The favo(u)rite flower

— Людвиг, ты сошёл с ума! — воскликнул Франция и получил очередной сильный пинок тяжёлым армейским сапогом. Франсиск вскрикнул. На этот раз удар пришёлся по ноге и сам по себе он бы не был столь болезненным, но с учётом того, что это был уже не первый день, проведённый Францией в этой тёмной затхлой камере и далеко не первый синяк, оставленный Германией... Тело не болело только в тех местах, в которых больше не чувствовалось. Франсиску казалось, что это уже всё, конец — и на этот раз по-настоящему. В прошлый раз ему так казалось несколько лет назад Германия смог оккупировать половину его территории и назначил подконтрольное правительство на другой, а сам Франсиск был вынужден в слезах и полном унижении бежать к Артуру и жить у того несколько месяцев — пока не начали бомбить и Англию. Тогда Франсиск решил попробовать примкнуть к сопротивлению и бороться бок о бок со своими партизанами. По крайней мере, тогда у него ещё были его колонии, подпольщики и что немаловажно — он сам. Никто не знал, какую роль играет физическая сохранность персонификации в выживании во время войны страны как государства — но Франсиск долго надеялся, что не последнюю, пока сам не попал в плен с отрядом своих партизан. Партизан, разумеется, довольно быстро убили и попытались то же самое сделать с самим Франсиском. Это у них, конечно, не получилось и история про неубиваемого военнопленного дошла до высшего руководства — после чего для "эффективного устранения угрозы" в лагерь был отправлен сам Людвиг. Германия, однако, убивать Франсиска не спешил и ежедневно мучил того пытками и побоями. Франция так и не смог понять, было ли это искренним желанием побольше его помучить перед смертью или же все-таки нежеланием убивать его в сочетании со страхом неподчинения собственному руководству — но ему было очевидно, что даже если верен второй вариант, то рано или поздно Людвигу уже прикажут так, что тот не сможет отказаться. — Заткнись! Ты понятия не имеешь через что я ежедневно прохожу! — заорал Германия и замахнулся для нового удара. Франция испуганно сжался и рефлекторно дернулся в противоположную от немецкой руки сторону, сжимая зубы и думая: "это не ты, а из-за тебя весь мир проходит через ад!" Однако, Германия не успел ударить. Со стороны улицы начали раздаваться выстрелы, грохот и человеческие крики. Людвиг сжал кулаки и побежал выяснять, что происходит, предварительно закрыв дверь камеры на засов. Франсиск попробовал просунуть руку между прутьями, чтобы дотянуться — такой механизм можно было открыть без ключа — но понял, что руки всё равно не пролезают. Разочарованно выдохнув, Франция встал на цыпочки и потянулся к окну — в надежде хотя бы услышать что-то. К сожалению, долго в таком положении он простоять не мог — многочисленные травмы давали о себе знать. В один момент в глазах потемнело, а тело резко повело назад — последним, что он запомнил перед отключкой, был холодный пол тюремной камеры и... доносящийся откуда-то далеко с улицы очень знакомый громкий раздражающий ликующий смех. *** — Эй, ну очнись же ты! Герой спас тебя не для того, чтобы ты потом сразу умер! — раздался громкий раздражающий голос, а затем последовали шлепки по щекам и брызги воды в лицо. Франция распахнул глаза и уставился на своего спасителя. — Америка? — удивительно спросил он. — Где это мы? Что случилось? — Ну, если говорить о главном, то я при помощи своего великолепного плана героически спас твою задницу из немецкого плена, — Альфред самодовольно сверкнул своей фирменной улыбочкой. — Мы в штабе союзных сил, территория контролируется нашими войсками. Ты был в отключке несколько часов, но за это время мой самолёт успел переправить нас куда надо! Франсиск улыбнулся. В обычной ситуации его бы уже три раза стошнило от бахвальства Америки, но сейчас... Чëрт