И он любил её сильнее, чем Святой Пётр ненавидел грех

Доггер открывает дверь без стука. Он так наэлектризован, только что на месте не приплясывает от нетерпения. Понимаю раньше, чем говорит: — Агата, пора. — Пора? Но… Ты так и не сказал, что мне делать… Чувствую, как холодеют руки, и нервно сглатываю. Думала, будет какая-то подготовка… Но Доггер… Он просто сидел в кабинете и иногда звонил по телефону — пару раз проходила по лестнице: говорил так тихо… Сразу и не поняла, что переговорная занята. И тут… — Ты тренировалась на подушках? — Видимо, пытается меня подбодрить. Я улыбаюсь, но после мимического выверта с Финчли выходит весьма посредственно. — Я вспомнила все те моменты, когда ты вёл себя грубо. Получилось с первого раза, — отшучиваюсь скорее по привычке, чем из необходимости. — Хорошо, подходи через полчаса. Я буду в кабинете. Еще бы. Странно, если бы Доггер был, к примеру, в музыкальной комнате… Мне тревожно: озвучил только один пункт из своего плана, а остальное? План вообще существует, или грядет импровизация? — Доггер. — Почти успевает закрыть дверь. Останавливается и смотрит вопросительно. — Но ты же… вернёшься? — Конечно, Агата. Не забудь поставить вазу у окна через пару часов после, как уйду. — Хорошо. А если это не сработает, что делать? — Подумаем об этом потом. Пока придерживайся схемы. Придерживайся схемы. Легко сказать. Насколько помню, когда «Титаник» тонул, схема рассадки по шлюпкам не помогла… Шлюпок оказалось меньше, чем людей, а, следовательно, живых по итогу оказалось меньше, чем мертвых. Я киваю сама себе и вновь принимаюсь печатать. Печатаю ровно одно предложение: «И в этот момент Холмски почувствовал тягучее чувство». Почувствовал чувство. Холмски, что ты творишь в самом деле. С раздражением сдвигаю каретку и запечатываю свой литературный позор случайными буквами. Нет, все же происходящее выглядит сюрреалистически. Я ведь даже никогда не видела Макса, с какой стати мне разыгрывать перед ним сценки? Но Доггер… он же, наверное, знает, что делает. Или нет? Вдруг действительно импровизирует? В случае с убийством гадалки события шли последовательно и укладывались в логичную картину, хотя и с некоторым скрипом. Сейчас же никаких событий нет, все такое… абстрактное. Что произошло? Я поговорила с Доггером. Потом еще раз поговорила, он о чем-то поговорил с Мэттью, потом поговорил по телефону. Впрочем, миссис Тернер вчера донесла, что Доггер один раз выходил из дома через кухню… Зачем? Сам ведь утверждал, что Макс, скорее всего, решит его застрелить. Господи, как ужасно формулирую. Нет, такого не может случиться. Ну, правда. Ну, хватит. Наверное, план все же есть. Наверное, не вижу всей картины. Может, это как шахматы? В шахматах лучшая защита — нападение. Но Доггер не нападает, а, скорее, выжидает и строит гипотезы. Как выманить того, кто может скрываться, где угодно?.. Сейчас Макс смотрит в бинокль, а что ему придёт в голову через час? В таких случаях ловят на живца, на приманку. Приманка я. Остаюсь одна в большом-большом доме. С маленькими-маленькими собаками. Возможно, вот он, источник тревоги? Мэттью, который должен якобы подстраховать, не в счёт. Полностью себя дискредитировал. Если бы оказался уклонистом, и то легче восприняла бы — страх мне знаком, а самомнение… Я буду его ждать. Ха. Не готова к таким ударам по самолюбию, оно и так подвергается одной проверке за другой. Его самомнение — мое самолюбие. Какая борьба! Лучше уж тогда и правда выскочить за Колина — забери у него