The favo(u)rite flower

Альфред с болью смотрел вслед Артуру, который уходил один с поля боя, который только что проиграл ему, Америке, войну за независимость. Последнее, что Альфред запомнил — это форма Англии, грязная от падения в грязь на колени; лицо, мокрое от слез и дождя и взгляд изумрудных глаз, полный отчаяния, злости и страдания. Состояние Англии было хотя бы объективно оправданным — его предали; у него не получилось даже войной отстоять то, что ему было дорого; в конце концов, физически для страны поражение в битвах тоже ощущалось неприятно. Вряд ли бы кто-то стал винить его за слезы и разбитое состояние. Америка же никак не мог понять, почему он сам чувствовал такое же сильное отчаяние. Он ведь добился своего? Более того, он выиграл свою первую в жизни войну, верно? Он должен сейчас ликовать и радоваться, празднуя свою независимость и победу — разве нет? Так почему же он чувствует себя так, как будто от него кусок оторвали? Почему он... — Ай! Больно! — вскрикнул Америка и сам чуть не упал в грязь от неожиданного укола боли, похожего на ожог. Его грудная клетка разрывалась от неистовой боли — такой, как будто ему выжигали что-то на коже. Альфред еле слышно заплакал, чем довольно сильно встревожил своё войско — особенно тех, кто был осведомлён о его сущности. Америка начал отшучиваться сквозь слезы, но это сеяло ещё больше паники. — Боже, каким же невероятным лузером я буду, если умру в первый же день своей независимости! — попытался пошутить он, но быстро заткнулся, увидев паникующие лица соратников. Его спешно отвели в палатку к врачу, у которого впрочем совершенно не было ничего толкового — даже для обычных людей лекарств оставалось немного, а уж вариантов помочь стране, страдающей ещё и непонятно из-за чего… Шансов явно было немного. — Альфред, дорогой, снимите пожалуйста, форму и ложитесь вот сюда. Я сейчас посмотрю, что у вас болит, — скомандовал доктор, обеспокоенным голосом. — Конечно, учитывая вашу… кхм… уникальность, боюсь, мне будет непросто найти какое-то решение проблемы. Впрочем, другого выхода всё равно нет. Америка испуганно сделал всё, что ему сказали и замер в ожидании вердикта. — Это шутка такая что-ли? — нахмурился доктор, уставившись на грудь взволнованной страны, когда Альфред снял одежду. — Мне, конечно, говорили, что наша страна ещё подросток, в виду того, что ещё только борется за свою независимость, но черт побери! Если вы и решили набить татуировку, не стоит делать из этого розыгрыш, пугая своих граждан до полусмерти. В конце концов, мы сражались за тебя! Америка недоумевая привстал на локтях так, чтобы увидеть собственную грудную клетку. Там не было ничего, кроме угольно-черной розы, как будто бы выжженной на коже. И ощущалась она тоже так, как будто её только что выжгли на его теле чем-то острым и раскаленным. Альфред в очередной раз скривился от боли. — Никаких шуток! Вы просто не представляете, как эта штука болит! — пожаловался Альфред и заскулил. — И вообще, я её себе не набивал. Она сама появилась во время битвы. Я не удивлюсь, если тут замешана английская чёрная магия. На этих словах он почувствовал, как будто по рисунку прошел разряд тока. Альфред болезненно дёрнулся. — Чёрная магия? — доктор усмехнулся. — Вы просто не знаете Англию, мистер! — заверил Америка. Альфред снова вспомнил образ раздавленного плачущего Артура и в груди заболело уже не физически, а эмоционально. Он был искренне доволен тем, что стал независимым, но перспектива теперь провести всю свою жизнь без Артура выглядела невыносимой и разрывающей душу на куски. Нет, даже не без Артура, а будучи вынужденным видеть его постоянно на собраниях и чувствовать, как тот смотрит на Альфреда с ненавистью и раздражением, как на чужого. Или же с болью и обидой, которую никогда не сможет простить. Или… Все варианты были настолько отвратительны, что Америка был даже отчасти рад, что у него смертельно болит это треклятое тату — потому что это хоть как-то отвлекало от душевных страданий. И был законный