возьми, он был благодарен. К тому же, слегка раздражающий смех — ничто в сравнении с насилием и тюрьмой. Более того, после пережитого он даже рад был слышать всё, что соединяло его с прежней жизнью. Ну, какое-то время, по крайней мере. Франция осмотрелся вокруг. Помещение было похоже на большую военную переносную палатку — и, вероятно, ей и являлось. На удивление в ней почти не было людей — кроме Альфреда там присутствовал ещё только Артур, сидящий рядом, и парочка каких-то помощников, разбирающих сумку с консервами в дальнем углу. — Да, эту палатку выделили специально для наших переговоров и проживания, — словно прочитав мысли озирающегося Франсиска сказал Англия. — Но Россия и Китай заняты на другом фронте, поэтому их в ближайшее время не будет. Да и тебе всё равно надо прийти в чувство прежде чем проводить собрания. Не думаю, что мы начнём раньше следующей недели, так что можешь отдыхать. В принципе, тебе это не в новинку... — Эй? Намекаешь, что я мало сделал в этой войне? — возмутился Франсиск. — Вообще-то это меня там пытали... — Не намекаю, а констатирую. И вот именно что тебя там пытали и продолжили бы пытать, если бы мы тебя не спасли, — закатил глаза Артур. — Мы бы с тобой давно уже проиграли, если бы на их стороне не было бы точно такого же жалкого слабака! Америка сначала начал чуть-чуть давиться смехом, пряча улыбку в ладонь, но затем всё же одëрнул Англию. — Эй, нам сейчас любые союзники не помешают! Не устраивай конфликт на ровном месте! Тем более, что ты и сам... — Альфред замялся. — ЧТО Я САМ? Я сам участвовал в войне с первого её дня, не отсиживаясь два года в нейтралитете за океаном? Я сам пережил год бомбёжек по всей своей территории? Может быть, ты это хотел сказать, а? — взорвался Англия. — Да ты даже Францию в чувство привести не мог, пока я тебе не показал, как это делается! Он очнулся только благодаря моим пощёчинам! — Я думаю, это рефлекс, — усмехнулся Франсиск. — Мой организм привык, что опасно лежать в отключке, когда ты пытаешься меня ударить! — Артур, я не хотел... Черт, я просто пытался объяснить тебе, почему сейчас не лучшее время ругаться с Франсиском... — мямлил и оправдывался Альфред, внезапно начав шипеть от боли и стараясь незаметно прижимать руки к груди. — Ой, кажется, на фронте всё не так хорошо идёт, как планировалось! На его груди снова адски болела кожа. К сожалению, Альфред по-прежнему не знал, что это означает. Их конфликты с Англией были настолько частой вещью, что боль была практически перманентной и вполне походила на описанную Франсиском тупую постоянную боль, которая остаётся на всю жизнь после утраты соулмейта. А моменты кратких перемирий и налаживания отношений с Англией в основном приходились на войны, где им приходилось быть союзниками — и Америке было сложно заметить, что метка перестала болеть, потому что от войны обычно болели следы по всему телу. Так и сейчас — Альфред попросту воспринял эту боль за очередную военную травму и обеспокоился потерями армии. Удивительным же было только то, что на этот раз Англия подумал так же — даже несмотря на то, что он (хоть и не в полной мере правильно) догадывался о сущности этой злополучной метки. А дело было в том, что начав сражаться по одну сторону баррикад в этой войне, они с Америкой были вынуждены регулярно помогать друг другу и (ввиду того, что во многом сходились взглядами) ссорились гораздо реже, чем в предыдущие полтораста лет. И, как следствие, метка у обоих практически не ощущалась — впервые на протяжении столь долгого времени. А уж в сочетании с множеством военных хлопот... Англия и впрямь периодически даже забывал о её существовании. — Чëрт побери, мне тоже не очень хорошо! Надо узнать, что там за атака и какие потери! Если это затронуло нас обоих, это должно быть серьёзное поражение! — обеспокоенно пробормотал Артур. — Так, я