собаку, начнет заикаться и не сможет оказать достойного сопротивления. Нет. Конечно, нет. Дело в другом. Привыкла полагаться только на себя. Не в этот раз. Некоторые вызовы действительно мне не по плечу. Если приму помощь, это не сделает меня слабой. Да. Примирись. Доверься. Хватит. Человек не может существовать в вакууме — взаимодействуй. Примирись. Или подожги здесь все и себя заодно, Агата. Ты же устала созерцать жизнь из окна библиотеки — безопасно, но совершенно не соответствует твоему характеру. Той части, которая жаждет перемен. Вот они. Примирись. Всё, ты согласилась на библейскую сцену изгнания из Харвуд-Хауса Доггера с чемоданом. Значит, надо постараться выглядеть естественно и не подвести его. Вот ведь задачка! Обычно стоит только просить меня вести себя как-то, делаю прямо противоположное — бедная гувернантка пыталась привить мне хотя бы внешнюю благожелательность. По итогу я кривила губы и вела себя ещё более отвратительно, чем могла бы. Какая, кстати, противоположность пощечине? Тяжело вздыхаю и откидываюсь на спинку кресла. Приличные женщины о таком не думают, именно поэтому я думаю об этом — я неприличная женщина. Может быть… Как неприличная женщина… Первый секрет раскрыт — банка с крыжовенным вареньем ополовинена, Доггером по большей части. Настало время второго кабинетного секрета. Подхожу к напольной вазе, чудесного кофейного цвета, поднимаю за шишечку ее чудесную крышку. На свет является старина черный Джонни. Гуляка с моноклем и тросточкой смотрит на меня весьма призывно. Что ж. Насколько помню, патент им выдал еще Георг V. А что одобрено королем, то одобрено и мной. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на плохой виски, как говорил Черчилль. Или не говорил. Возможно, я придумываю на ходу. Сверху бутылки предусмотрительной мной надет простенький стеклянный стакан. Да, Агата, ты молодец. Непонятно в чем, но молодец. Я поставила бутылку в вазу около пяти лет назад, хотела отпраздновать сама с собой публикацию первого романа, но… Сложно что-то праздновать, когда твой отец умирает. Потом я планировала почтить память отца. Но приехал Доггер и… Самое время. Может, после первого же глотка стану настолько самодостаточной, что пойду и сама пристрелю Макса. Да ни черта подобного! Господи боже! Какая мерзость. Как это пьют? Фу. Еще и теплый. Нет уж, Джонни, иди, куда шел. Усилием воли допиваю налитое, горло обжигает хуже прежнего, глаза слезятся. Никакой разницы с картофельным самогоном Мэри Бэккер. Надеюсь, виски хотя бы придаст мне некоторой раскованности, не буду стоять посреди комнаты навытяжку, как королевский гвардеец… Иначе что же, зря травилась?..

***

В этот раз я тоже вхожу без стука. Виски плещется в желудке, кажется, вот-вот прожжет дыру. Главное, не смотреть в окно. Наверное. И на Доггера. Наверное. И… куда тогда смотреть? В стену? Разглядываю свои туфли. Они красивого светло-серого цвета с аккуратным бантиком-шнурком. Такие туфли призваны вселять уверенность, но все, что я чувствую — это как кант впивается в кожу. — И что теперь мне делать? — украдкой смотрю на Доггера. Он сидит в кресле у окна нога на ногу. Даже не встал, паршивец! Но… Раньше как-то не отдавала себе отчета в том, как идеально выглядят его носки. Без отвратительной присборенности ткани. Он пользуется подтяжками? Сдавленный хихик рождается сам по себе. Я не имею к нему никакого отношения! Доггер чуть приподнимает брови. И расцветка очень оживляет костюм. Вроде ромбики, а вроде и… с затеей. — Мне