Анандамид

Тонкие солнечные лучи старательно будили рассвет: сумеречное одеяло сползало с горизонта, лениво прорисовывая пушистой кисточкой голубизну поднебесья. Городской туман Магикса осторожно поглаживал пыльно-розовые стены академии фей, ненавязчиво стучался в окна, просил открыть глаза и полной грудью втянуть глубокий аромат сонной свежести. Блум шагала торопливо, почти суматошно, постоянно смахивая надоевшую челку с пышных ресниц. Длинные рыжие локоны обрамляли изящные плечи, тяжелыми путами, точно языки пещерного пламени, ложились на гладкую кожу. На ней было воздушное платье цвета водяной лилии, такой же божественной и непорочный, как и первородное пламя в грудной клетке. В коридоре оказалось немного прохладно, отчего череда мурашек пролетела по позвоночнику, противным пощипыванием растекаясь вдоль нервных окончаний. Солнечные лучи поблескивали сквозь панорамные окна, вальсировали меж отполированных стен, позволяя школьному коридору застыть в немом, юном молчании. И нет в этом безмолвии ни единого звука, ни шороха, ни отголоска тающего эха. Но вот, спустя жалкое мгновение, с конца укромного лабиринта преподавательского крыла донесся чей-то настойчивый топот, и Блум от неожиданности замерла, точно вор, пойманный с поличным. Девушка схватила прохладный воздух сухими губами, стремительно разворачиваясь и ловко скрываясь в соседнем коридоре, чудом избежав конфузной встречи с извечно сварливой Гризельдой. Огненная остановилась напротив незамысловатой двери с золотистой табличкой «305» по середине, и, разгладив складки легкого платья, осторожно постучала. Первые несколько секунд тишины она ощущала изощренный стук собственного сердца, ползущего где-то меж ребер, а затем, когда дверь открылась невесомым скрипом, в нос неожиданно ударил пряный аромат имбирного печенья. – Профессор Палладиум, можно? Блум поймала на себе удивленный взгляд профессора, цепляя карие глаза почти мимолетно, пока резко перескакивала порог его квартирки, впопыхах захлопывая за собой дверь. Лишь бы никто не увидел, ведь тогда преподавателя, пожалуй, тотчас выпрут из школы даже без особых разбирательств и учета всех его прошлых заслуг. Палладиум с позором вылетит из академии, если хоть одна душа заметит молоденькую студентку, проскальзывающую к нему в личные комнаты (не только ведьмы умеют пускать грязные слухи). Эльф, не скроешь, обескураженный и слегка взволнованный внезапным появлением Хранителя огненной силы, тревожно оправил галстук и, в очередной раз убедившись в идеальности внешнего вида салатового жилета, прокашлялся в кулак. – Я могу вам чем-то помочь, Блум? До сознания вопрос долетел далеко не сразу: фея обвела заинтересованным взглядом уютную гостиную и смущенно прикусила губу. Неповторимый аромат корицы, слегка пряный, кружил ей голову, а требующий завтрака желудок и вовсе заставлял сжаться. Она глубоко вдохнула, заметив, что воздух здесь пропитался не только волшебным ароматом выпечки, но и каким-то особенным, комфортными колдовством, немедля отгоняющим тревогу и необъяснимый мандраж. Пользуясь этой чуть затянувшейся паузой, она пробежалась глазами по широкому бежевому дивану, доверху забитому пуховыми подушками, а затем перевела взгляд на прозрачный стеклянный столик, опирающийся на ножку из соснового дерева. В следующий миг фея поддалась захватывающей внимание коллекции минералов и драгоценных камней, отражающих замысловатыми искрами нежные лучи рассветной прохлады. – Я прошу прощения за такое внезапное вторжение, профессор Палладиум, – слабый румянец блестел на щеках, и девушка отвела глаза. – Я сегодня возвращаюсь в Гардению и, поскольку меня не пускают в палату к Флоре, я хотела бы попросить вас передать ей подарок. Блум тоскливо приподняла уголки губ, протянув лазурную коробочку, обвязанной белоснежной лентой и украшенной бантиком на верхушке. Палладиум продолжил изумленно смотреть на ученицу, стараясь сдержать слабую улыбку в ответ (насколько сильно эта компашка дорожит друг другом?). Он принял коробочку из рук девушки с особой осторожностью, и поставил ее на комод, обещая передать в ближайшее время. – Вы надолго возвращаетесь в родной город? – шлейф неловкости теперь играл новыми красками и, дабы не стоять каменными статуями, мужчина предложил Блум присесть, вежливо уточнив завтракала ли она и по наитию порекомендовав успокаивающий зеленый чай с лепестками ромашки. – На пару дней. Мисс Фарагонда предложила мне немного передохнуть после… – слегка запнулась принцесса, вновь ощущая себя проблемой мирового уровня и виновницей абсолютного большинства неудач своих близких. – После всего, что случилось. Фея скупо сжала губы, поглаживая тыльную сторону ладони подушечкой большого пальца. От чая огненная