Часть 17. Смерть от рук короля
2 июля 2023 г., 08:34
С самого утра все идет не по плану. Прямо как на «Титанике».
Часы показывают безжалостные девять утра. Девять! Проспала на два часа: Ванесса отчего-то именно сегодня решила, что будить меня настойчивым стуком не стоит. Впрочем, я сама виновата: воображение разыгралось, и вместо того, чтобы заставить себя уснуть, с час крутилась от осознания того, что Доггер спит за стенкой. И в принципе… И в принципе ничего, дальше мысль не шла. Единственное, до чего додумалась — обязана ещё раз сыграть с Доггером в «Змеи и лестницы», а чтобы это сделать, все как минимум должны остаться живы.
Я накидываю халат — может, стоит заменить? Ему уже лет десять, если не больше… и иду в ванную. Скребусь в дверь. Ничего. Тишина. Понятно. Доггера в ванне уже нет, собаки тоже куда-то подевались. Только лежат примятые подушки и стоит ощетинившаяся окурками мыльница. Похожа на ежа. Весьма уродливого, должна признаться. Я выкидываю окурки в мусорку, и заливаю мыльницу водой. Надо бы…
Осекаюсь. Глаза распахиваются. Просыпаюсь. Я это слышу. Я ведь это слышу? Барабан. Ритмичный звук ни с чем не перепутать. Прикладываю ухо к ближайшей стене. О, черт. Ну да, трубы. Ну конечно, это не барабан Дрейка, что за вздор, Агата, просто… Вот опять!
Почти выбегаю из ванной, в ужасе захлопываю дверь. Хватит меня пугать, слышишь! Я же не Англия, какие, к черту…
«Повесьте мой барабан В Англии на берегу, И, если когда-нибудь снова Улыбнется удача врагу, Если доны явятся в Девон, Я восстану от райского сна И с позором их вымету вон, Как в старые времена».
Нет никакого барабана Дрейка! Его эдвардистские романтики выдумали! Дрейк вообще был… работорговцем. Я задумчиво смотрю в потолок. А. В этом смысле. Привет от Генри Ласселса? Хорошо, поняла. Постараюсь не опозорить фамилию бывших плантаторов. Все плохие будут наказаны, все хорошие вознаграждены. Спасибо. Хорошие Ласселсы, плохие все остальные. Я иду в холл, даже не потрудившись переодеться, только завязываю пояс двойным узлом, чтобы халат не распахнулся в самый неподходящий момент. На каминной полке лежит конверт. Вскрыт. Доггером? Новый почерк. Ну да, теперь скрываться не от кого… «Агата, дорогая, моя поездка стоит пятьдесят тысяч фунтов, уверен, ты сможешь помочь реализовать мою задумку. Предлагаю обсудить все детали вечером, около 8, около вашего прекрасного старого замка». Я поперхиваюсь слюной и очень долго кашляю. Пятьдесят тысяч фунтов? Откуда у меня такие деньги?! Ещё и Агата дорогая. Агата совершенно не дорогая! А с такими требованиями Агата станет нищей и пойдёт работать прачкой! Но вроде бы Макс, как выразился Доггер, купился. Сперва ощупываю мысль — «Макс может меня убить», затем рассматриваю следующую — «Макс может убить Доггера». Первая оставляет равнодушной: когда я есть, смерти нет, а когда смерть есть, меня нет. Однажды молния попала в один из старых дубов у озера, загорелся… Удалось потушить, в то время мы держали достаточно слуг, и отец был здоров… Подумала тогда — лучше бы молния попала в меня. Сейчас хочу того же. Потому что моя смерть — самый легкий из возможных финалов истории. Решаю собрать деньги и картину сразу. Вместо завтрака. Доггера нет, отчёт держать не перед кем. Храню отложенные на ремонт в несгораемом шкафу… В несгораемом шкафу все и всегда лежит на своих законных местах. Футляры с украшениями, несколько стопок банкнот. На своих местах. Кроме револьвера. И шестнадцати восьмимиллиметровых патронов к нему. Конечно же. Ведь шкаф всегда закрыт. А ключ всегда у меня. Я нервно выдыхаю. Мэттью приезжает к двенадцати часам и демонстративно со мной не здоровается. Я едва сдерживаюсь, чтобы не обрушить на мистера Харрингтона все кары небесные и вазу. Его нос выглядит еще ужасней, по цвету напоминает сливу. Вот и чудесно! Вот и замечательно! В час дня подхожу к вазе в кабинете, поднимаю крышку и заглядываю внутрь. Дно стакана вглядывается в меня, блестит гранями, заигрывает. Нет. Не поможет. Сегодня не поможет. В два часа пытаюсь не сойти с ума. Печатаю ровно две строчки, в которых Холмски пьёт, курит и угрожает расправой секретарю. Секретарь выплескивает ему виски в лицо. А я случайно выплескиваю на этот позор чай, потому что у меня слишком дрожат руки. В три часа я вижу, как Милли заигрывает с Колином, который, похоже, к нам переехал. Тычет ему в лицо метелкой для пыли. Колин смеётся. Меня они не замечают. Я утверждаюсь в ощущении, что окружена неблагодарными людьми, молча подхожу и мстительно забираю Гризеля и Гридигута у мгновенно