повод разрыдаться в голос, не выглядя при этом слабаком перед своими гражданами и солдатами. *** спустя несколько лет — Ну как, обживаешься тут потихоньку? Вообще, как тебе быть независимым? Нравится? — поинтересовался Франсиск у Альфреда, разгуливая по зданию Белого дома. Со времени окончания войны за независимость прошло несколько лет и Франция приехал к Америке с международным визитом — впервые как к самостоятельной стране. Альфред улыбнулся — вполне искренне, но с легкой ноткой грусти. — Ну вообще в целом да, конечно! Столько интересных занятий, столько возможностей, столько новых знакомых — и среди стран, и среди людей… — перечислял Альфред. — Ты как будто хочешь сказать «но»? — влез Франсиск. — Ты сам знаешь, — отстранённо пробормотал Альфред. — Ничего, это тоже переживу. В конце концов, если он не принял мою независимость, значит, он никогда меня по-настоящему не любил. Ни как друга, ни как… Злополучная метка на груди снова зажглась болезненным огнём. Лицо Альфреда на секунду исказилось, как при нервном тике. И он искренне недоумевал, что происходит. Франция притворился, что ничего не заметил. — Ну и правильно. Ты обязательно справишься, Америка! Я в тебя верю, — приободрил Франсиск. — Франция, я уже не маленькая глупая колония, — Альфред закатил глаза. — Я хожу на собрания, я в курсе международных отношений… и я хорошо понимаю, что ты хотел не мне помочь, а навредить Англии. — Ого. Ты и правда вырос, — присвистнул Франсиск. — Так, и что? Винишь меня за это? — Нет. Это ваши разборки. В любом случае, ты мне помог, какой бы ни была твоя мотивация. Я благодарен тебе за это, — Альфред улыбнулся. — Ого, ты слишком быстро осваиваешь суть дружбы у стран, — ухмыльнулся Франсиск. — Дружить против кого-то? — Альфред ухмыльнулся. — Это не такой уж и сложный принцип. Лучше расскажи, как выглядит любовь между странами. Кажется, в этом ты разбираешься лучше! Франция поперхнулся. — Боже, и куда делся тот невинный краснеющий мальчик? — иронично всплеснул руками Франсиск. — Ладно, что ты хочешь об этом узнать? — Как страны вообще строят между собой отношения, если в любой момент наши правители могут объявить войну или принять еще какое-нибудь политическое решение, полностью разрушающее эти отношения? — задумчиво спросил Америка. — И как вы ходите на собрания столетиями и спокойно миритесь с наличием там ваших бывших партнеров? Вот ты как решаешь эту проблему? Ни за что не поверю, что у тебя не было романа ни с кем из наших. — Альфред, я никогда по-настоящему не любил другую страну. Спал, флиртовал — сколько угодно, но искренне любил только людей. Но это больно уже по другим причинам, — Франция покачал головой. — Да, знаю. Когда я был маленьким, я пытался подружиться с человеком, но он так быстро умер… Англия меня потом очень долго успокаивал, — рассказал Америка и снова загрустил, вспомнив об Артуре. — Черт, Англия. Тогда мне казалось, что он будет рядом вечность. Альфред прижал руки к груди в месте, где метка всё ещё давала о себе знать и погладил её сквозь одежду. Он тут же вспомнил, о чем по-настоящему хотел спросить Франсиска. — Помнишь, ты однажды задавал мне вопрос про цветы, изображённые на теле? Можешь рассказать о них подробнее? — настойчиво спросил Америка. — Ох. Почему тебе вообще это так долго не даёт покоя? — обеспокоенно удивился Франсиск. Неужели случилось то, чего он так не хотел? — Давай так — я расскажу тебе, почему меня это интересует, но сначала ты мне расскажешь всю эту историю полностью! Франсиску ничего не оставалось, кроме как поведать Альфреду легенду о соулмейтах в том виде, в каком она была ему известна — включая и свой собственный печальный опыт. Однако, он намеренно упустил всё, что касалось роз на теле Англии. — Англия убил твоего соулмейта, — нервно повторил Америка, постукивая пальцами по поверхности. — И теперь ты его за это ненавидишь. — Английские войска. Но в общих чертах примерно так, да. — И всё это реально существует? — всё ещё удивленно спросил Альфред. — Ну, я