Пусть даже темной ночью

15 февраля 1900 Поместье Транси Было за полдень, когда Алоис пришел в себя. Он ожидал проснуться с болью, слабостью, один. Вместо этого он парил, подвешенный в благовонном тепле, что окружало его нежными объятиями, пока чьи-то пальцы мягко прочесывали его волосы. Он был в ванной, быстро осознал он, а вовсе не в объятиях. Благоуханием и теплом были масла и вода, вбиравшие боль из его мышц и вытягивавшие жжение в ранах. Пальцы в волосах исчезли. Должно быть, приснилось. Однако он не был один — в комнате был Клод, занимавшийся различными домашними делами, распознавать которые у Алоиса не было никакого желания. В голове у него был беспорядок, разум полнился огнем, и холодом, и тьмой, и вспышками воспоминаний, картинами прошлой ночи, которые, он знал, произошли и все же никак ни могли быть реальными. — Ты мельтешишь, Клод, — пробормотал он. Казалось, будто рот у него набит хлопком. — Мог бы просто оставить меня отмокать. — Вы могли бы утонуть во сне, — коротко сказал Клод, словно это было достаточным объяснением. — А ты, полагаю, не хотел лишиться обеда. — Обнаружив, что снова может контролировать свои конечности, Алоис начал подниматься из воды. — Я хочу выйти, сейчас же. Клод подал руку, помогая Алойсу выбраться из ванны, и укутал его в огромное, теплое полотенце. Алоис вытерся на ходу, решительно намериваясь не хромать, ибо чувствовал, как Клод наблюдает, следуя за каждым его шагом, готовый помочь и в то же время поиздеваться. Он поморщился, сев на край кровати с накинутым на ноги полотенцем, и оскалился при виде явного удовлетворения, промелькнувшего на лице Клода, пока тот порхал по комнате, собирая необходимые принадлежности, чтобы обработать раны Алоиса. — Позвольте перевязать вашу рану на шее, Ваше Высочество. Алоис вдруг осознал, как глупо было это притворство между господином и слугой, это разыгрывание спектакля, как будто он был ранен в бравом бою, а не искалечен тем самым существом, которое теперь, казалось, так пеклось о его благополучии. Алоис вздохнул, чувствуя, как воздух проходит по легким, как вместе с дыханием движутся мышцы. Он с радостью приветствовал прокатившуюся по телу боль, каждый ее укус был напоминанием о тех местах, к которым прикасался Клод. Это была далеко не худшая боль, что ему приходилось испытывать, — сказать по правде, он наслаждался большинством того, что Клод делал с ним. Не то чтобы он не хотел, чтобы тот его трахнул, Алоис всего лишь неверно рассчитал, какой уровень дозволенного мог бы иметь демон в такой ситуации. Здесь, при свете дня, эта боль казалась ничтожной по сравнению со смертью, которой он скоро умрет от рук Клода. Так почему бы ему, так сказать, не получить сполна за свою плату. — Прежде чем приступишь, — сказал он, остановив Клода поднятием руки, — мне бы хотелось, чтобы ты объяснил, почему вы с Ханной за моей спиной работаете на Друитта. Клод застыл, скрывая искреннее потрясение. — Ты думал, что я спал, но я слышал вас. — Я дал вам лауданум. — Я разбавляю его уже несколько недель. — Алоис скрестил ступы и облокотился на руки. — Я понял, что ты подмешиваешь его мне в чай по вечерам, и хотел знать зачем. Похоже, что ты ускользал тайком. К удивлению Алоиса Клод рассмеялся. То был искренний, пускай и с ноткой неверия, звук, которого ему еще не доводилось слышать от демона за все годы, проведенные вместе. — Как же глупо с моей стороны, — скала Клод. — Я и забыл, какое исключительно коварное вы существо. Комплимент тоже прозвучал искренне, это застало Алоиса врасплох больше смеха. — Я не злюсь, — сказал он Клоду. — Я знаю, что контракт воспрещает тебе делать что-либо, что в конечном счете не находится в моих интересах. Так что, полагаю, у тебя были на то причины. А раз уж замешан Друитт, думаю, твои махинации как-то связаны с моей местью. Что означает, что ты лгал мне для моего собственного блага. — Формально я никогда не лгал, — выделил Клод, потянувшись за баночкой мази. — Я всего лишь решил не информировать вас, а вы и не спрашивали. — Ложь в умолчании все еще ложь. — Алоис закатил глаза, пробормотав