не отказалась, и вскоре расположилась на мягком диване, где, приобняв подушку, разглядывала украшенные сухоцветами стены, особые сборы целительных трав и какие-то яркие, цветастые микстуры на деревянных полках. В одной из которых, кстати говоря, узнала зелье, способствующее кратковременному улучшению памяти, которое они с Текной готовили на практикуме около недели назад. М-да, настоящее логово природного эльфа: по-домашнему теплое и уютное. Палладиум ушёл на кухню, заполняя стеснительное напряжение грохотом столовых приборов и писком нагретого чайника. Блум ощутила себя не в своей тарелке одновременно с этим продолжая чувствовать невероятное спокойствие. Смешено и очень противоречиво. Наконец взгляд васильковых глаз упал на заурядную книжку истории естественного волшебства, прочитанную ровно наполовину. Странная закладка, больше напоминающая фотографию, торчала из-за пожелтевших страниц. Белоснежная рамка фотокарточки не давала увидеть фото целиком, и Блум несмело наклонилась, дабы разглядеть его получше. Кажется, правильные девочки, примерные принцессы и отважные защитницы не рассматривают чужие фотографии, но рыжую словно запредельно потянуло к фоторамке, отчего она осторожно взяла книгу в руки и замерла, ошеломленная до кончиков завитых волос. На фотографии красовалась Флора. Именно та отзывчивая и скромная участница клуба Винкс, обожающая цветы и уроки зельеварения профессора Палладиума, а ещё именно та самая Флора, которая весь последний год встречается с Гелией. Глаза округлялись все больше с каждой секундой, Блум поднялась на ноги, почти подскочила, оставляя никому больше не нужную книженцию на диване. Пальцы чуть дрожали. Перед ней действительно одна из ее лучших подруг, а само фото, кажется, было сделало в местной оранжерее, когда девушка пересаживала криптосканцию, и пыталась увернуться от крепких корней строптивого растения. Палладиум, едва слышно напевающий какую-то жизнерадостную мелодию себе под нос, зашёл в гостиную, но заметив краем глаза огненную девушку с фотографией в руках, застыл как примороженный. – Профессор? – она повернулась на него с непониманием, но что ещё хуже – с неодобрением. И эльф испуганно сглотнул, метаясь взглядом то на рыжую фею, то на фотокарточку в ее ладони. – Блум, я… Хотелось сказать, что он не виновен, что он может все объяснить, в это же мгновение хотелось закричать о неправильности ситуации и каменеющем от страха сердце. Он и не думал, что секреты вскрываются так же быстро, как вскипает любопытство у феи. В любом случае, сейчас он потеряно молчал, словно его застали за чем-то действительно грязным, чем-то порочащим или... больным. Но Палладиум ведь не болен, он просто привязан. Мужчина всем своим существом желал кроткой девушке только счастья, и он с уверенностью (пусть и с неприкрытым разочарованием) готов был заявить, что в текущую своим чередом личную жизнь феи вмешиваться никогда бы не стал. Эльф ни за что бы не вступил в соревновательный поединок со специалистом, лишь потому что заранее знал, что бой заведомо ложный, позорно проигранный. Лишь потому, что находился на грани отчаяния в своей глупой, дурацкой привязанности к лучшей ученице потока, которая стала чем-то большим в закрытом, усердно оцепленном для других сердце. Профессору нельзя испытывать то, что испытывал он к своей студентке, к, по сути, несовершеннолетней, маленькой девочке. Но что он мог поделать, если этот перекачивающий густую кровь орган замирал и устраивал воздушную катастрофу, стоило таинственным изумрудам взглянуть на него. – Она знает? Голос Блум гулким скрежетом ударил по ушам, заставляя поморщиться, выползти из кокона невзаимной влюбленности и посмотреть рыжей прямо в глаза. Признаться честно, этот взгляд дался ему очень непросто. Потому что эльф потратил на эту школу, на единственную и самую известную академию волшебства последние двести лет, безвылазно изучая гримуары и практикуясь в своей преподавательской уверенности, чтобы теперь стать таким ущербным и раздавленным. Что теперь? Его выгонят за прямое нарушение самого главного пункта академического устава? Пристыженный собственной неосмотрительностью, он оставил кружку на том же столике, где недавно лежала злополучная книга, и раздосадовано покачал головой. Вновь поднял опустошённый взгляд на огненную и поджал губы, не зная, куда деть руки. Более никчемным он никогда себя не чувствовал. – Нет. Она не знает, – произнес грубее, чем ожидал. Захотелось зажмуриться и вдруг понять, что это просто дурацкий сон. Где-то на периферии его сознания Блум вложила фотографию обратно в книгу и вернула ту на столик. – Я бы не хотел, чтобы она знала об этом, Блум. – В какой-то момент мелодичный голос перешёл на хриплый полушепот, словно она застала его за мастурбацией на фото собственной студентки. Он не смог разглядеть, как Блум расплывчато кивнула и обратно села на диван, смотря не на него, а куда-то прямо. А в груди рыжей от этого вдруг почему-то расцвело неистовое облегчение – хоть кто-то еще в этой школе связан по рукам и ногам оковами безответной, запретной любви. Так же, как и она. Это даже трогательно. При других обстоятельствах девушка бы предложила ему выпить чего-нибудь покрепче и поговорить по душам, но фея, загнанная в сказочные рамки, лишь меланхоличным взглядом жгла одну точку, обхватывая чашку чая двумя руками и делая мелкий глоток за глотком. Напиток жёг небо. Однако...