сейчас мигом к радистам, узнаю у них последние сводки! А ты пока присмотри за Франсиском, пока он не очухается! — Эй, почему ты... я не сиделка! — Если мы с ним вдвоём здесь останемся, то снова произойдет конфликтная ситуация, которых ты так хотел избежать, — ухмыльнулся Артур. — Хм. Ну... эх, ну ладно, наверное, ты прав. Ладно, иди! — со скрипом согласился Альфред. Англия слабо улыбнулся и довольно быстро вылетел из палатки. Франция проводил его довольно печальным взглядом с изрядной долей стыда и следом посмотрел на Америку. Стыд и печаль только кратно усилились. Франсиск отвёл глаза в сторону. — Что? — выпытывающим голосом спросил Альфред, заметив по выражению лица Франции что что-то явно не так. — Ты что-то знаешь об этой атаке, не так ли? Услышал там в плену у Германии, да? И не хочешь нас расстраивать? — Ох, Альфред... — вздохнул Франсиск. — Скажи мне! Мы обязаны знать, как союзники! Иначе мы никак не сможем это исправить! — лицо Альфреда исказилось ужасом. — Боже, только не говори, что Людвиг создал атомную бомбу раньше нас! — Нет, нет! Ни в коем случае! — Франсиск уже даже сам испугался. — Альфред, господи, угомони свою неуëмную фантазию. Там ничего такого нет, поверь! — А что есть? — с нажимом спросил Америка. — Расскажи всё, что знаешь! Мы и так из-за тебя тонну дополнительной работы делаем, вызволяя тебя из передряг! Не создавай нам лишних, пожалуйста! Франсиск натянул одеяло до подбородка и усиленно пытался избежать напряжённого, любопытного и даже немного злого взгляда Альфреда. — Прости меня, Америка! Я не должен был так поступать с вами! Вы меня буквально из лап смерти спасли... и тогда, в начале войны, Англия позволил у него укрыться... Я не должен был! — Франсиск говорил искренне и его голос немного дрожал так, как будто он был готов даже расплакаться. — Эй, эй, успокойся! Что ты сделал? Ты что-то рассказал Людвигу? — Америка улыбнулся. — Не беспокойся, я правда не думаю, что у тебя была какая-то свежая информация! Тебя задержали довольно давно и... — Merde! Да я вообще не о войне говорю! — не выдержал Франция. Лицо Америки приобрело озадаченный, но заметно более расслабленный вид. — Тогда тем более ничего страшного! — уверенно сказал Альфред. Франция протянул руку к груди Америки и прикоснулся там, где должна была находиться метка. Альфред вздрогнул. — Эй, пожалуйста, только не говори мне что ты влюблён в меня! — испуганно проверещал тот. — Потому что я определённо точно нет! Франсиск рассмеялся в ответ на такую детскую реакцию Альфреда. — Не хотел бы я оказаться на месте кого-нибудь, кто безответно в тебя влюблён. Ты просто антоним деликатности, — с ухмылкой сказал Франсиск и продолжил уже серьёзным грустным тоном. — И нет, я в тебя не влюблён. Но, к сожалению, в твоей личной жизни я ещё как поучаствовал. Не самым лучшим образом, как можешь догадаться. Америка вопросительно взглянул на Францию. — Эта роза на твоём теле... — продолжил Франсиск, указывая пальцем на грудь Альфреда. — Мне нужно кое-что тебе рассказать... *** Англия, вернувшись в палатку с радостными новостями, что никаких потерь зарегистрировано не было, застал перед глазами жуткую картину: разъярëнного Альфреда с безумным взглядом и покрасневшим лицом, восседающего на Франсиске — у которого в свою очередь появилось множество новых синяков и ссадин. — Вы... Что тут происходит, черт побери?! Альфред? Это ты так пытался доказать, что лучше бы всё равно было по-твоему? — Англия начинал злиться. — Я очень хорошо понимаю, как иногда хочется ему врезать, но он же только что из комы! А если он назад окочурится? Ты представляешь сколько проблем мог нам создать? Ты бестолковый... Альфред ощутил, как его кожа на заветной метке снова полыхнула огнём — но только теперь впервые он понимал, что эта боль значит. На глазах навернулись слëзы. Находиться