нравятся твои носки. Он в некотором удивлении смотрит на оксфорды. — Спасибо, я польщен. Такого мне еще никто не говорил. У тебя все в порядке? — Прекрасно. Немного волнуюсь. — Просто встань поближе к окну, и начинай говорить что-то с таким же выражением лица. Снова хихикаю. Да что такое. — И какое у меня выражение лица? — В столовой висит картина с женщиной лет сорока в чёрном… — Леди Луиза? Я на неё похожа? — К счастью, только выражением лица. Когда не хихикаешь. Я присаживаюсь на свободное кресло у окна и смотрю на Доггера, покачивая ногой. Доггер смотрит, как я покачиваю ногой. Уверена, думает о чем угодно, только не о моих изящных щиколотках. А ведь я похвалила его носки! Какой непробиваемый. — Я обыграла тебя вчера. Как тебе с этим живётся, Доггер? — А вот и не обыграла. — Да, конечно. 5:4 в мою пользу. — Ты передвинула лестницу, пока я вытирал варенье со стола. — Тебе показалось. — У меня прекрасная память. Я помню, что лестница стояла на ячейке пятьдесят четыре. — Ты, наверное, стареешь, память начинает подводить. Я о таком читала. — Доггер открывает рот для новой порции возмущений, прерываю его взмахом руки: — Ничего, ещё пара лет, и не вспомнишь своего позора. — Не зли меня, Агата, я могу тебя покусать. — Он угрожающе клацает зубами и встаёт. — О, что это, Святой Петр, непристойное предложение? — Хихикаю уже с удовольствием. — Вроде же я должна его делать. — Откуда ты вообще выкопала этого Святого Петра? То я Святой Пётр, то пойнтер, ты бы определилась. Он чуть отворачивается и улыбается, наклоняя голову. Да, что-то не клеится у нас скандал. Наверное, оно и к лучшему. Я тоже встаю и беру его за лацканы пиджака. Он смотрит на меня сверху. Сурово. Но я-то знаю, что внутри он такая пуська! Господи. Откуда знаю такие слова? — Агата, ты что, пила? — Возможно, с чего ты взял? — Глаза блестят. — Может, это от счастья нахождения с тобой в одной комнате, дорогуша. — Да вы, леди Харвуд, надрались. — Доггер издает странный свистящий звук. Похоже, он едва сдерживает смех. — Ладно. Держи моё неприличное предложение. У нас жены умирают раньше мужей. Поэтому если ты на мне женишься, у тебя есть все шансы побыть лет двадцать веселым вдовцом. Умру в родах, и считай отмучился, как отец. Я не хочу жить в этом доме одна. После всего, что было. В окружении постаревших собак, дряхлых слуг и мёртвых воспоминаний, которыми не с кем поделиться. Перспективы ввергают меня в такой ужас, что даже виски не помогает. Я хочу сотрудничать. Я хочу. Правда. Доггер не просто удивляется: он широко раскрывает глаза, настолько широко, что ещё немного, и выпадут. — Агата, зачем ты говоришь такие ужасные вещи? — Какие? Женитьба? Роды? — Что ты умрёшь. — Ну и что? Можно подумать, кто-то кроме прислуги расстроится. Им придётся искать новое место. — Правда, зачем говорю такие ужасные вещи? Доггеру ведь явно не все равно, иначе не стоял бы здесь с выпученными глазами и носками в ромбик. Знаете, что, мисс гувернантка… Вы плохо старались, я выросла грубой и жестокой стервой, которая и правда предпочтет смерть капле душевности. — Если ты так считаешь, то ты дура, Агата. — Дура? Чин-чин, Доггер! — Пощечина выходит звонкой. По-моему, я отбила ладонь. Горит огнем. Дура, значит. Разница между подушкой и лицом в том, что лицо твёрдое. Особенно у Доггера. Не голова, а тыква. Дура, значит. — Хорошо вышло?! Натурально?! Я ухожу и хлопаю дверью. С большим удовольствием. Успеваю заметить, с какой грустью — зелёной, что хмель — Доггер смотрит мне вслед.