растерявшегося Колина — справляйся сам, тоже мне, король Георг VI — и ухожу с собаками гулять в сад. Очень хочется вырвать неприличный рисунок — мужчина оголяет сокровенные части тела — из средневековой книги в испанской библиотеке и отправить его Максу в ответном письме. Все ещё шокирована пятьюдесятью тысячами фунтов — шок почти что затмевает ужас от скорой встречи. В четыре часа подтягиваю к портрету леди Луизы стул, беру отцовский складной нож «Марджак» и начинаю вырезать холст из рамы. Почему-то именно в этот момент в столовую решает войти Ирма. Я смотрю на неё, она смотрит на меня. Немая сцена оканчивается ахом, Ирма прикрывает рот рукой и спешно пятится спиной в коридор. Скорее всего, жалеет, что покинула свои чудесные апартаменты в Попларе. А ведь я даже не нашла времени спросить, как прошла её беседа с инспектором Митчеллом. Ну и ладно. К черту. Через пару минут в столовую входит Ванесса и со всей возможной ирландской деликатностью — выражается в рифмовании слов, — интересуется, все ли у меня в порядке. Я говорю «да» и отправляю её вон, переваривать эту совершенно новую и неожиданную информацию. Могла бы и запомнить, что у меня всегда все прекрасно. Всегда, кроме того недостойного недорыдания у Милли в комнате. Не хочу больше смотреть на леди Луизу. Не хочу быть на неё похожей. Ну и пусть висела тут всю мою жизнь, ну и пусть. Никто не вправе меня осуждать, и я устала равняться на мёртвых. В пять часов решаю ввергнуться в пучину безумия. Беру старинные карманные женские часики — на них великолепная эмаль с упитанным фазаном — и переделываю их в подвеску. Сперва пытаюсь вставить шнурок в ушко самих часов, сняв цепочку, но тогда они разворачиваются на шее задней крышкой, приходится вернуть цепочку, и оплести ею шнурок. Да, вот так замечательно. Наверное, первая в Англии додумалась до такого. Внимательно рассматриваю себя в зеркало. Похожа ли в этом невзрачном черном платье и часах на шее на кандидата в Бродмур? Ответ «да» страшно меня веселит. Хохочу. Это нервное. В шесть часов вспоминаю, что Доггер просил меня надеть лодочки. В ужасе смотрю на полку с обувью и не вижу их. Боже. Смотрю снова. Нет. Не могла попросить Милли отнести их сменить набойки? Ну нет. Ну, подожди. Может, завалились… Или они в кладовке на втором этаже, вместе с зимней обувью? Или я их выбросила в прошлом году? А это не их я безнадежно испортила в день смерти отца?! Да что за черт! О, зато нашла серебряные босоножки, а я-то думала, где они… В семь часов я полностью готова физически и полностью разобрана морально. Сижу в холле с тубусом и сумкой. И в лодочках. Оказалось, стояли вторым рядом — загадка не стоила и унции потраченных на её решение нервов. Дом замирает. Тишина будто уплотняется, обретает вес, мне тяжело в ней дышать. Ветер колеблет лёгкую муслиновую занавеску. Подхожу ближе, занавеска скользит по моему лицу, падает на плечо, как обнимает. Спасибо. Наверное, я не лучшая из твоих хозяев, но я правда очень стараюсь.***
Демонстративно сажусь на заднее сиденье хорнета, за что Мэттью обжигает меня яростным взглядом. — Мы можем дойти пешком. Зачем тебе тубус? — Доггер сказал ехать на машине. — Как же здесь неудобно. Даже ноги не вытянуть. — Может, ты уже успокоишься, Агата? — Мэттью говорит со злобным присвистом. Сейчас досвистится, свистун. Вскидываю голову. — Просто пересядь вперёд и все. — Нет. — Да что в нем такого? В Доггере? Еще немного, и я воспользуюсь тубусом не по назначению — он обрушится Мэттью на голову, как когда-то крокетный молоток на его же щиколотку. Возможно, подчеркиваю — возможно, я была несколько неискренней, когда утверждала, что ударила его молотком случайно. — Причём тут Доггер? — А из-за чего мы поругались по-твоему? — Из-за твоего отвратительного поведения. Ты правда не понимаешь этого очевидного факта? Оставь Доггера в покое, извинись передо мной и покорно жди приговора. — А ты меня простишь? — Интонация просящая, как у пятилетнего мальчика. Фу. Отвратительно. — Понятия не имею. Мне надо подумать. Но пока думать не над чем. Извинения так и не принесены, едем в тишине. Трус, какой трус, кто бы мог подумать, как же я разочарована. И я хотела выйти за него замуж, боже ты мой! Да Мэттью бы при первых же трудностях сложил лапки и притворился мертвым. Возможно, мне стоит узнать адреса Люсьен и Амалии и послать им корзинки с фруктами в благодарность, что помогли избежать настолько незавидной судьбы. К счастью, ехать всего лишь пятнадцать минут. Мэттью останавливает машину. За окном чудесная погода. Дрожь листьев и