Вкусно. – Давно? – задала она вопрос скорее самой себе, безуспешно теряясь в ощущениях. Огонь в груди резко колыхнулся. Палладиум тяжело вздохнул и сел рядом с ней, выдерживая расстояние правильно, по-джентльменски. И молча, судорожно сглатывая, начал копаться внутри в попытках найти ответ. А давно ли? Почти слышно вопрос пролетел в обеих головах, но для каждого значил что-то свое. Давно ли она не может нормально дышать, давно ли он радуется, когда фея природы рисует сердечки на полях, пусть и не для него? Давно ли она вылавливает аромат терпкого парфюма в мягких простынях, давно ли он ловит ягодные нотки спрея для тела в шумных коридорах, когда Флора проходит мимо, давно ли мечтает поглазеть с ней на звезды и возможно, хоть на секунду дотронуться до бархатной кожи губами. Яркий румянец залил его побледневшее лицо, и Палладиум позволил волосам свалиться на глаза. Затем неясно кивнул, согласный с любым вердиктом огненной феи. Пусть она будет судьей, пусть сама вершит это правосудие. Даже если Блум сейчас же психанет, наорет на него за развратность и грязь, хлопнет дверью, красноречиво обещая «устроить ему веселую жизнь», даже если она нажалуется Фарагонде, предоставив железные факты, и он вылетит из школы, точно подзаборная псина, о своих розовых мечтах с этой цветочной девушкой никогда не откажется. И даже добавьте его во все черные списки Волшебного Измерения, профессор все ровно будет мечтать испечь с ней приторно-сладкие пирожные. Ванильно? Быть может, зато честно и по-особому правильно. Но... Блум молчала и ее молчание утомительно добивало. Давай же! Сделай уже что-нибудь! Кричи, скинь парочку книг на пол, начни отстаивать честь своей подруги, причем занятой и влюбленной. Девушка прикусила губу. – Блум. Она посмотрела на него озадаченно, но на дне голубых глаз тлело небывалое спокойствие, от которого Палладиуму почему-то легче не становилось. Он сидел на взводе, боясь и пальцем пошевелить, дабы не спровоцировать ее на что-то необдуманное и горячее. Но Блум лишь степенно оставила чашку на столе, покусывая губу, а затем подняла небесные глаза, смотря слишком пронзительно – точно. – Я не буду осуждать вас, профессор. И не буду говорить, что это неправильно, – она буквально кожей ощутила его потрясение, а затем как опасливо он разжал сведенные мышцы живота. – Я знаю, что вы никогда бы не причинили Флоре вреда, и я также знаю, что каждый имеет право на чувства. Мелькнувшая радость в карих глаз готова была залить ослепляющим светом добрую половину школы. Блум незаметно улыбнулась и кивнула. – Спасибо, Блум. Спасибо… – в порыве за одобрение и некую поддержку он даже захотел обнять ее, однако быстро одернул себя, лишь поправляя строгий жилет. – Мне очень жаль за все, что случилось на Эраклионе. Блум вздрогнула, стоило подсознанию при упоминании лицемерного бала снова выкинуть картинку разорванного плеча лучшей подруги. Фея отвела взгляд, понурив голову. Неужели сложно было об этом не упоминать? – Ты не виновата, Блум. Обстоятельства иногда играют против нашей воли, – ободряюще пролепетал профессор, обведя заметно погрустневшую девушку сочувственным взглядом. – Вы можете думать обо мне, что угодно, но я рада, что помолвка не состоялась, – от собственной честности ком стремительно поднялся по пищеводу, выбив остатки кислорода из глотки. Блум поежилась и, несмотря на дерзкую, по-бунтарски пафосную фразу, все же пугливо посмотрела на эльфа. А тот в свою очередь, вновь смерил ее изумленным взглядом. Со вздохом, фея до каждой депрессивной клеточки своего тела прочувствовала эту потребность пояснить: – Понимаете, здесь, в Алфее, почти каждая девушка живет принципом, что ей нужен прекрасный принц, который, несмотря ни на что будет рядом, но я…Понимаете, мне этого не хочется, мне не нужна чья-либо защита. Кроме того, Скай в целом не тот, кто мне нужен. Не тот, с кем я хотела бы разделить свою жизнь и уж тем более пойти на замужество. Почему-то внутри стало легче, свободнее даже. Неописуемо воздушно трепетало сердце, а наличие хоть