***

Ванесса приходит в кабинет с подносом. Я удивленно смотрю на часы — 6:10. Никогда так рано не пью чай. Хотя сегодня ранний чай уместен — голова раскладывается. Даже две таблетки «Аспро», выпитые час назад, оказываются бессильны. Больная голова и жуткое раздражение — вот и все удовольствие от двух глотков виски. А, еще я выдала в эфир великолепный комплимент про носки. Да уж, есть от чего раздражаться на Холмски. И на Доггера. Дура. Нет, ну вы только послушайте. Понимаю, что, скорее всего, Доггер специально использовал именно такое слово, чтобы я совершенно точно дала ему пощечину, но от осознания не чувствую себя менее возмущённой. Еще я еле-еле дотащила несчастную вазу до нужного окна. Весит фунтов двадцать, и это без дубовой подставки. — Леди Агата, простите меня. — Ванесса ставит поднос на стол с таким видом, будто это не поднос, а ритуальная жертва. Я смотрю на чашку — в ход пошел Роял Альберт двадцатых? Серия «Весенний луг». Кремовый фон, золотые ободки, изящные полевые букеты. Настолько важный вопрос собирается задать? — Слушаю. — Мистер Доггер… собрал вещи и уехал. А мистер Харрингтон приехал. Около двух часов назад. И за два часа мистер Харрингтон не нашел в себе смелости зайти ко мне и хотя бы формально поздороваться. То есть наши дружеские отношения с его стороны тоже закончены. Что ж. Я обязательно поеду в Лидс и принесу настолько корректные извинения Перкинсу, насколько смогу. Совершенно точно не хочу даже отчасти походить на более неуважаемого мной Мэттью Харрингтона. — Я знаю, спасибо. — Вы поругались с мистером Доггером? — Ванесса складывает пальцы в кулаки, а кулаки прижимает к животу. Похожа на белку. — Можно сказать и так. — Я отворачиваюсь и приподнимаю чашку. Мне хочется остаться одной, без навязчивых вопросов, но грубость с прислугой — признак слабого характера. — Леди Агата, мы все волнуемся. — В каком смысле вы волнуетесь, и кто эти загадочные вы? — Прислуга. Волнуется. За вас. Леди Агата. — За меня? — Вот тут самое время легкомысленно хихикнуть, но вместо этого бросаю на Ванессу раздраженный взгляд. Раздражение на прислугу не показатель слабости характера. — Со мной все чудесно. Спасибо, ты можешь идти. Скажи, пожалуйста, мистеру Харрингтону, что он может оставаться в моем доме до восьми часов вечера, а после чего прошу его удалиться. — Иначе, клянусь, я выцарапаю Мэттью глаза. Как раз покрасила ногти новым лавандовым лаком, хороший повод опробовать его на устойчивость к внешним воздействиям.

***

Моя маниакальная продуктивность растворилась, как пушистое облачко в погожий летний денек. С четырех часов дня до часа ночи напечатала всего лишь пять несчастных страниц. Большую часть времени смотрела, развернув кресло, в окно, наблюдала за беззаботными синицами, иногда вспархивающими на подоконник. Они смеривали меня, замершую, выпуклыми черными глазами-бусинами, быстро вертели головой и улетали прочь, явно разочарованные увиденным. Чтобы оставить письмо, Макс должен забраться в дом. От одной этой мысли меня передергивает. Будет трогать мои прекрасные дверные ручки. Или прикасаться к обивке кресел. Достаточно и того, что одно из них осквернил отвратительный Фергюсон. Дом расстроенно выдыхает звуком шагов. Нет, эти шаги я узнаю, это Милли, не волнуйся. Не иначе как решила улизнуть на свидание с Колином. Проклятье снято?.. Надеюсь, робкий Колин сообразит, что надо проявить себя, раз уж удача в лице моей горничной ему улыбнулась? Собаки похрапывают на подстилках. Забрала их к себе на всякий случай — на случай Макса, хотя мистер Эндрюс организовал вольготные лежанки в одном из закутков коридора для слуг, поближе к кухне. Чтобы, вероятно, клянчить еду у миссис Тернер отнимало у них меньше времени и сил. Я вздыхаю и снова беру в руки нож для писем. Минус один, да? Минус два, если считать отца. Но выхожу в ноль, если считать Гризеля и Гридигута за членов семьи. Может быть, все же… Нет. Мэттью, безусловно, мог ляпнуть что-то сгоряча, как и я, но и в дальнейшем вести себя столь отвратительно… Как в припадке. Хотя в Мэттью всегда была червоточина, назовем ее мягко — склонность к театральности. Надеюсь, эта истерика — не режиссерская находка Доггера, он упоминал скандал в общественном месте… Если припадок наигран, буду чувствовать себя совершеннейшей идиоткой. Хотя лучше уж быть идиоткой, чем ощущать себя… преданной? Да, наверное, это верное слово. Люблю верные слова по сути и ненавижу по содержанию. Никогда еще не подбирала их в положительном ключе. Что-то вроде: ах, действительно, я люблю его, ах, да, это оно! Ха. Забудь. Не могу больше. Ни думать, ни писать. Я иду спать. Второй час.