пение птиц. Клевер стелется плотным упругим ковром. На стенах моей ванной тоже изображен клевер. Каждый раз расстраиваюсь, что отчего-то нарисован трехлистным. Видимо, намек — Харвуды не верят в везение, Харвуды верят в себя. Да. Так надежнее. Мои руки ледяные, пальцы плохо слушаются. Заставляю себя сжать ручки сумки и ремень тубуса. Давай, Агата. Доггер же сказал, что все будет хорошо. Хотя нет. Это я себе говорю. Я постараюсь, чтобы все было хорошо. Открываю дверь и уже собираюсь выходить, как Мэттью вдруг прорывает, и своим прорывом он портит кульминационный момент моей ободряющей внутренней речи. Ну, не засранец ли?.. — Агата, я не знаю, что у тебя там происходит, но я за тебя переживаю. Замираю и смотрю на его сломанный нос. Пусть он труслив, пусть он обо мне ужасного мнения… Ведь если считает, что облагодетельствовала Доггера в настолько неприличном ключе, то, получается, в его глазах я распутная женщина. Пусть. Он долгие годы притворялся мне хорошим другом — и талантливо, получается, притворялся, я не могу его так бессовестно бросить наедине с тревогой. Я не хочу, чтобы меня бросали наедине с тревогой. — Помнишь, как я спасла тебя, когда ты упал в реку? Ты тогда ещё не умел плавать. — Да, конечно. Осень была. Ты потом заболела. Вранье, я не заболела, отец запретил мне общаться с Мэттью, мотивируя это тем, что если мужчина подвергает опасности женщину из-за своей блажи — Мэттью упал с тарзанки, — то он идиот. Тогда мне удалось уболтать отца, но сейчас понимаю — он был прав. Опять. Снова. — Так если я спасла тебя, себя я точно смогу спасти. Молодец, Агата, ты успокоила Мэттью, хоть он и засранец. А теперь успокой, пожалуйста, себя.***
Я прохожу по тропинке мимо развалин. Скорее, дом-башня, чем замок, двенадцатый век, построен Де Лилями. Ласселсы выкупили его в 1738 году, вероятно, потому что очень хотели свой собственный замок. Обладать, но не пользоваться. В детстве мы с Мэттью исследовали его весь, разрушающийся, от крыши до погребов. С последними вышла заминка: как только отец узнал, где именно устраиваю археологические раскопки, последовал грандиозный скандал. Не припомню еще случая, когда бы Агастус Ласселс столь бурно изливал чувства: в ход пошли и зловещие предостережения — «тебя завалит камнями», и ужасающие угрозы — «давай, тогда я сам туда пойду, пусть меня завалит», и бессовестная лесть — «Агата, ну ты же такой умный ребенок, куда тебя несет». Отец использовал все сомнительные педагогические приёмы, которые обычно используют родители, пытаясь заставить детей делать правильные вещи. Впрочем, потом он извинился и просто приказал завалить вход в подвал, чем на два дня разбил мое сердце… Мысли об отце странным образом успокаивают. Смотрю сейчас на замок и оказываюсь полностью с ним солидарной — в таком месте детям опасно играть: плющ вьется по одной из стен, разрушает кладку, камни держатся лишь за счёт цепких корней. У некоторых больших окон сохранились фрагменты металлических решёток, которые с удовольствием рассекут руку до самой кости. А система внутренних лестниц, дымоходов настолько запутана, что разобраться в ней до конца не удалось даже неутомимой мне. А ведь я по ним лазила… По дымоходам, как заправский трубочист. А если бы застряла? Ужас. Доггер бы тогда остался чемпионом в «Змеях и лестницах», ходил бы и зазнавался до конца времен. Но, думаю, если получится обернуть унылое разрушение величественным запустением, замок будет пользоваться популярностью. Может, даже подобреет — сейчас дышит сквозь узкие окна-бойницы и злобно щерится, как бешеный пес. Я останавливаюсь на небольшой полянке. Начинает темнеть, тени становятся длинными, подвижными, как размягчённый пластилин. Мне не хочется идти во внутренний двор — усеян обломками камней, кирпича, обманчиво трухлявым деревом. Удачное место, чтобы умереть, но это вроде бы не входит в мои планы… Переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь решить, что делать дальше. Дубы, буки, орешник, безымянная молодая поросль, и удивительное — аккуратное собрание нежно-желтых примул. Откуда они здесь? Надо попросить мистера Эндрюса… Ох, Агата, хватит. Сосредоточься. Что бы сделал отец, если бы шантажист назначил ему встречу? Отец застрелил бы Макса, не дав тому и рта раскрыть, после чего прикопал бы его в гималайском саду под горной сосной или казацким можжевельником и, насвистывая, пошел пить чай. Отец был… весьма радикален в некоторых вопросах и никогда не терзался, по крайней мере внешне: «Я так сделал, значит, в тот момент я счёл это лучшим