в палатке с каждой секундой было всё более нестерпимо стыдно. Альфред тихо прорычал в ухо в Франсиску: "не смей ему сейчас ничего говорить, понял?" и вылетел пулей из палатки по направлению американского лагеря. Англия недоуменно и вопросительно посмотрел на Францию. — Не спрашивай, — развёл руками тот. *** Америка попросил у своих военных себе отдельную маленькую палатку на несколько часов, закрылся в ней и плакал как ребёнок, обнимая какой-то огромный рюкзак из грубой ткани, под завязку набитый военным снаряжением. Обеспокоенные состоянием страны военные несколько раз осмелились заглянуть вовнутрь, но были обруганы и выставлены вон с заверениями, что ничего из ряда вон в государственных масштабах не случилось и Альфреду просто тяжело от того, что идёт война — и ему просто нужна маленькая психологическая разгрузка. В голове Альфреда крутилось упоминание Франсиска о том, что татуировки становятся или появляются чёрными если соулмейт умирает или отрекается от своей второй половинки. Отрекается. "Но я не хотел отрекаться от него! Я просто хотел свободы... Меньше всего на свете я хотел, чтобы это выглядело как... " — Альфред тревожно подыскивал в своих мыслях подходящее слово, — "...как война?" Он поглаживал слегка ноющую от боли метку сквозь форменную куртку и всхлипывал. "Черт, неужели это никак не исправить теперь? Мы теперь будем столетиями находиться рядом друг с другом и при этом будем постоянно испытывать боль и быть всё равно что умершими друг для друга?" — отчаянно думал Америка. — "Да уж, Франция подобрал месть что надо!" Кулаки снова сжались. Альфред от отчаяния нанёс несколько ударов по рюкзаку и тут же случайно попал по чему-то стальному и твёрдому и заскулил от боли. Он отпихнул рюкзак в сторону, испугавшись, что в очередном порыве ярости может случайно задеть оружие или какие-то другие боеприпасы, если они вдруг там случайно лежат. Америка безумно хотел оторвать Франции голову и играть ей в футбол всем лагерем. Подумать только, как выверенно и чётко он подстраивал их с Англией конфликты так, чтобы они закончились максимально плохо... Как филигранно вводил его в заблуждение полуправдой про соулмейтов... Как... интересно, что он параллельно говорил Артуру? Альфред даже не хочет это представлять — из соображений безопасности дальнейшего военного союзничества. Конечно, Америка вспоминает свою революцию и понимает, что от своей независимости он бы ни за что не отказался — даже если бы сейчас мог вернуться на машине времени в прошлое. Но... он наверное мог бы сделать это по-другому? Если бы они хотя бы успели поговорить о своих истинных чувствах до того, как наставили друг на друга пушки... Если бы знали правду про эти чертовы метки с самого начала... Америка рыдает и предаётся воспоминаниям несколько часов подряд. Он абсолютно выбит из колеи. Он обдумывает все свои двести лет жизни с особой тщательностью — с такой, с какой никогда ещё не думал. В конце концов Альфред приходит к выводу, что, вероятно, другого пути не было. Что если бы он признался Артуру в любви такого рода, будучи ещё колонией — то встретил бы не меньше удивления, шока и непонимания, чем если бы он это сделал в любой момент после независимости. Что каким образом бы он не попросил независимости и свободы, Англия бы вряд ли предоставил бы ему их без большой ссоры, разрыва связей и войны — в конце концов, он даже пытался с ним об этом говорить. Ну и наконец, что даже если бы Франция был порядочным, они бы не могли бы узнать и обсудить всю правду о метках до войны — как минимум потому, что метка Альфреда появилась сразу после и отчасти даже вследствие. Стиснув зубы и вытерев от слез глаза, Америка решает (так же как и Англия в своё время) мужественно и стойко принять, что такой исход событий был неизбежен, а эти злополучные метки не несут ничего хорошего.