***

Первым делом в комнате я сгоняю с козетки Гризеля — запрыгнул туда с необычайной прытью, — и задергиваю плотные жаккардовые шторы. После того, как узнала о бинокле, каждый раз так делаю, пусть окна и выходят не на озеро. Мало ли. Еще не хватало, чтобы какой-то там прохиндей пялился на то, как накручиваю бигуди. Вот еще. Без бигуди еще куда ни шло… Гридигут лает на дверь в ванную, как подорванный. Звонкий голосок отдается в правом виске, я раздраженно морщусь. — Гридигут! Ты как иерихонская труба в самом деле, ну нет там рубца, ну сходи посмотри, посмотри, только не съешь мой крем для лица. Пахнет хорошо, но невкусный. Я распахиваю дверь и кричу во весь голос. Собаки от неожиданности садятся. — Ты что, с ума сошел?! Что ты тут забыл?! Доггер лежит в моей ванной. Прямо в ванне. Прямо в костюме. Я смотрю на него и не верю собственным глазам. Вид потрепанный. Рукав пиджака испачкан. На рубашке грязные разводы. Ботинки… На ботинки лучше не смотреть. — Жду, когда ты придешь. Закрыла шторы? Молодец. — Почему ты в ванне?! Почему не в комнате? Может, пора звонить доктору Краучу?.. Доггер, похоже, свихнулся. — Тут меня точно никто, кроме тебя, не увидит. Извини. Я не хотел тебя испугать. — Выглядит как всегда независимым, но уж очень усталым. Мне совестно, что накинулась на него столь яростно. — Ладно… Так… Но ты хоть… Где ты так перепачкался? — Шел из Лидса пешком. Через лес. — Это же часа четыре? Господи, тебе же надо что-то принести поесть, подожди… — Нет. Не надо. Я не знаю, где сейчас Макс, купился он или нет. — Доггер достает из внутреннего кармана пиджака портсигар. У него пальцы от усталости трясутся. Или не от усталости. Главное, они трясутся. Это меня беспокоит. — Мэттью приезжал? — Да. Но зайти не решился. Я видела, как ты ему сломал нос, Доггер. — Даже бровью не ведет, ни тени раскаяния. Вот и правильно. — Думаю, если завтра придется с ним ехать, это будет самый весёлый променад в моей жизни. А как ты узнаешь, куда… — Извини за то, что сказал в кабинете. Я использовал… это слово не из желания тебя обидеть. — Я тяжело вздыхаю и присаживаюсь на бортик ванны. Пепел с его сигареты вот-вот упадет. Снова встаю и вынимаю из своей изящной мыльницы в форме морской раковины лавандовое мыло. Отдаю мыльницу Доггеру на попрание. Сил уже нет злиться на дуру, хочется спросить, все ли будет хорошо, но это очень глупый вопрос. — Я почти уверен, что Макс настолько в отчаянии, что ухватится за любую возможность. Рискнет. — Как ты попал в дом? Я не слышала шагов. Похоже, у нас завёлся предатель. И я даже знаю, как его зовут. Его зовут… В стене раздается скрежетание. Да. Именно. Не надо оправданий. Я тебя раскрыла, каменный интриган. Трубы визгливо присвистывают, затем раздается едва слышное бульканье. Не надо, не надо. Все ясно. Доггер терпеливо ждет, пока насмотрюсь в стену, и только когда снова перевожу взгляд на него, продолжает: — Тут есть что-то вроде подземного хода. Начинается у стены огорода и выходит в подвале. — Монашеский лаз. Здравый смысл и изучение семейной истории подсказывают мне, что муж леди Луизы, третий граф Харвуд, приказал его выкопать, чтобы сбегать к любовницам в деревню. А монашеским его прозвали, видимо, в ироничном ключе. — Я его немного привел в порядок, решил, ты будешь не против. Там в одном месте свод скоро должен был обвалиться. — Пепел все же оскверняет мою мыльницу. Надо будет отмыть ее самостоятельно — не стоит давать Милли повод для новых каверзных вопросов. — Сегодня? Как ты все успел? — Нет, конечно, не сегодня. У меня было много времени, я же не все дни напролёт сижу