вариантом». И все. Ни угрызений совести, ни сомнений… Но мне-то что делать? Какая глупая ситуация. В письме не было указано, куда конкретно идти… Или было?.. Я аккуратно ставлю на землю сумку, кладу тубус и лезу в карман платья — взяла на всякий случай письмо с собой. — Пришли все-таки. Медленно оборачиваюсь. Зачем-то судорожно пытаюсь запихнуть письмо обратно в карман. Макс выше Мэттью и меня, но ниже Доггера. Брюнет. Грязный коричневый свитер, брюки испачканы землёй на коленях. Не выглядит, как мошенник или шантажист. Держится прямо и мягко улыбается. Руки за спиной. Черты лица мягкие, завитки волос падают на лоб. Выглядит… романтично. — Здравствуйте. Где Доггер? Позади Макса будто что-то мелькает среди сплетения ветвей, но слишком быстро, не разглядеть. Вряд ли Доггер с его ростом может двигаться так бесшумно. Макс смотрит за спину, прослеживая мой взгляд, но, похоже, тоже ничего не видит. — Неужели вы все-таки его выгнали? У меня нет сил говорить, но я говорю: — Получается, что так. Я лучше заплачу. Вот. Тут Гейнсборо. Простите, у меня не было всей суммы. Она слишком… внушительная. Кажется, даже не слушает: — Вы так похожи на Агастуса. Прямо копия. Я поджимаю губы. Вот романтичный ублюдок. Ты, скорее всего, и довёл бедного отца до могилы, а теперь имеешь наглость меня с ним сравнивать. — Спасибо. Если это все, что вы хотели сказать, стоило просто позвонить по телефону. Макс ухмыляется. — И за что вы так с Чарли? Чем провинился? Почему-то улыбки в этот раз нет. У меня руки трясутся, я выдыхаю и заставляю их перестать. — Не ваше дело. Я принесла вам деньги, к чему душещипательные беседы? — Вы не выглядите взбалмошной дурой, Агата. Раздраженной — да. Испуганной — да. Но не взбалмошной. Отчего так? — Какое… Не успеваю среагировать, отпрянуть, Макс делает шаг-прыжок, сильная рука на моем запястье: острая боль, острый страх, тяжёлый вздох, тяжёлый мужской запах. Стоит за спиной, сжимает руку в захвате, почти выламывая из плечевого сустава. Висок холодит металл. С каждым разом дуло всё ближе и ближе, да? — Чарли! Ну ты же не бросишь женщину в беде? — Нет, только тебя. Голос раздается из-за спины. Макс разворачивается, поднимая меня, как дети фарфоровую куклу. Чувствую шершавость металла, хотя шершавости быть не должно. Доггер стоит с револьвером моего отца в руке. Доггер абсолютно спокоен. Смотрю на него. Доггер абсолютно спокоен. Я тоже буду спокойна. Я буду смотреть на Доггера и делать вид, что нарастающей боли в плече не существует. — Ты думал, я на это куплюсь? — А что, нет? — Доггер чуть приподнимает брови. — Ты же здесь. Значит, купился. Я только переживал, вдруг ты научился читать по губам. Но нет. Всё, как и прежде — ты единственный здесь, кто этого не освоил. Макс зло и коротко выдыхает. Выдох колеблет мои волосы. Слышу тиканье часов на шее. Вижу Доггера. Доггер абсолютно спокоен. Я не умею читать по губам, зачем Доггер так сказал? Зачем? Думай. — Мы сейчас прокатимся с леди Агатой, а потом я её отпущу. Да, леди Агата? А может, леди Агата захочет поехать со мной в Аргентину? Хотите? Я не знаю, что делать, я смотрю на Доггера. Доггер абсолютно спокоен. Но сквозь спокойствие проступает отвращение такой силы, что хочется отвести глаза. Нет. Тут есть кто-то еще. Тот, кто умеет читать по губам. Да? Кто? Инспектор Митчелл? Нет. Кто? — Рядом с Эйхманом кости греть собрался? Все так плохо? Скачки? Карты? Что? — Скачки. Немного проигрался. — Макс фиксирует меня согнутой рукой за горло. Чем сильнее он напрягается, тем тяжелее мне дышать. Когда говорит, чувствую, как подбородок касается волос… Если бы я надела каблуки, я бы… Значит… Так бы он убил гадалку, да? Задушил? И не надо никаких ножей. — Вот как? Немного? Так немного, что тебя грозятся пристукнуть, правильно я понимаю? — Не твоё дело. — Не волнуйся, Агата, все будет в порядке, ты попадёшь в свое любимое левое крыло. Левое крыло. Не понимаю. Что там в левом крыле… Или тут главное «левое»? У Макса в груди так громко бьётся сердце, мои часы так яростно тикают, Доггер так громко говорит — не могу сосредоточиться. Внимание замирает в точке на коже, в точке касания металла. Макс держит пистолет крепко, но все равно чувствую — дуло чуть елозит. Или нет. Не знаю. Правда не знаю. Плечо болит. Сейчас запаникую. Я смотрю на Доггера. Доггер абсолютно спокоен. — Не говори с ней! — С чего это вдруг? — Или я её пристрелю. — Дуло перестает дрожать. Доггер, зачем ты его злишь? Зачем? — Вот уж вряд ли. Потому что следом я сразу же пристрелю тебя, дорогой друг. — Какой ты смелый. — А