себе под нос: «Чертовы отродья и ваши формальности.» Клод только склонил голову, как другой на его месте мог бы пренебрежительно пожать плечами. — Я, как милостивый господин, готов простить тебя, — провозгласил Алоис. — Но знай, что больше я не потерплю никаких игр, если я сам их не придумал. Я требую объяснения вашим делам. Твоим и Ханны. — Хорошо, — согласился Клод. — Позволите заняться вашими ранами, пока я даю объяснение? — Позволяю. В ответ на это Клод едва не закатил глаза и придвинул к кровати стул, так, чтобы сесть напротив господина. Теперь их глаза были на одном уровне. Очки Клода, поймавшие блеск дневного света, оградили Алоиса от пристального золотистого взгляда, за что последний был благодарен. Невероятно благодарен, говоря по правде, когда Клод окунул два пальца в баночку с мазью и прикоснулся ими к его шее, поверх ранок, что оставили его клыки. Уверенное и нежное прикосновение прогнало тепло по груди Алоиса, которому он быстро преградил дорогу, вспомнив жестокость Клода прошлой ночью, его желчь. Мазь тоже жгла, но приятно. Это было жжение чистое, то, которое, казалось, заживляет. — На сей раз правду, — сказал он, только чтобы снова ощутить, как его горло двигается под пальцами демона. — Это приказ. Клод согласно кивнул и начал говорить: — С тех пор как вы впервые поведали мне свою историю, я знал, что Алистер Чембер играет в ней бо́льшую роль, чем, возможно, даже вам было известно в то время. Я гадал, было ли то больше, чем случайностью, что он нашел вас в той промозглой деревне, полнившейся трупами, и заманил вас обратно на землю живых обещаниями избавления и горячего обеда. — Говоришь так, как будто сам не заманил меня своими обещаниями, — фыркнул Алоис. — Я никогда не обещал вам избавления, — возразил Клод, вытирая мазь с пальцев. — А единственным горячим обедом здесь будете вы. Алоис тяжело сглотнул, радуясь, что Клод больше не прикасался к нему. — Значит, ты решил, что это Друитт мог убить их? — Это казалось вероятным. — Клод потянулся к стоящему рядом подносу и развернул рулон марли. — Особенно, когда его арестовали за торговлю частями человеческих тел. — Эти обвинения были сняты. Марля была мягкой, но все же царапала, щекоча запятнанную кожу, когда Клод стал обматывать ее вокруг шеи. — Верно, в силу денег и власти, но не в силу их ложности. Вы собственными глаза наблюдали дела виконта и лучше других знаете, насколько правдивыми были те обвинения. Алоис подумал о тех временах, о том, что происходило более десяти лет назад, и о том, что происходит сейчас, и кое-что припомнил. — Не Сиэль Фантомхайв ли задержал его? — Думаю, большей частью задержания занимался его дворецкий, учитывая, что самому Фантомхайву в то время было тринадцать лет. — Как бы то ни было, это дурное совпадение, верно? Пусть арест Друитта далеко не говорил о том, что Сиэль и Себастьян были его союзниками, это все же была надежная нить связи, и Алоис крепко держался за нее, пока Клод продолжал свой рассказ. — Возможно, вы помните, что после своего освобождения Друитт покинул общество на несколько месяцев. Он перестал устраивать свои скандально известные вечеринки и был замечен лишь на редких званых вечерах. — Да, на званых вечерах старика. И на его похоронах. — Не многие посетили то последнее мероприятие: при свете дня никто не желал ассоциироваться с человеком, у которого было спрятано так много скелетов в шкафу, аль в подвале, это уж как складывалось. Но Друитт явился, вместе с небольшой группкой лордов, в которых Алоис также узнал частых гостей старика. — Как это связано с тем, что ты работаешь с Друиттом? — спросил он, пока Клод заканчивал накладывать бинт. — Я затрагиваю неуловимость Друитта, чтобы объяснить, почему ваша месть остается несвершенной столько лет. Мне не должно было составить никакого труда отыскать его, учитывая, какой он болван. Однако его защищало нечто более могущественное, чем имя его семьи и богатство его покойного отца. — Собственный демон? — Эта мысль посещала меня. Но, как оказалось, дело обстояло куда поразительней. Алоису стало интересно, что же это было. Он