какой-то «подушки безопасности» отрадно, по-родному гладило ребра. Она узнала о его самом страшном, тяжело оберегаемом секрете и постаралась поддержать, ни в коем случае не осудить влюблённого эльфа. И поэтому... Быть может надеялась на ответное понимание? Да и в конце концов, почему она должна омрачать такое светлое, доброе чувство какими-то предрассудками? Тем более, что может говорить она, до ревущего грохота тянущаяся к отвратительному демону? Что может запрещать этому великодушному и заботливому профессору? Правильно, совершенно ничего. Зато теперь, не осудив и даже не становясь укоризненной, девушка на маленькую толику была уверена, что Палладиум поймет ее. Да, конечно, у нее никогда не повернется язык сказать о связи с Валтором, но тем не менее, признаться в отсутствии любви к Скаю она смогла настойчиво и пылко. – Что ж, в таком случае я могу вас только поздравить. Все разрешилось с лучшей стороны и, будем надеяться, что последствия будут минимизированы. Блум бодро кивнула, и счастливая улыбка от его слов вмиг расползлась по губам. Девушка поднялась на ноги, придерживая ткань летящего платья. – Профессор, пусть это останется между нами? – смущенно спросила она, наблюдая как он поднялся следом и замер напротив нее. – Оставим все это только между нами, – как бы намекая на фотографию, он наклонил голову вбок, позволяя густым волосам упасть на плечо. Блум в последний раз улыбнулась ему и, наконец, направилась к выходу. Но в последний момент, уже схватившись за ручку двери, обернулась, посмотрев в карие глаза с неподдельной искренностью: – Хочу, чтобы вы знали: я не осуждаю ваш выбор и никогда не буду ему препятствовать. Доброго дня, профессор. – Как и я, Блум.

***

Это был до одури банальный порыв сбежать от реальности. Покидать Алфею в моменте абгорресценции и разъедающей кости тоски оказалось подозрительно просто: обошлось практически без минутных сожалений. Только вот тяжёлые взгляды Винкс слишком страдальчески сверлили ей спину, отчего пришлось пообещать, что кратковременный отдых – событие отнюдь недолгое и ее не будет всего-то пару дней, за которые Флора окончательно придет в норму, а Стелла переживет дежурный всплеск новостных таблоидов родной планеты. «Действующая принцесса Солярии опозорила Королевство». «О дворцовых переворотах, разъяренных блондинках и испорченном празднике – астрологический вестник». «Король Радиус рассмотрит обращение Совета Светил о запрете на въезд для новоиспеченных ведьм – Винкс». Безоговорочно по-скотски ощущала себя Блум, будучи виновницей парадоксального заблуждения и всеобщего дебилизма. Но ещё более херово она себя чувствовала, когда осознавала, что ничего не сможет изменить, ведь ее мнение, в сущности, имеет место только в клубе Винкс. Как это вообще, блять, случилось? Они все сошли с ума или им стерли память? Иначе как эти пустоголовые диванные критики выкинули из головы спасение Магикса от Армии Тьмы и, чего греха таить, грандиозную победу над Лордом Даркаром? Эти презренные по своему сознанию люди забили и на нападки Трикс, и даже про Валтора не перебросились ни словечком, а тут, без юридических фактов (суда и следствия) обвинили их, самых храбрых и героических фей, без малого, в измене Волшебному Измерению. И чего теперь от нее будут ждать? Что Блум обязана сделать, дабы доказать свое милосердие, непричастность и невиновность? Неужели они действительно полагают, что она побежит воспламенять всякого, на кого пальцем ткнет народ, Совет или директриса? Или, быть может, они считают, что она, сломя голову, полетит приносить извинения Эраклионскому принцу? Ага, сию же секунду. Удивительно, но даже от в какой-то степени исполняющей роль родителя для всей команды, Фарагонды, ныне воротило – и особенно остро в тот момент, когда старушка причитала об использовании черной приворотной магии на Скае и внеочередной теории заговора Валтора, что неизбежно приведет к погибели всего света, если его не отправить на Омегу ближайшим рейсом. Пусть и приведет, но уже как-то… плевать? Все ровно информации о магическом потенциале демона нет, да и Энчантикс ей не получить, так к чему волноваться? И может совершенно правильно Валтор в ту ночь расставил между ними приоритеты, ведь именно то ощущение пустоты, мгновенно образовавшееся в области сердца, стало первостепенным генератором сил, где меркантильный похуизм вел принцессу по забору выживаемости, раскачивая итак шаткую нервную систему на ребристых штакетниках. Действительно, к чему тратить нервные клетки на болтовню таблоидов, фей и даже директрисы, если результат не то, чтобы минимальный – отрицательный? Однако, нельзя утверждать, что Блум было совсем все ровно. Одна единственная мысль все же доставляла ей изрядную