ты уже в отчаянии? Сперва женщины, потом кто? Дети? Старики? — Доггер медлит, будто раздумывает, а потом улыбается так широко и зло, что получается совершенно другой Доггер. С этим Доггером мы незнакомы. — Нет, наверное, все же старики. У детей есть рогатки — опасно. — Заткнись, Чарли! — Отпусти её, бери картину, сумку и уматывай. — Отцовский револьвер указывает на оставленную мной сумку и тубус. — Что ты ему принесла, Агата? Того левого Гейнсборо? Доггер на что-то намекает. На что-то левое. Макс держит пистолет у правого виска. Что мне делать? Пытаюсь сглотнуть панику. Глаза слезятся. — Не говори с ней! Обмякаю и чуть сползаю. Боль в плече невыносима. Дышать почти нечем. Хриплю. Рука чуть смещается следом. Макс делает судорожный вдох. Это не твоё плечо, Агата, это не твоё тело, Агата. Пусть болит. Оно болит у белочки… Ванесса похожа на белочку... Что я несу. — А то что? Мы стоим тут, как два дурака. Можем стоять до вечера. Я не разрешу тебе никуда ехать с ней. Ты не отпустишь ее, пока я тебе не разрешу. Значит, могу говорить вообще все, что вздумается. — Ты как был самоуверенным сукиным сыном, так и остался. — Да, только вот мой «Почтмейстер» удался, а твоя «Харриба»… ох, дай вспомнить. Что-то даже и вспомнить нечего, все так позорно закончилось, да?.. Напомни. Макс всасывает в себя воздух. Дуло дрожит. Доггер бьет по больному. — Пошёл ты, Чарли! Тварина! Тебе свезло! Свезло! Рожей тебе свезло! Просто рожей свезло! Пистолет чуть отодвигается от виска. Доггер, перестань. Доггер, не надо! Доггер улыбается все омерзительнее. — А мне, знаешь, самое лучшее всегда выпадает, я даже перебирать могу. Амалию вот твою забраковал. Ты чего ее, кстати, не подобрал? Тебе и подержанные товары подойдут. Ты же у нас теперь тоже. Подержанный товар. Дуло пропадает. Оно рядом, но совсем отклонилось. Боже. Не надо. Я малодушно закрываю глаза. Доггер, не надо, пожалуйста, я не переживу. — Пошел на хер, паскуда! — Пошёл сам, Макс, это не меня попросили… — Доггер делает секундную паузу, — из Электрохауса! Лево! Выпрямляюсь, дергаюсь изо всех сил влево, рука поддается, что-то как взвизгивает, Макс орет прямо в ухо, заваливается вперед, вцепляется меня, я не могу удержаться, тоже начинаю падать. Тут же пальцы намертво вцепляются в предплечье, дергают вперед, отшвыривают. Открываю глаза. Стою все на той же полянке. Передо мной развалины. И больше никого. Смотрю в пустые окна. Замок упивается злобой. Полон ею под самую крышу. Позади возня. Вскрик. Хлюп. Удар. Оборачиваюсь. Колено Доггера у Макса на шее. Рука Доггера у Макса на плече. Между пальцами Доггера течет кровь. Оба в крови. Я делаю шаг, Доггер вскидывает голову и это снова какой-то другой Доггер. Резко мотает головой, откидывает упавшие на лицо волосы, на переносице остаётся кровавый развод. — Агата. — Видит меня и как смаргивает пелену. А я вообще не могу моргнуть, я все заламываю и заламываю руки. — Дома у телефона лежит бумажка с номером. Тебе надо позвонить по номеру и сказать: «Мы нашли лебедя, он сломал крыло. Нам нужна помощь». Поняла? Повтори. — «Мы нашли лебедя, он сломал крыло. Нам нужна помощь». Я смотрю на Макса. У него заплывает правый глаз. Он что-то шепчет, не могу расслышать. Но Доггер — щерится и нажимает на горло Макса еще сильнее. Он сломает ему кадык. — Агата. Бери сумку. И иди к машине. Уходи. Живо. Я снова делаю шаг. Толкаю что-то ногой. Смотрю вниз. Револьвер отца. Я поднимаю револьвер отца. Курок взведен. Смотрю на Макса. Я обещала себе его пристрелить. Он залез в мой дом. Трогал мои вещи. Он трогал меня. Он лежит как распятый. Доггер что-то говорит. Почти орет. Это подло. Это мелко. Это недостойно. Это не женственно. Это достойно всяческого осуждения. Я должна развернуться и уйти. Макс приоткрывает глаз. Второй открыть уже не получается. Смотрит на меня и усмехается краешком рта. Ободряюще. Мол, давай. Мол, рискни. Мол. Мол. Ласселсы плохие люди, они бьют лежачих. Барабан Дрейка просто так не стучит. — Агата, не смей! Агата! Агата! — Звук возвращается. Я перевожу глаза на Доггера. — Агата! Положи револьвер! — Я обещала его застрелить, — говорю спокойно, как Милли прошу приготовить ванну. Я же обещала. Я, получается, должна. Я же должна дому. Этому. Или тому? Я запуталась. Я обещала. — Смотри на меня! — Смотрю. Доггер красивый, но него приятно смотреть. Моргаю. — Ты сейчас положишь револьвер на траву и быстро поедешь звонить, как я сказал. — Нет. — Черт бы тебя подрал! — Доггер, кажется, злится. Макс, кажется, истекает кровью и хрипит. — Он бросил Сильвию, потому что у нее было только два мнения — ее и неправильное! Ты меня понимаешь?! — Сильвию? — Да, Сильвию! Молодец! Смотри на меня! Моргаю. Смотрю на него. — Ты так думаешь? — Я уверен. Агата, пожалуйста, не подводи меня. Мне нужна твоя помощь! Взаимодействуй. Примирись. Примирись. Я опускаю курок. Я кладу пистолет на траву. Я беру сумку и тубус. Я примиряюсь.***