тебе рассказал свою историю. Тебе решать, верить в неё или нет, — невозмутимо пожал плечами Франсиск. В голове у Альфреда крутились шестерёнки в попытке переварить всю полученную только что информацию. — А можешь показать свою метку? — в лоб спросил Америка. — Да без проблем. В конце концов, не каждый день меня просят раздеться юные очаровательные страны, — шутливо-кокетливо сказал Франсиск, усмехнулся и начал расстегивать пуговицы на рубашке. — Эй, если ты ещё и трахнуть меня хочешь, чтобы насолить Англии, то я на это не поведусь! — возмущенно сказал Америка. — Не волнуйся так, это всего лишь лёгкий флирт, — ухмыльнулся Франция. — Ох, ну и ханжу воспитал Англия. Себе под стать. — Он не так часто приезжал ко мне, чтобы сказать, что он меня воспитывал, — смутился Америка. — И я всегда просто хотел с ним дружить и общаться. Франсиск прочистил горло кашлем и закончил расстегивать рубашку, продемонстрировав Альфреду рисунок в виде элегантного чёрного ириса на своём теле. Америка прикоснулся к нему и тут же резко отдëрнул руку. — Чëрт, я не спросил. Можно прикасаться? — ещё больше смутившись, спросил Альфред. — Можно. Можно и не только там, если правильно попросишь, — Франсиск снова усмехнулся. — Перестань! Я ничего такого не имел в виду, — пробормотал Америка и продолжил, тыкая в татуировку. — Она часто болит? — Периодически. Но спустя несколько лет после её смерти — не так интенсивно, — поделился Франсиск. — Всё в порядке, я давно уже привык к этому. Кстати, когда она была жива, метка периодически реагировала на её состояние или на конфликты между нами. Это тоже было весьма болезненно. Но лучше так, чем эта приглушенная тупая боль навечно… — А у Англии есть соулмейт? — внезапно спросил Америка. — Вообще у стран они часто бывают? Франсиск сначала хотел уйти от ответа, но потом понял, что уже рассказал слишком много всего, чтобы давать задний ход. — Есть. Только она умерла двести лет назад. Королева Елизавета I, если тебе это о чём-то говорит, — пробормотал Франсиск. Альфред кивнул, с заметной грустью и разочарованием в глазах. Разумеется, Франция так и не узнал точно про личность соулмейта Англии— но точно не собирался преждевременно раскрывать перед Америкой все карты. По крайней мере, пока не выяснит у того всю интересующую его информацию. — Альфред, а почему тебя так заинтересовала эта история с татуировками? Неужели у тебя все-таки появилась такая? — спросил Франсиск с любопытством и беспокойством в голосе. — Слушай… ну там странно, — замялся Альфред. — Да, у меня на теле появилась странная татуировка, но это было после одного из решающих сражений в моей войне за независимость и она ощущалась очень болезненно... Честно говоря, я даже не уверен, что это та самая метка... Не думаю, что ощущение того, что у тебя появилась родственная душа должно вызывать желание грохнуться в обморок от боли! Франсиск был настолько в шоке, что смотрел не на Америку, а как будто бы сквозь него отрешенным взглядом. Уже догадываясь, что это всё означает, он спросил Альфреда о том, что за цветок на нём появился. — Хм... это имеет значение? Ну, там была небольшая чёрная роза. Чёрт, ты правда думаешь, что это правда может быть знак того, что я чья-то родственная душа? — воскликнул Альфред.— Честно говоря, я сначала думал, что это какое-то проклятие, которое в отместку наслал на меня Англия. Хотя, если бы ЭТА метка была бы от него, я… — Она не от него. Соулмейт Англии умер много лет назад, — резко отрезал Франсиск. — И не хочу тебя расстраивать, но твой тоже. Чёрный цвет метки и боль в ней ничего хорошего не означают. Как правило, татуировки темнеют или появляются черными в случаях, когда соулмейт отрекается от своей половинки или если он уже мертв. Вероятно, он тоже был человеком, как и у нас. Мир несправедлив, mon cher. «Мир несправедлив» — мысленно повторил Франсиск уже себе. Ему было хорошо известно, что метки чернеют не только от смерти второй половинки, но и когда соулмейты расстаются или один отрекается от другого. И