порцию беспокойства... Она не верила в причастность демона к этому окутанному проклятой тайной балу, но... ведь она сама в сердцах долбилась в его подсознание и умоляла помочь. Только вот если он действительно оказался личной феей-крестной рыжеволосой, вина Блум в травме Флоры вмиг очевидно подтверждалась. Блум подавила вымотанный смешок. Как там? Ненависть – первобытный признак страсти? А что вы скажите по поводу ненависти к себе? Вот и Блум выразительно выдержит паузу. В который раз позволит ногтям впиться в нежную кожу, оставив лунки кровоподтеков, разрешит острой боли пронзить сухие ладошки. Забавно, защитница Измерения и Хранительница самой чистой силы прибегла чуть ли не к сделке с дьяволом, дабы угодить собственным эгоистичным желаниям. И как только дракон после всего этого не сплюнул ее, будто комок слизи, застрявшей в ротоглотке, куда-нибудь на Обсидиан. Вспомнив об этой прострации, девушка инстинктивно съежилась: колкий разряд очертил притихшие клетки. Она не могла представить всю историю Валтора, но внутри нечто подсказывало, что «детство» у демона было незавидным. Между делом, Лейла по-прежнему молчала, кроме того, принцесса Морфикса до сих пор не ответила ни на одно из последних двадцати голосовых и сорока письменных сообщений. Признаться, паниковать рыжеволосая уже немного устала, хоть пренебрегать этой тряской было довольно непросто. Только вот тело не железное, оно не выковано из известной своей прочностью стали Домино, оно хрупкое, худощавое, оно банально не справляется с очередными паническими атаками. Ему, этому юному организму, отнюдь не хватает сил на ежедневную стрессовую рвоту и отвратительный сон, сбитый либо бессонницей, либо до потери сознания пугающими кошмарами. Поэтому в какой-то момент девушка сдалась: ее руки скатились вдоль тела, и даже живородящее пламя не было способно поднять их. Эта едкость и бесконечный наплыв проблем вылились, просто нашли отдушину в напускном равнодушии, где отчаянно хочется притвориться гипсовой статуей. Ведь они пустые, а значит ничего не ощущают. Им не больно. К черту.

***

Что чувствуют люди, возвращаясь домой? Наверное, многим свойственна радость, умиротворение, чувство безопасности, некая оживленность и обязательно искрящиеся счастьем глаза, ведь какими бы побитыми мы не возвращались, родители всегда принимали нас, согревали, наливали горячий чай и слушали. Обо всём: хорошем, плохом – неважно, главное, чтобы без обсуждений, без презрительных шиков, без боязни быть непонятой, непринятой, осужденной. По крайней мере, так было идеально и так всегда было у Блум. С момента поступления в академию фей, огненная казалось себе до одури необыкновенной, той самой сказочной героиней, избранной, одаренной, но при этом, фея все ещё оценивала себя банальным, незамысловатым человеком: мягким, отзывчивым, морально устойчивым. Теперь же, идя вдоль грязной, пыльной дороги, она едва ли слышала внутри себя тот фитилёк человечности, те остатки наивный девчонки, живущей мифами о единорогах и принцах. Сегодня детские мечты оказались плотно прижаты черствыми обязательствами, возникшими с новым, как раньше казалось, самым потрясающим статусом – феи (чудом выжившей наследницы великого королевства). Сложно было отследить, когда рыжую впервые поглотила тревога от понимания, что она навеки загнана в рамки неуправляемого сосуда. Но одно теперь Блум уяснила предельно точно: она – пристанище маны. Она – дом дракона, она его оболочка. Она есть дракон. Вы спросите: и где же тут повод расстраиваться? Только вот вряд ли кому-то придет в голову, что за колоссальной мощью стоит ответственность. Страшное, уродливое бремя. Вряд ли промелькнет мысль, что за огнем Дракона она больше не видит себя. Ту, изначальную, маленькую, набивающую руку на своих же ошибках, не ту, о которой все мечтают, о ком грезят как об оружии. 19:30. Должно быть родители уже дома, наверняка приготовили вкусный ужин и теперь сидят у телевизора, обсуждая успехи любимой дочурки. Майк, скорее всего, предложит достать детские фотографии Блум, чтобы в очередной раз убедиться, как она выросла. Как стала самостоятельной, той, на которую уповают не только они, но и ещё несколько миллиардов существ. Спустя десять минут Ванесса пустит чистую слезу и наберет очередное долго идущее сообщение: «Родная, как ты там?». Блум замешкалась у двери, пытаясь натянуть маску счастья хотя бы для родителей. Для тех, кто вложился в нее, кто отпустил, кто позволил ей стать той, кем она была признана. Девушка занесла кулак, ловя странный секундный ступор. В голове завопил сумбурный бред: последние 48 часов, летящие как в фильме ужасов перед глазами, в конце концов заставили небесные радужки налиться слезами. «…не