Меня немного шатает, когда иду назад по дорожке. Тубус оттягивает влево, сумка вправо, в целом я должна держать равновесие, но отчего-то не выходит. Висок чешется, скребу его ногтями снова и снова. Грохнуло, бахнуло, мужской вскрик, я разворачиваюсь, бросаю тубус. Лес замолкает. Доггер. Зачем я его послушала? Зачем я его послушала. Надо было делать по-своему. По-своему. Делаю шаг, второй, крепкая рука хватает под локоть. Передергивает, оборачиваюсь. Монах Тук смотрит на меня с довольным прищуром. — Леди Агата, давайте поднимем сумочки, да назад пойдём, к машине, а? У мистера Тернера за плечом странная винтовка. Она обмотана грязными тряпками. Я смотрю на тряпки, на лес, на прищур мистера Тернера и вообще ничего не понимаю. — Это вы? Вы стреляли? — Как отказать-то хорошему человеку, а? — Что? Мистер Тернер крякает и подхватывает с тропинки сумку и тубус. — Так вы же… Вы же сказали, что были на линии Мажино, вы же… Как вы? А как? — Я захлебываюсь словами и не могу никак собрать их в фразу. Мне надо назад, но мистер Тернер неожиданно крепко берет меня под руку и почти тащит вперед по тропинке. — Так это я-то чуток там был, чуток здесь был! Я вам как-нибудь расскажу. Сидели мы, значит, со знакомцем моим в засаде. А тут раз, и олени. Да пойдемте, пойдемте потихоньку. Мистер-то Доггер мне ж кой-чего рассказал. Что вы, леди Агата, в затруднительном положении. Это он к нам приходил про бинокль спросить. А я ему и говорю, а как же ради милой дамы, да и не тряхнуть стариной? Я, правда, уже не такой прыткий да зоркий, но уж в плечо-то попаду! Чего не попасть! Ловко мистер Доггер с этим… электрохаусом придумал. Слово такое! Легко разобрать! Прям военная операция у нас получилась, да, леди Агата? — У мистера Тернер глаза от удовольствия горят. У меня так колотится сердце, что вдохнуть не могу. Муть внутри. А он все тащит и тащит вперед. Да. Правильно. Доггер сказал позвонить. Доггер умер? Оборачиваюсь. — И вы так хорошо все сделали, поняли, да, что влево надо отклониться? Молодец вы, смелая женщина, прямо как моя Мейбл! Голыми руками не возьмешь! Но если б не поняли, мистер Доггер сказал ему в голову стрелять. В голову-то оно попроще, но, видать, планы у мистера Доггера были, а? Как думаете? Если он сперва в плечо попросил. Я не спрашивал, чего лезть-то? Но, глядите, могу еще, оказывается! Я понимаю, что мистер Тернер довёл меня до машины, только когда вижу нервно барабанящего по капоту Мэттью. Едва увидев нас, он отбрасывает сигарету и рысцой бежит навстречу. — А вдруг это в Доггера стреляли? Мистер Тернер? Мистер Тернер только посмеивается в ответ: — Да что вы, леди Агата, такие либо сразу умирают, либо до старости живут. Счастливая звезда. Вы разве не видите над ним счастливую звезду? Откровенно говоря, я вижу, что мы с мистером Тернером оба немного того. Но на меня наваливается такая усталость, что я только и могу, что передвигать ноги. Надеюсь, он прав, и это кричал не Доггер. Может быть, все же… Я оборачиваясь на лес.***
— На тебе лица нет. — Мэттью смотрит на меня в зеркало заднего вида. Почти приехали. Быстрее, пожалуйста. Сжимаю кулаки. Отворачиваюсь к окну. Мистер Тернер сидит рядом с винтовкой между коленей. Он постукивает по цевью пальцами, будто мелодию отбивает. — Все прекрасно. — А поподробней? Это было похоже на голос Доггера? Мне надо было вернуться. Нельзя в самом конце проявлять такое малодушие. Нельзя. Мистер Тернер как будто слышит мои мысли: — А если бы что-то случилось, кто-то бы да выбежал из леса с револьвером, да, леди Агата? — Наверное, мистер Тернер. — Эй, я вообще-то задал вопрос. Куда Доггер тебя втянул, Агата? Какие ещё револьверы? Он мне говорил, что тебе просто надо с кем-то встретиться инкогнито. Откуда тут нарисовался муж твоей поварихи с "Ли-Энфилд", я вообще спрашивать боюсь. — Куда я втянула Доггера, Мэттью. Правильный вопрос — куда я его втянула. — Я просто раздавлена. Я должна позвонить. — Слушай, у меня был друг, эксперт по водорослям, и работал он во время войны на радиозаводе. — Водоросли? Какие, к черту, водоросли? — Как это возможно? Думаю, он чем-то засекреченным занимался. Мне кажется, Доггер откуда-то оттуда же… с