в кабинете. Вообще-то думала, что Доггер именно этим и занимается все дни напролет. А он мог обнаружить ход за одним из шкафов? В принципе сквозняк чувствуется по полу… Конечно же мог. Я поджимаю губы, раздражаясь на себя за свою же наивность. А еще считала себя прозорливой. — Если в письме будет указана сумма… Мне брать её с собой? Доггер морщится, как от боли, и сгибает одну ногу в колене. Потом снова распрямляет. Видимо, морщится он действительно от боли. Мне хочется его пожалеть. Хочется предложить грелку или подушку, или и то, и другое, и еще что-нибудь третье, обнять и сказать, что он молодец. Но хочет ли он этого? Не могу понять. В рамках почти делового разговора — ну и что, что сидит в моей ванне — это точно неуместно. — Да. Делай все, как написано в письме. — Но… Доггер, я не знаю, какого ты мнения о моих финансах… — Я задумчиво смотрю на батарею кремов. Как нарочно, все выставлены этикетками вперед. Надо как-то незаметно развернуть вот тот, от темных точек на носу. И крем с крокодиловым маслом для тела… И… Будет ли подозрительно, если я сгребу все пузырьки в подол и вынесу вон?.. — Но у меня не так много… на руках. Тем более аренду платят в первых числах, а сейчас только двадцать третье. — Сколько есть. Это должна быть видимость правды, а не правда, Агата. Можешь взять какую-нибудь картину в тубусе… я видел, тубусы стоят в кладовке с велосипедами. — А Доггер, оказывается, тщательно изучил, где расквартировался. Зря дом его так тщательно выгораживал — я не против, такой интерес даже льстит. Не обращает внимания, как выгляжу я, так пусть хотя бы насладится интерьерами. Тем более я бы сама так сделала, только в отличие от Доггера, который внешне манеры проявляет скупо, а внутри весьма выдержан, у меня все наоборот — первым делом пошла бы шарить по хозяйским ящикам, умирая от любопытства. — Что-то, чем ты не очень дорожишь. — Боже, а чем я могу не дорожить в этом доме?.. А. Кое-кому, может, и понадобится встряска. — И ещё. Очень важно. У тебя есть туфли без каблука? — Есть лодочки. Там он совсем небольшой. — Я показываю ему высоту, разведя пальцы на жалкие несколько дюймов. К чему такие вопросы?.. — И резиновые сапоги. — Лодочки? Ха. Вот самое время загадочно замолчать, как и планировала. Но, судя по всему, спрашивает он не из досужего интереса. — Это такие туфли с… — Хорошо. Пойдёт. Ты сможешь их надеть завтра? — Почему бы и нет. — Только не забудь. Это важно. Хочется спросить что-то ещё, но как нарочно — голова пустая. Делать все, как в письме. Понятно. Только будет ли то письмо… Пора спать в самом деле. Завтра… сегодня тяжёлый день. — Можешь воспользоваться ванной по назначению. Если боишься, что я к тебе ворвусь, запрись на ключ. Доггер неожиданно прищуривает глаза, дергает губой и с явным раздражением тушит сигарету в мыльнице. Мне уже не хочется спать. — Ты специально это делаешь? Что он так взвился? Я не сказала ничего особо вызывающего. Нет, сказала, конечно, но не более, чем обычно себе позволяю. — Что делаю? — Провоцируешь меня. — Он смотрит исподлобья и все тушит и тушит сигарету. С особой жестокостью. Я откровенно говоря, теряюсь. — Я не провоцирую тебя. По крайней мере специально. — Какой реакции хочешь добиться? От такого прямого вопроса я отворачиваюсь в сторону кремов. А правда какой? — Не знаю. Внимания? Прости. Я постараюсь… — Я внимателен к тебе настолько, насколько могу. — Он артикулирует слова настолько чётко, что становится не по себе. Ах, так вот оно, да? Нечто, чем пугает людей Доггер. Яростной правильностью дифтонгов. Не на ту напал. Я, знаете ли, тоже могу вести