ругайтесь. Это я… во всем виновата…я не справилась», – фея чуть слышно шмыгнула носом и, втерев горячие слезы в обветренные щеки, закусила губу. Набрала в грудь воздуха. Порыв обжёг изнутри. Холодно. Постучала. Подавлено пробормотала никому не нужные извинения, вновь утирая влажные ресницы, и вовремя натянула радостную улыбку прежде, чем дверь распахнулась. – Сюрприз! – голос не дрожал, а укрытые от всего мира слезы терпеливо ожидали, скапливаясь внутри (к лучшему). Обескураженная Ванесса только и успела открыть рот, как эмоции на ее лице преодолели всю палитру, перебегая от шока к безудержной радости, в отличии от Майка, который в прямом смысле слова вылетел на порог собственного дома и заключил дочь в настолько крепкие объятия, что позвоночник девушки невольно затрещал по швам. – Милая!!! – наконец Ванесса присоединилась к супругу, покрывая запутавшиеся космы дикого огня мягкими поцелуями. На душе в одночасье стало тепло, и огонек, отгоняя тоску, пусть на минуту, но радостно завихрился. Семья зашла внутрь, все ещё обнимаясь, пока девушка не сбросила привычно высокие каблуки, с удовольствием заменив их розовыми, мохнатыми тапочками. – Милая, но как ты здесь? Разве в Алфеи наступили каникулы? – голос матери не вызывал агрессию, но Блум все же недовольно поджала губы, проходя в гостиную. Знакомо горел камин: древесина трещала в завораживающем выплеске, от которого струилось такое заклинательное родство и близость, что мурашки крупными точками пробежали по коже. – Директриса Фарагонда дала мне пару дней отдыха, – без энтузиазма оповестила девушка, не укрыв от матери расстроенный взгляд. Женское сердце, а особенно материнское не обманешь, и Ванесса тотчас подметила, что что-то явно пошло не по плану. Она вежливо предложила отваренные на пару овощи и запеченную курицу, но Блум отказалась, морщась от упоминания еды. В последнее время с приемами пищи у девушки совсем не ладилось, поэтому вместо ужина она выбрала большую кружку какао, обязательно приправленную горкой взбитых сливок. Не успела фея скрыться на кухне, как тишину комнаты прорезал телефонный звонок, и Майку пришлось отвлечься от беседы, дабы ответить. По заметно поникшему взгляду, Блум поняла, что отца экстренно вызвали на работу – на городской площади горел обувной магазинчик, а на дежурстве сегодня почему-то не хватало людей. Времени на долгие извинения не было, да и Блум они, в сущности, нужны не были. Девушка ободряюще приобняла отца, мило взъерошив его волосы и, как когда-то далеко в детстве, попросила пообещать, что он будет более чем осторожен. Ванесса в свою очередь проводила мужа поцелуем и, закрыв за мужчиной дверь, вернулась к разговору с дочерью. Прошло около двадцати минут, а Блум все ещё не расплакалась, поражаясь собственной выдержке. На самом деле, факт иллюзорного спокойствия и отстраненности довольно удивительный, учитывая особенности характера и давление обстоятельств. –…Он просто сказал, что женится на ней при всем дворе и гостях, при камерах, транслирующих всю эту помпезную речь на все Измерение…а я… Я не стала выяснять отношения, просто не захотела, не дало мне что-то внутри устраивать... разборки. Ведь он сделал свой выбор, и... Видимо тот танец был просто окончательной точкой в наших отношениях, – Блум подцепила ложечкой воздушные сливки и отправила сладость в рот, безэмоционально пожав плечами. Уже отошла и почти не больно. – Но постой, если это тот самый Скай, что спас тебя от колдовства Даркара, то должна быть веская причина, чтобы он поступил именно так, – Ванесса подбирала слова мягко и кропотливо, лишь бы не задеть своего ребенка и не передавить в самых хрупких местах. – Быть может, но как говорят на Земле: «Сердцу не прикажешь», – рыжеволосая отложила ложку на стол и сделала крупный глоток шоколадного напитка. – По крайней мере моему. – О чем ты, милая? – озадаченно спросила брюнетка, пытаясь сопоставить сказанные факты, но почему-то пазл все никак не складывался воедино. Если Скай ей больше не интересен, то почему она так разбита? Блум и раньше плакала из-за этого мальчика: по нескольку месяцев ждала звонка или крохотного сообщения, доводила себя практически до истощения переживаниями из-за отсутствия встреч, однако сейчас в этом опустошённом, усталом голосе было что-то еще – совсем иное. Необычное ощущение: будто на дне небесных глаз все ещё горело нечто, но уже более могущественное, сильное и взрослое. Как будто более осознанное. – Не каждая девушка должна любить принца, ведь так? – Блум отвела глаза, будто запрещая матери копаться в закоулках своей души. Ванесса с минуту молчала, а затем подложила дочери под нос тарелку с бутербродом: – Когда мужчина может сделать тебя по-настоящему счастливой, он и