редко видел, чтобы Клода что-то поражало. — Друитт вышел на меня три месяца назад, — раскрыл Клод. — В ночь оперы. Алоис с призрением вспомнил ту ночь. То была ужасная, посредственная постановка «Герцогини Мальфи», хотя для неокультуренного слуха Алоиса вся опера звучала в лучшем случае посредственно. Клод заставил его пойти ради поддержания светских приличий. Сам же Клод подозрительно отсутствовал все выступление. — Он знал, что я такое, хотя так и не раскрыл, как это стало ему известно. А затем сказал, что ему могло бы пригодиться такое существо, как я. Далее последовал пересказ. Друитт был частью группой лордов, пользующихся властью секты для своего обогащения. Изначальное намерение коалиции заключалось в том, чтобы защитить государство, провести народ Великобритании сквозь смуту девятнадцатого века и сохранить королевство сильным на пороге нового тысячелетия. Их лидер, сэр Артур Рэндалл, вел борьбу за трон с помощью порабощения душ и превращения их в армию демонов, — что общественность знала лишь как дело об Убийце из Мидтауна, — но в итоге был повержен никем иным, как Сиэлем Фантомхайвом и Себастьяном Михаэлисом. Еще одна ниточка связи. Клод продолжал: — Коалиция пришла в упадок после смерти их «Отца», рассказал мне Друитт. Они сбились с пути, забыли свое истинное предназначение. Теперь у них не было лидера, а мелкие перепалки и борьба за власть между членами разрушили всю проделанную работу. Друитт хотел взять их под свой контроль, но ему нужен был особенный рычаг давления, определенный уровень устрашения, которым он не обладал. Он хотел вернуть секте былую славу и осуществить то, чего не смог достичь Артур Рэндалл. — Захватить трон, — задумчиво произнес Алоис. Кто знал, что у Друитта такие амбиции? — Но он нуждался в твоей помощи. — Верно. Тогда я понял, что если Друитт был частью группы людей с доступом к такой могущественной ритуальной магии, то он был более чем способен организовать гибель вашего брата и вашей деревни. — Поэтому ты подыграл ему. — Он предложил мне души, от которых я, конечно, отказался. Я сказал ему, что не нуждаюсь в них, что у меня уже есть хозяин. Он стал подкупать меня деньгами, плотью, всяческими земными удовольствиями. Я позволил ему думать, что он угодил мне, зная, что это послужит моего настоящему контракту. — А что насчет Ханны? Клод вздохнул. — Ханна, эта язва, быстро раскрыла, чем я занимаюсь. Однако так же быстро она убедилась, что это пойдет вам на благо. Для меня она стала полезным союзником, а Друитт был более чем счастлив иметь в своем распоряжении двух демонов. Алоис на секунду задумался надо всем сказанным. — Почему ты ничего не рассказал мне? — Потому что должен был убедиться в своих предположениях. Я не хотел подвергать вас опасности или вовлекать вас в планы, которые могли оказаться бесплодными. И в свете недавних событий, думаю, я поступил правильно. — Себастьян, — тихо произнес Алоис, и Клод кивнул. — От той или иной птички Друитт услышал слухи, что Фантомхайв жив и находится в Париже. Он велел мне выманить его. От внезапного осознания Алоис хватил воздуха. — Эдвард Мидфорд. Это был ты. — Да. Мидфорд, недавно присоединившийся к коалиции, ставил под сомнение главенство Друитта. Друитт пожелал избавиться от него и знал, что вести о его смерти легко доберутся до Парижа. А если бы он умер от рук убийцы, которого Фантомхайв предположительно одолел, у того не осталось бы выбора, кроме как вернуться в Лондон и провести собственное расследование. Когда он все же продолжил оставаться в тени, я дал ему повод показаться при свете дня. — Горящие невесты? — нахмурился Алоис. — Но Маргарет Тернер… — Эта женщина была на грани безумия, когда я нашел ее. Требовалось только подтолкнуть, чтобы она полетела в его лапы головой вперед. — Клод выглядел гордым собой. — И мой план сработал как было задумано. — Но когда ты увидел Себастьяна, ты понял, что это он убил моего брата. Демон смолчал, но Алоис и не нуждался в ответе. Клод уже все рассказал ему в тот день, когда они впервые встретили Сиэля и Себастьяна на крыше. — И все же ты продолжил