передачи на Би-Би-Си в прайм-тайм. Моё «а» идеально. — Правда? И в чем же была вчера? — Кремовое платье. Я неприлично таращу глаза, а у него играют желваки. Вторая сигарета заменяет павшего собрата. Даже до середины не докуривает, почти сразу начинает тушить. — А позавчера? — Сперва в юбке такой… — Показывает рукой волну. — И в белой блузке. Потом надела красный джемпер. — Ты что, все это замечаешь? Он кивает. Когда поняла, что Финчли убил гадалку, и то была менее шокирована. — Но молчишь? — Меня посещает неприятная догадка: — Тебе не нравится то, что ты видишь? Ответ «да» ожидаем, но Доггер себе его вряд ли позволит. Может, он сторонник женщин в брюках? Может, он… феминист?.. Боже. — Я хочу закончить работу. — Никакого «да». Даже намека. Никакого феминизма. Я складываю руки на коленях, сидеть на бортике все тяжелее, чувствую себя попугаем на жёрдочке. — Я и так пошёл на некоторые компромиссы в общении с тобой. Совершенно неуместные в предложенных обстоятельствах. — Он говорит довольно раздраженно, но каким-то образом понимаю, что злится на себя. Вероятно, потому что взглядом пытается зацепиться хоть за что-то в ванной, но не выходит. Только в сторону кремов не смотри. Пожалуйста. Он смотрит в сторону кремов. Боже. Камни для удаления волос… Ну, естественно. Куда же без них. — Давай не будем усугублять ситуацию. — О. — Нет, мы будем усугублять ситуацию, еще чего. — Я просто не понимаю… как бы… специфику наших отношений. — Специфика наших отношений… — Доггер смотрит мне прямо в глаза. — Кажется, ты меня прокляла. От неожиданности издаю совершенно неуместный смешок. — Прокляла? Это тебе тогда к гадалке. — Я уже у нее был по этому поводу. Не помогло. Так он ходит к гадалке из-за меня? Что за торжество мужской дурости над здравым смыслом? Вот этот вот взрослый мальчик, тридцати девяти лет, умеющий выбирать себе костюмы, ходил к гадалке по поводу того, что двадцатитрехлетняя дамочка его прокляла? Почему не спросить меня? Боже. — И как я тебя прокляла, позволь спросить? Сглаз? Козлиные кишки в салате? Как? — Когда закрываю глаза, вижу тебя. Это ненормально. О. А. Прокляла не в прямом смысле… О. Это признание в любви, или что?.. Соберись. Не оплошай. Потом повизжишь от счастья. Важный момент. Быстрее. Соображай. Оставим жеманное закатывание глаз на потом. Доггер не такой мужчина. — Нормально или нет, зависит от того, к чему стремится твой рыцарский поиск, Доггер. Блестяще. Мысленно хлопаю сама себе по плечу. Возможно, это жизнеопределяющая реплика, Агата. Вплетешь ее потом в арабеску на потолке, как девиз. — Возможно. — Доггер хмыкает. И тушит уже третью сигарету. — Почеши мне голову, как в тот раз. Может, я успокоюсь. — Пододвигаюсь чуть ближе и с удовольствием запускаю пальцы в его волосы. — Надеюсь, ты не покупала Мэттью конфет. — Это ревность? — Чеши, не отвлекайся. Он поворачивает голову вправо, у него чуть приподнимаются брови и появляется смутно угадываемое ощущение блаженства на лице. Не глядя, убирает с края мыльницу, без слов предлагая придвинуться ближе. С удовольствием. — Почему ты разорвал помолвку? — Она никогда не передвигала лестницы, когда отворачивался. Очень откровенно, но совершенно непонятно. Она была скучной? Нет, вряд ли Доггер был бы так некорректен. Скорее, тут дело в провокации… Рискнуть? Задать ещё один вопрос? — Что с твоей спиной? Мне показалось, что… как рубцы. — Рубцы образуются, когда рассечение очень… — Я знаю, как образуются рубцы, я спрашиваю о другом. Открывает глаза. Слишком далеко зашла. — Я не могу об этом говорить. Тебе надо поспать, Агата, завтра тяжёлый день. Он