есть твой принц. Блум вновь резко взглянула на мать: – А если тот, кто может сделать тебя счастливой, настоящее чудовище? – Ты как никто должна понимать, что красота находится внутри. Может, чудовище и не прекрасный принц, но это вовсе не значит, что оно не достойно любви. Может быть есть в нем что-то такое, чего ты не замечала ранее…Так почему, Блум, почему красавица влюбляется в чудовище? Блум закрыла глаза, делая очередной глоток подстывшего какао. Вздохнула и посмотрела на женщину немигающим взглядом: –…Потому что оно единственное сильнее ее. И она влюбляется за его обаяние и образованность, его знание искусства и его противоречивое сердце. Это тяжело и сложно, но от этого притяжения только усиливается. Это такое чувство, которое знаешь и не знаешь одновременно. – И оно уже давно не относится к Скаю? Кивок. «…на самом деле монстрами являются те, кто совсем на них не похож. Легко прикрываться уродством других, дабы спрятать собственные грехи»

***

Это помешательство. Это гребаное наваждение. Темнота ее комнаты окутывала слишком волнительной истомой, и он чувствовал себя настоящим змеем-искусителем, вьющимся вокруг полыхающего огнива. Ему страстно хотелось провести влажную дорожку, оставить след на непокорной стихии, присвоить себе хотя бы искру великой силы. Вместе с тем хотелось ее, такую милосердную и правильную, такую способную, такую нужную. Фея будто не для этого мира, она не заслуживала крови, она не создана для сражений и битв, но в свои крохотные семнадцать лет уже вынашивала в груди сердце отважного война, по-юношески максималистично бросаясь в крайности. Валтор почти не моргал – беспокоился, что лицо спящей растворится, осадком упадет в кромешную темень. Не желал упустить подрагивание черных ресниц и то, как хватко она сжимала край одеяла. Что ей снилось? О чем она думала? Кого представляла, обнимая подушку? Демон хищно облизнулся, когда ответ всплыл в голове сам собой вместе с красками шикарного Эраклионского бала. Ах, это Королевство всегда славилось запредельной роскошью и бесшабашным кровопролитием, но то, как бесстыдно и яростно принцесса взывала к его помощи от ликующего, страждущего сердца не укрылось (хотя наличие сердца момент спорный и довольно запутанный). Блум слегка дернула ногой, и маг понял – теперь она погрузилась в четвертую дельта-фазу сна, когда головной мозг полностью расслаблен, а сердечные колебания веретенообразного ритма медлительно переползают по венам. Родная энергия заботливо окутала ее согревающим одеялом: огонь заковыристыми переливами очертил худенькое тело, любовно огладил мышцы, играясь с клетками. Фея светилась в темноте, как путеводная звезда в глухую океанскую ночь. Рыжие пряди пропускали ману эфемерно, поблескивая благородным рубиновым цветом, таким же таинственным как Draco Cordis. И это завораживало. Демон подошёл тихо, невесомо опускаясь на край девичьей кровати, обрисовывая взглядом изящное тело, которое не так давно ласкал сам. И Дракон, как же он жаждал этих прикосновений, как же часто вспоминал о бархатной, сияющей коже. Он прикрывал глаза, когда над Магиксом возвышалась ночь, и представлял тягуче пленительные сантиметры мокрых поцелуев, которых так рьяно требовала вожделенная плоть. Глотка разлагалась от жара, а под зажатыми веками горела отчетливая картинка извивающейся, обнаженной девушки. Он мог на собственной крови расписаться – крамольные стоны почти физически касались ушей. Мужчина, переставая отдавать себе отчет, с силой прикусил щеку изнутри, пытаясь не взорваться оргазмом прямо здесь и сейчас только лишь от идеи соития: представить их первый раз, то невообразимое ощущение, ту непередаваемую тесноту и близость, способную свести с ума, похоронить его заживо. И он бы позволил прикопать себя где-нибудь под землей (плевать, можете сбросить хоть на дно океана), но разрешите коснуться. Войти. Ощутить так близко, так глубоко, как никогда раньше, ощутить, что она вожделеет в ответ. Шелковая пижамка прикрывала самые интимные части спящей девицы, обнажая впалый живот и торчащие косточки. Ее кожа переливалась и, даже на расстоянии вытянутой руки, согревала. Блум смертельно красивая и чертовски талантливая. Лишь подумайте во что она будет способна превратить свою магию рядом с правильным наставником (вряд ли Фарагонда хороша в природе дракона). Валтор поднял руку, оголенную, не прикрытую повседневной перчаткой, и, глядя на ладонь, невольно окунался в воспоминания их последнего разговора. Поморщившись, демон сжал губы. «Наши имена высечены на душах друг друга». Опустил холодную кисть в тяжёлые пряди, и, к своему удивлению, почти обжёгся – огонь на страже покоя хозяйки жжет без разбора, но вскоре, учуяв вторую половинку чего-то