содействовать Друитту за моей спиной. — Если бы вчерашний план не провалился, вам бы не пришлось об этом беспокоиться. В ближайшие дни мне все равно пришлось бы вам все рассказать. — Почему? — Есть уже второй план, — сказал Клод. — Вскоре Друитт намеревается сделать свой ход, он называет это «день суда». Он собирается провести ритуал, и ему понадобится моя помощь, как и помощь Ханны. Вот только он не знает, что его попытка будет такой же провальной, как и попытка его предшественника. Однако, как и в случае с его предшественником, действия, которые он предпримет вновь приведут к смерти Сиэля Фантомхайва и Себастьяна Михаэлиса. — На сей раз окончательной, — поправил Алоис, наблюдая, как Клод поднялся на ноги и принялся убирать медицинские принадлежности. — Что это за ритуал? — Это я предоставлю объяснить Ханне. Его детали больше связаны с ее способностями, чем с моими. — Хм. — Алоис сделал в голове пометку позже поговорить с Ханной. Сейчас же он хотел другого. Клод выпрямился, повернулся к нему и слегка поклонился. — Нужно ли господину еще чего-нибудь? — Да. — Алоис указал на свое лицо, испещренное синяками, распустившимися за ночь, как первые весенние цветы. — Глаз болит. Поцелуй, чтоб прошло. Клод не сдвинулся с места, то ли колеблясь, то ли проявляя непокорность, Алоис не знал точно. — Это меньшее, что ты можешь сделать, учитывая, что это ты меня ударил. Дворецкий оставался невозмутимым. Быть может, ему стоило напомнить о его роли в этих отношениях. — Это приказ, Клод. Прошлой ночью Клод взял его без позволения. Алоис увидел, на что он способен. Но вот от снова открывает двери, хоть и знает, к чему это может привести. Был ли он действительно таким наивным или же просто жаждал наказания? Возможно, и то и другое, а возможно, он видел то, в чем Клод еще не признался себе самому, — то, что, пусть взятие Алоиса силой и было приятным, теперь Клоду было любопытно, каково бы было получить приглашение. — Я не могу дать вам того, чего вы действительно желаете, — сказал он неожиданно для самого себя. — Ни в какой-либо степени честности. Жалость или сострадание заставили его произнести эти слова? Он не считал себя способным на последнее. Но и первое не казалось верным. Могло ли это быть предупреждение? И если так, то для кого? Они впервые подошли так близко к признанию того, чего Алоис желал на самом деле, что он хотел, чтобы Клод любил его, искренне, всем сердцем. То была глупая надежда, глупее большинства, а по опыту Клода всякая надежда под конец оказывалась глупой. Но это была детская надежда, мечтание, сказка. Как существо из Ада, рожденное из мук и сотворенное из ненависти, вообще могло любить? Алоис усмехнулся, хорошо владея искусством проявлять беспечность перед лицом искренности. И только благодаря их долгому знакомству Клод смог увидеть скрытую печаль на лице господина. Глупое существо было разочарованно, несмотря на отсутствие всякий признаков тому, что для надежд была причина. — Заносчивый ублюдок, — пренебрежительно произнес он. — Кто сказал, что я чего-то желаю? Алоис почувствовал, как что-то опускается в груди, будто камень на дно океана. Что ж, подумал он, если он не станет любить меня, я заставлю его хотеть меня. — Мне нужно повториться, демон? — Нет, Ваше Высочество. Прохладные и мягкие, как шепот, губы Клода коснулись щеки, чуть под глазом, затем над ним, а после наконец коснулись века. Это было на два поцелуя больше, чем просил Алоис, и он хотел узнать, сколько еще ему удастся вытянуть. — Тут тоже болит, — пожаловался он, прикоснувшись к ссадине на лбу. — И тут. — Он указал на бинт на шее. Когда Клод вновь поцеловал его, это было насмешкой над нежностью. Алоис чувствовал, как он кипит, вынужденный потакать этим ребяческим играм. И все же потакал, играя свою роль безупречно, как от него и ожидалось. Он обхватил Алоиса за щеку, оставляя поцелуй на лбу, затем опустил голову, чтобы прижаться губами к марле немногим бледнее, чем кожа под ней. — Тут тоже. — Алоис протянул ему запястья, что в иной ситуации могло бы быть жестом мольбы, не будь Клод вынужден опуститься