отстраняется и снова упирается спиной в бортик ванны. Нет, ты меня так просто теперь не выгонишь. Всё, Доггер, ты потерял преимущество на доске. Хотя вопрос и правда был некорректный. Неужели его били кнутом? Моя ядовитая шутка, адресованная Фергюсону, оказалась совершенно не шуткой? В таком случае вышло довольно зло. Но… Что же с ним такое случилось? Стоит сгладить вопрос про спину, чтобы не расставаться на такой напряжённой ноте. — А поцелуй на ночь я получу? — В лоб. — Он усмехается. — За поцелуй в лоб вы больше не получите конфет, мистер Доггер. Взрослые мужчины не едят конфеты. — Они дробят зубами камни? — В точку. Я выжидающе смотрю на него, он на меня. Хлопает портсигаром. Если хочет выгнать меня из собственной ванной, ему придётся сделать это силой, по доброй воле не уйду. Не сейчас. — У меня нет состояния, только сбережения. Так. Что ж. Очень откровенно. И очень неожиданно. Похоже, он воспринял ситуацию как-то иначе. Я правда хотела просто поцелуй. Но, если уж беседа приняла такое направление… Хорошо. Это должен делать отец, но раз уж его больше со мной нет. Хорошо. — Насколько они сберегательны? — Могу починить водопровод в доме. Ничего себе, желаю себе иметь такие сбережения. — Весь или частями? — Зависит от степени изношенности системы. Не могу оценить. — Все плохо. — Тогда примерно половину. А вот это очень неплохо. Доггер не отводит взгляда. Но желваки все так же ходят. Ещё немного, и заскрипит зубами. По-моему, Селье назвал такую фазу стресса дистрессом. Ничего. Я верю в тебя, Доггер, держись. Порхать я не умею. — Дом или квартира? — Квартира. Приличный район. В Фицровии. — Сдавать можно? — Вполне. — Родители? — Отец бывший министерский служащий. Мать, отец живы. Средний класс. Брат, сестра, я старший. — Как много Доггеров. Хотя это, наверное, неплохо — пока не могу определиться, все еще под впечатлением от нищих служащих отдела транспорта. — Скелеты в шкафу? — До черта, шкаф не закрывается. Но все по работе. — Насколько часто ты меня видишь, когда закрываешь глаза? — Даже когда моргаю. — Доггер чуть улыбается. Я нет. Если уж вошла в роль, я её отыграю. — Великолепно. Где ты учился? — Выиграл стипендию в Оксфорде. Какая прелесть, это воодушевляет. Мэттью вот страдал в Кембридже. — Твоё мнение о профессоре Хэттуэйе? — Идиот. — О профессоре Льюисе? — Блистательно. Сходится. — Ты шпион, двойной агент, разведчик? — Я Чарли Доггер. Достойно. Я почти в восторге. «Дитя, я пленился твоей красотой: неволей иль волей, а будешь ты мой». У Гете все закончилось плохо, но у немцев все традиционно плохо заканчивается. Отец был бы доволен. Но ты и так все это знал, да, папа? — Вы приняты на испытательный срок, Чарли Доггер. — Я приму к рассмотрению ваше неприличное предложение в кабинете, Агата Ласселс. — Провожу указательным пальцем по его переносице. Доггер от неожиданности забавно морщится. Римский легионер очень устал, но вызов принял. Вот теперь действительно время идти спать. Или маниакально хихикать в подушку. Выбираю второе, мне надо уложить в голове услышанное. Особенно про водопровод. Стоит попробовать подавить в себе всплеск меркантильности. Хотя… — Каков наглец. Я хотела тебе принести две подушки, но обойдёшься и одной. Самой маленькой. — Не могу отказать себе в удовольствии. — И плед. — Так и быть. Но плед за поцелуй. — Ладно, дорогуша, ты меня убедила. — Господи. Ты ведь теперь этого никогда не забудешь, да? Он мягко перехватывает мою руку и садится в ванне. Как же это нелепо, господи. Вот оно. Жульничать в детскую игру — нелепо. Но, возможно, Доггер считает это милым. — И не мечтай.