большего, запретного и родного, успокоился и с неприкрытом интересом прильнул к руке мага. Так ласково и шутя, что Валтор слегка улыбнулся. Застопорившись, увел глаза дальше, опуская взгляд на тонкие запястья. Просто не верится, что эти маленькие ладошки, крохотные, но угрожающие кулачки способны извергнуть из себя заклинание такой силы, что хватит обуглить пару-тройку деревень заживо. Просто в голове не укладывается, что, падая, разбиваясь, вновь проигрывая она остается на стороне света, она защищает свои принципы и готова отказаться даже от природного влечения ради блага общества. Не верится, что томный взгляд искажается жаром злости, боли, желанием уничтожить, стереть с лица земли. Неторопливое прикосновение длинными пальцами к отросшей челке, наконец к розоватой щеке, к линии ниже, обводя контур губ большим пальцем, невесомо, совсем изнеженно. Она едва заметно дрожала и неуклюже перевернулась, а у Валтора от этого легкий ступор охватил все мышцы. Он широко распахнул леденисто-серые глаза, когда фея уткнулась носом в его ладонь, а после сразу же притихла. Мгновение. Ему хватило мгновения, чтобы осознать: он никогда не хотел видеть ее слабой, побежденной, униженной. Всего мгновения хватило понять, что ему, древнейшему существу Вселенной не доставляет удовольствия ни на йоту страдальческая гримаса на лице Хранительницы…особенно осколки страха и боли в бездонных небесных глазах. Мужчина задержал дыхание и наклонился ниже, а затем всем объемом легких втянул клубнично-молочный аромат. Это был гель для душа, не иначе, однако за ним, за этим сахарным прикрытием расцветал настоящий букет ароматов: бесконечно слабый, далекий, затененный испарением шлейфа духов, но проскальзывающий нотками розового дерева и сладко-кислого грейпфрута. Чем дольше он втягивал аромат ее кожи, тем ближе опускался к лицу, тем быстрее росла потребность украсть ее вместе с обожествленным шлейфом. Мурашки возбуждения пробежали по телу, и демон грубо сжал пальцы: трогать торчащие ребра, пересчитывать их пальцами, поглаживать подушечками пальцев – все под запретом. Ведь Валтор понимал – любое лишнее прикосновение опорочит фею, а трогать ее без ясного сознания он не будет (хотя бы потому, что она обязана выстанывать его имя в каждую секунду, пока свободен рот). Вдох-выдох. Это Блум. Не очередная шлюха из борделя, не ведьма, не человеческое отродье, продающее душу. Это его фея и с ней нужно быть запредельно осторожным. Она – его святое пламя. Блум дышала размеренно, бесшумно, ее грудь вздымалась ровно. На оголённой шее пульсировала артериальная жилка, и Валтор ехидно усмехнулся желанию укусить ее. Стрелка часов коснулась двух часов ночи, а он все не мог перестать разглядывать огненную: смотреть на приоткрытые губы и мягкие волосы, освещающие темную комнату. Наконец, набравшись смелости или, скорее, скопив в себе толику человечности, мужчина наклонился сомнительно близко, и, не теряя драгоценных секунд, практически незаметно коснулся кончиком носа пульсирующей жилки на шее. Горячее дыхание приятно щекотало кожу принцессы, и фея не смогла удержать расслабленный стон – звук сам собой прорвался сквозь подсознание, однако не лишил долгожданного сна. Демон невесомо провел кончиком носа по артерии, стараясь запомнить каждое ответвление запаха, точно хищник, выслеживающий жертву. Затем маг приподнялся на подрагивающих руках (возбуждение заставляло мышцы ходить ходуном) и, оставив на виске принцессы мягкий поцелуй, опал аметистовыми искрами в темноте. Блум передернуло, и девушка мгновенно вскочила. Аромат вокруг стоял умопомрачительный: терпкий, древесный, мужской, возбуждающий, принадлежащий тому, кого она боялась и желала до дрожи. Блум метнулась быстрым взглядом по комнате, зажигая в руке тонкий пламенный язычок, но в тени было пусто, а все вокруг выглядело точно также, как и до момента, когда она провалилась в сон. Но сердце, почему-то прыгающее и громко стучащее, не обманешь. Он был здесь? Чего он хотел? На подкорке пролетела тревога, однако исчезла также быстро, как и его запах, и сколько бы девушка не пыталась уличить нить аромата, все было тщетно. Лишь голос в голове, глубокий и бархатный, шептал: «Прости». Девушка вздохнула и откинула волосы назад, прикрывая глаза: вокруг летали моросящие мушки, отдавая лёгкой головной болью. Рыжеволосая встрепенулась и кинула усталый взгляд на настенные часы, но, плохо разглядев положение стрелки, шикнула, и все же потянулась за телефоном. Очень вовремя, потому что в следующую секунду мобильник разразило вибрацией звонка, а на ярко пульсирующем экране высветилось имя «Стелла». Блум нахмурилась и, списав звонок на очередные выходки принцессы Солярии, сняла трубку. – Текна пропала. – Как пропала?