радиозавода. — Зачем ты это рассказываешь, Мэттью?! — У меня горло пережимает, как невидимой рукой. Я снова чешу висок, я снова заставляю себя перестать это делать. — Чтобы ты была в курсе, с кем связалась. — Яростный взгляд в зеркало. Как будто Доггер своим существованием оскорбляет Мэттью лично. Зачем сейчас это устраивать?! Может, уже не оскорбляет?! — Оставь меня в покое. — Послушай, Агата… Винтовка оживает, вздергивается и упирается Мэттью в затылок. Я смотрю на мистера Тернера, раскрыв рот. — Леди Агата не хочет разговаривать, парень. — Вы что, обалдели все?! — Машина дергается, ее уводит вправо, у меня внутри обмирает. Вцепляюсь в собственные колени. — Перестаньте немедленно оба! Мистер Тернер, уберите винтовку! Немедленно! Мне надо позвонить по телефону! Я не могу умереть прямо сейчас! — Простите, леди Агата. — Мистер Тернер недовольно поскрипывает, но винтовку ставит на место, между коленей. Мэттью сейчас просто разрыдается. Или это я сейчас разрыдаюсь, не могу понять. Мне тяжело дышать. — Мейбл ее зовут. Боже, мистер Тернер назвал винтовку в честь миссис Тернер? Это так странно. Но так мило. Я отворачиваюсь. Я закрываю глаза. Дуло холодит висок, но около виска нет дула. Мне так нехорошо. Как же мне нехорошо.***
Я позвонила. Я так бежала к телефону, что упала на лестнице, разбила колени и свезла кожу от локтя до запястья. Мужской голос в трубке был нисколько не удивлён и предельно вежлив, даже заботливо поинтересовался, не поранил ли лебедь кого-нибудь клювом. Я что-то проблеяла, голос уверенно сказал, что в таком случае поторопит врачей. Каких врачей? Если лебедь — это Макс… Без разницы. Пришлось чуть ли не силой заставить Мэттью отвезти домой мистера Тернера. Я так нестерпимо хотела остаться одной: на одного мне смотреть противно, а другой слишком устал, чтобы даже выйти из машины. Неужели мистер Тернер в свои годы залез на дерево? Сколько он там просидел? Не верится. Мистер Тернер — грузный мужчина. Лебеди. После всего сажусь в кресло в холле, дом приветливо поскрипывает поперечными балками пола. Собаки возятся у ног, пытаясь отнять друг у дружки свернутую жгутом тряпку. Я смотрю. Смотрю даже, когда смотреть становится не на что. Ванесса находит меня примерно через час и отшатывается. Вряд ли испугалась Гризеля на коленях. Что-то с лицом. Что? — Леди Агата, вы оцарапали висок. — Ничего страшного. — Вы не хотите прилечь? — Нет, я жду мистера Доггера. Ванесса очень аккуратно подходит, гладит ладонями фартук. Смотрю на нее и думаю о том, как же я устала. — Он уехал леди Агата. — Он уехал понарошку. — Леди Агата, вы меня пугаете. Господи, ну сколько можно в самом деле. Я просто сижу. С чего вдруг прислуга беспокоится каждый раз, когда не печатаю в маниакальном помрачнении часами напролет? Может, тогда мне плохо, может, тогда стоит пугаться — хозяйка едва-едва справляется с реальностью? А не когда хозяйка просто сидит в чертовом кресле и думает, а не пристрелил ли Макс Доггера? Конечно, нет! Куда там! — А ты не бойся, Ванесса, я вполне в себе. Просто не хочу тебе ничего рассказывать. — Можно мне с вами немножко посидеть? Или так нельзя? Так. Спокойно. Ванесса всегда отличалась большой… большим… пониманием. Она просто пытается скрасить мне ожидание из лучших побуждений. Это совершенно не повод орать на Ванессу. Ванесса скромная и добрая. Спокойно. — Конечно, если тебе хочется. — Спасибо за Ирму. Она хорошая девушка. — Удивительно, осталась только Милли обозвать добренькой и окажусь почти что в цветнике. Даже жаль, что я не мужчина. — Я ничего не сделала. — Ну как же. Вы её наняли. Не побоялись… осуждения. — Если ты так считаешь, хорошо, спасибо. Ванессе неловко. Я снова хочу почесать висок, но удерживаю руку. Хватит, Агата. Все кончилось около двух часов, забудь, теперь произошедшее у развалин — воспоминание. Ванесса нервничает, постарайся проявить тактичность и поддержать ее хоть немного. А то еще начнет рыдать. — Как ты думаешь, Ванесса, а не вернуть ли в холл диваны? К нам в последнее время приходит довольно много визитеров. Я опасаюсь, что они затрут белые кресла. — Прекрасная идея, леди Агата! Скажите какие, и мы всё организуем. Я немножко застала, помню, как оно все стояло, было очень хорошо. — Она как-то резко сникает и снова говорит очень осторожно: — А… раму, где была женщина эта, мистер Эндрюс снял… Вы картину реставрировать собрались? — Нет. Повесим туда портрет отца. Я хочу смотреть на него, а не на леди Луизу. — Медлю, но потом все же решаюсь: — У меня такое чувство, что она постоянно меня осуждает. — Ой, вас