смотрит в меня.