тот факт, что метка у Альфреда так разболелась во время решающей победы в войне за независимость, что его — бессмертную страну — пришлось тащить в лазарет… А так же тот факт, что у него там роза… И их такую тесную связь в прошлом. Франсиск разозленно думал о том, что Англии слишком сильно повезло в этой лотерее даже несмотря на то, что Америка все-таки пошёл на него войной. В конце концов, они бессмертны и в теории могут однажды помириться даже несмотря на… А вот его Жанну не вернёт уже никто. Франсиск успокаивал себя мыслями о том, что это просто совпадение. В конце концов, Альфред как-то слишком поздно получил метку. Ведь они с Артуром знакомы уже двести лет и это должно было случиться в… «… в день рождения или же в день совершеннолетия, если партнёр старше…» — мысленно пробормотал Франсиск. — «Черт, ну конечно! Артур ведь старше Альфреда, а обретение независимости у стран фактически равно первому шагу во взрослую жизнь у людей…» Лицо Альфреда было очень поникшим. Несмотря на то, что он узнал о соулмейтах только сегодня (а так же несмотря на то, что он находился сейчас в состоянии войны с Англией) — какая-то очень большая и увесистая часть его сердца ныла насчёт того, что его родственной душой по всей видимости был не Артур. Даже тот факт, что его предполагаемый соулмейт уже умер, не печалил его так сильно как это. Америка никогда не умел излишне хорошо анализировать ситуацию — а Франция только усугублял ситуацию, намеренно вводя юную страну в заблуждение. — Интересно, кто это был... Может быть, это кто-то из отцов-основателей? Но никто из них не пострадал четвертого числа... Черт, это нечестно, почему вы хотя бы были знакомы со своими соулмейтами, а я - нет? — Альфред сокрушался, мысленно договаривая в этот ряд фразу "Это нечестно, почему мой соулмейт какой-то мертвый человек, которого я даже не знаю, а не Англия?" и тут же отгоняя её прочь. — О, ну может быть это кто-то из колонистов, умерших в самом начале войны за независимость? Если родственная душа умерла не задолго до появления татуировки, то вполне понятно, почему тебе было так больно, — пожал плечами Франсиск, даже не пытаясь развенчать ошибочные догадки Альфреда, а только подливая масла в огонь. — Получается, твоего соулмейта тоже убили британские солдаты. Тогда мы с тобой братья по несчастью, получаемся. И у нашего несчастья есть имя. А также противный акцент и ужасная причёска. Альфред внутренне не согласился с такой оценкой внешности Артура, но молчал — не желая быть поднятым на смех Франсиском. Версия про колониста, убитого английскими войсками ему тоже не понравилась — во-первых, это еще сильнее ухудшило бы их отношения с Англией, а во-вторых, даже Альфред мог считать в этих словах Франции его собственные обиды и проекции. После этого разговора Америка вспоминал о существовании соулмейтов как явления только когда метка раздражала его своей болью. Впрочем, он не придавал этому большого значения — Франсиск достаточно ясно пояснил, что татуировка от мёртвой родственной души неизбежно периодически болит. К сожалению, Франция достаточно запутал карты, чтобы у Америки и мысли не возникло соотнести по времени боль в татуировке и их конфликты с Англией, которых было так много, что розы практически перманентно болезненно царапали кожу обоим. Тем временем, Артур — в отличие от Альфреда — в конце концов смог сложить два и два в происходящем (и даже примирился с существованием соулмейтов) но по-прежнему был уверен, что у Америки нет и никогда не было никаких татуировок. Из чего закономерно сделал вывод, что его одиночная татуировка и её чёрный цвет символизирует именно безответную любовь. А отсутствие татуировок у Америки — некоторую предопределенность того, что тот рано или поздно неизбежно бы его оставил в одиночестве. Всё это заставляло его ещё больше ненавидеть и эту треклятую татуировку, и боль, которую она вызывала — и самого Америку, с которым было невыносимо сложно общаться после объявления им независимости и тяжёлой долгой войны.