тоже? Я думала, я одна такая. Как вылупится, аж дрожь пробирает. А сэр, он такой… ну как бы… А мистер Доггер правда приедет? — Да, если его не застрелили. — Ой, леди Агата, страсти какие. — Я хочу подождать его одна. Спасибо, Ванесса. Я сижу до часа ночи. В час подъездная дорожка освещается фарами, я вскакиваю, свет вливается в дом, вырисовывает на полу тени. Сейчас приедет инспектор Митчелл и скажет: мистер Доггер убит, Макс сбежал, а я арестована. Глаголы и имена собственные можно тасовать как угодно, но правильным будет только один расклад. Входят сразу человек пять или шесть. И Доггер! Не могу разобрать сколько, вскакиваю с кресла, сцепляя руки в замок. Доггер останавливается, как спотыкается. Все смотрят на меня. Шестеро мужчин в костюмах, в чёрных все как один, только Доггер в кроваво-сером. — Графиня Агата Харвуд, пострадавшая сторона. Все синхронно кивают. Я киваю. Молчание. — Мы пройдем в кабинет, леди Харвуд, разрешите? То есть перед чужаками Доггер сама галантность. Ну и ладно. Ну и прекрасно. К черту галантность. Пусть хоть руками при мне ест. — Конечно. С вами все в порядке, мистер Доггер? — Да, спасибо, леди Харвуд. — Он кивает и увлекает толпу мужчин за собой в левое крыло. Один из них слишком пристально на меня смотрит и улыбается. У него шрам на нижней губе, поэтому получается скорее ухмылка, но он очень старается выглядеть приветливо. Я просто смотрю в ответ сквозь тупую ноющую боль в глазах. Они уже скрываются в пассаже, когда слышу яростно-шипящее Доггера: — Даже не думай, Бенджамин, а не то я и тебе что-нибудь прострелю.***
Я медленно, но верно печатаю. Сцена получается в высшей степени слезливой, с такой струной внутренней истерики, что я сама от себя в лёгком шоке. Но, наверное, женской аудитории понравится. Или нет. В любом случае нужно дописать, а потом уже решать, оставлять этот сопливый эпизод воссоединения Холмски с бывшей женой, или сжечь в каминном огне. На часах пять утра. Наверное, стоит прогуляться с собаками. Вчера уделила им слишком мало времени. Но меня так шатает… И ещё непонятно, мужчины разъедутся или им надо готовить комнаты. Стоит мне встать, как в комнату входит Доггер — решительно и без стука. — Почему ты не спишь? — И вам здравствуйте, мистер Доггер. Замирает, мягко прикрывает дверь и смотрит на дверную ручку очень долго — успеваю выйти в центр библиотеки и переглянуться с Минервой. — Мне очень жаль, Агата. Я надеялся, до пистолета у твоей головы дело не дойдёт. — Покатая линия плеч. — Прости. Я рассчитывал, что Макс… Извини. Я не думал, что он так изменился. — Не ври. Ты знал. Иначе не спрашивал бы о моем росте. И не звал мистера Тернера. — Рисковал ли Доггер мной? Возможно, но я так не чувствую. В его действиях прослеживается безжалостность и расчет. Огорчает ли это меня? Скорее, наоборот. Я не буду осуждать безжалостность и расчёт, когда человек на моей стороне. На самом деле есть два Доггера — один проигрывает в настольных играх, а второй готов на всё, чтобы не поиграть. Наверное, иногда они встречаются. Но в любом случае обоих я уважаю. Доггер беспомощно разводит руками. Ждет скандала? Вот уж нет. Теперь ты так просто от меня не отделаешься, дорогуша. — Я правда... Агата, я поэтому больше и не хочу… — Перестань. Это жизненный опыт. Включу в рукопись. — На самом деле мне так тяжело дышать, что с трудом выталкиваю фразы сбивчивым полушепотом. — Его забрали. — Наконец смотрит на меня. Он доволен. Он наслаждается успехом. В эту секунду по крайней мере. Киваю. — Я боялась, что он тебя застрелил. — Нет, это я прострелил ему ногу. — Зачем? — Чтобы прыть унять. Начинаю хохотать и не могу остановиться. Есть сардонический смех? Это он. Болят ребра, за ребрами, у меня трясутся руки и хрипами пережимает горло, я пытаюсь остановиться, но не могу, не могу. Доггер сгребает меня, впечатывает в себя, так крепко обнимает за плечи, что становится еще больнее. Пытаюсь взять себя в руки, но вместо этого беру в руки тёплую ткань его рубашки. — Все в порядке. Не пытайся успокоиться. Оно само кончится. Всё хорошо, Агата. Он немного покачивается, покачивая и меня, как метроном. Поглаживает по спине. Пальцами по позвоночнику. Вверх-вниз, вверх-вниз. — Я тебя испугал. Прости. Это я виноват. Все хорошо. Я постараюсь тебя больше не пугать. Давай, ты расскажешь, где ты прячешь тут виски. Я выпью, а ты понюхаешь. И пойдем спать. — Какой ты на самом деле, Доггер? — Заглядываю в его глаза. — Довольно занудный. — Как экклезиастические списки? — Нет, ещё занудней. — О, боже, я этого не вынесу.