на колени, чтобы взять их. Он нежно прикоснулся к одному синяку за другим, обводя губами причудливые, призрачные формы, оставленные импровизированными путами. Алоис почувствовал, как пульс его подскочил от прикосновения чужого языка, и вздрогнул, внезапно вспомнив, что был гол, не считая наброшенного полотенца. Он вывернул руку и провел большим пальцем по острому краю скулы Клода, проявляя ту же притворную нежность, какую Клод демонстрировал по отношению к нему. Взгляд демона метнулся вверх, горя презрением, но было в нем и желание, пламенное и бурлящие в его золотистых глазах. Алоис знал каково это, когда на тебя смотрят с вожделением. Он отлично знал, когда его хотят, пусть даже его никогда не любили. А еще он отлично знал, когда его ненавидят. — Теперь здесь, — приказал он, легко вырвав запястья из слабой хватки, и перевел ладони к бедрам, приподнимая полотенце, так, чтобы было видно больше кожи. Багряные, яростные линии, оставленные от когтей, были, пожалуй, самыми любимыми следами с прошлой ночи. Они были доказательством того, что он заставил Клода обезумить от страсти, что у него по-прежнему была над ним какая-то власть. Клод бы погиб без него, без его крови и тела. Он должен был боготворить Алоиса, и Алоис проследит, чтобы так оно и было. Чтобы выполнить этот приказ, Клод снял очки. Без них его лицо всегда выглядело иначе, меньше, менее защищенным. Возможно, поэтому он и носил их. Не могло же быть, что у него было плохое зрение. Клод обвил руки вокруг бедер Алоиса и провел большими пальцами по красным, припухшим царапинам, снова заставляя того вздрогнуть. Он чувствовал, как возбуждается. После жесткого обращения прошлой ночью это было больно: член ныл, подергиваясь и наполняясь. Но даже этого было недостаточно, чтобы не дать ему возбудиться. Особенно когда Клод стоял перед ним на коленях, медленно и аккуратно целуя каждый след от собственных когтей, а холодное дыхание обдавало его кожу, оставляя за собой мурашки. Наконец Алоис сдернул с себя полотенце. Даже его мягкость ощущалась грубо на самой чувствительной коже. Он видел, как ноздри у Клода раздулись, и не сомневался, что тот чует его возбуждение. А затем, чудо из чудес, Клод облизнулся. — Поцелуй, чтоб не болело, — хрипло приказал Алоис. Он ожидал, что Клод не поспешит приступать к действиям, станет медлить и дразнить его, держа на грани сумасшествия, в знак протеста против того, что его заставили так унижаться. Ему стоило знать, что Клод, будучи Клодом, полностью разрушит все его ожидания. Он проглотил член мгновенно — Алоис вскрикнул от внезапного наплыва ощущений и запустил пальцы в чужие волосы, тут же приводя их в бурный беспорядок. Он чувствовал, как головка члена упирается демону в небо, почти что до стенки гортани. С каждым глотательным движением язык под низом выгибался, принося успокоительное и вместе с тех мучительное удовольствие. — Клод, — простонал Алоис, впиваясь ногтями ему в скальп. Хотелось проклинать его, метать в него оскорбления, но имя Клода было единственным, что осталось у него в голове. Закрыв глаза, он не нашел в ней ничего, напоминающего связную мысль, один только мрак, рвущийся, наводняющий и невероятно глубокий. Клод схватил его за бедра, держа их раздвинутыми и прижатыми к кровати, пока он продолжал свое служение. Он неспешно качал головой, медленно ведя губами по всей длине плоти, а после обвел языком вокруг кончика, слизывая до последней капли смазки, что уже начала мерно сочится. Здесь он тоже ощущал его вкус, вкус его души, этой горько-сладостной, разбитой вещи, такой же явственной здесь, какой она была в его крови. От Клода не ускользнул тот факт, что именно секс с господином залечил наконец его рану и заставил почувствовать себя более насыщенным, более сильным, чем он чувствовал себя за последние годы. Может быть, поэтому он обнаружил в себе желание все повторить. Сейчас, однако, у него был приказ. Алоис недовольно проскулил и скривился, когда Клод отстранился от члена, только чтобы облизнуть его яйца, чувствительные и набухшие. Предельно осторожно он втянул одно в рот, покатывая на языке, чувствуя, как плоть немного поддается, и наслаждаясь болезненными, сдавленными звуками, что издавал его хозяин. Здесь, где чувствительная плоть пострадала, даже нежнейшего прикосновения было достаточно, чтобы испытать на прочность грань между наслаждением и болью. Верх брало наслаждение, если можно было судить по запаху кожи Алоиса, если можно было верить звукам, что слетали с его губ. Клод втянул в рот второе яйцо, так же нежно, как первое, прижимаясь носом к основанию члена и вдыхая запах мыла, чистого пота и возбуждения, теплого и резкого, как солнечный свет. — О, о черт, — выдавил Алоис. — Я сейчас кончу… — и кончил. Каждую мышцу в его тело охватило напряжение. Он потянул Клода за волосы, потом за плечи, причитая и чертыхаясь, пока член подергивался в болезненном удовольствии, разливая семя по его животу. В это же время Клод оставлял на его плоти влажные поцелуи и посасывал кожу, слизывая каждую капельку спермы, пока Алоис не обмяк, опустошенный, и не повалился на кровать, а все видимые доказательства его оргазма не исчезли, не считая помутнения в глазах и бурного румянца на щеках. — На этом все, Ваше Высочество? Пусть Алоис и начал эту игру, победа в этом раунде осталась за Клодом. Он стоял у кровати — волосы поправлены, очки сидят на месте, незатронутый ничем, в чем только что участвовал. Алоис нахмурился и закрыла глаза. — Да, Клод. На этом все. Пока что.

***

Главное управление Скотленд-Ярда — Старший инспектор, — спросила Лиззи, — вы верите в демонов? Она не знала, как иначе начать разговор вроде того, который она собиралась вести. Рано или поздно тема демонов выйдет на свет, и если Абберлайн собирается назвать ее сумасшедшей и выставить вон из своего кабинета, она бы предпочла покончить с этим сразу. На удивление Абберлайн не сделал ничего подобного. Вместо этого он подался вперед, поставил локти на стол и сцепил руки под подбородком. Затем посмотрел ей в глаза и сказал: — После всего, что я видел, было бы глупо с моей стороны отрицать возможность их существования. В этот момент Лиззи осознала всю опрометчивую импульсивность своих слов. В глубине души она не надеялась, что ей поверят, теперь же, когда ей поверили, она не знала, что именно так сильно хотела сказать. А еще, поняла девушка с некоторым смятением, она так и не решила, что будет говорить. Хуже того, на ум ей шла только самодовольная улыбка Сиэля, которая всегда сопровождалась словами: «Я же тебе говорил». Ибо, несмотря на все ее отчаянные призывы к честности, если она хотела защитить себя, Сибилу и Абберлайна, ей придется лгать. Лиззи бросила взгляд на Сибилу — у нее не было всяких сомнений, что в этом деле они совершенно и полностью на одной стороне. Сибила подтвердит любую версию событий, которую Лиззи собиралась поведать. Это успокоило сумасшедшее биение паники в груди. Пути назад не было. Только вперед. Она начала с пересказа всего, что ей было известно о коалиции, о сэре Артуре и его сорванных планах. Ее познания можно было объяснить письмом, написанным ей Сиэлем и доставленным после его гибели. Разумеется, она опустила истинную природу Себастьяна и правду о том, что смерть Сиэля стала перевоплощением. Слово за словом она кормила Абберлайна ложью, которой кормили ее саму, и ей было дурно смотреть, как он проглатывает эту ложь целиком, верит ей свободно и легко. По правде говоря, это объяснение, казалось, принесло ему облегчение, слово он искал ответ к прошлому и наконец подошел к концу своего многолетнего странствия. — Простите, — сказал он, когда Лиззи завершила свой рассказ, — но какое отношение это имеет к смерти констебля Мура? Лиззи потянулась в карман и извлекла брошь, золотой символ, который Мур носил приколотым к лацкану на балу. Она сорвала его во время их схватки. Это знак коалиции, сказала она Абберлайну. — Мур был одним из них, — пояснила она. — Он шпионил за вами. Я говорила с ним прошлой ночью. — Она остановилась. — Мы оба были на одном мероприятии. Он рассказал мне, что случилось с моим братом. Тут Абберлайн впервые проявил неверие ее словам. — С чего бы ему рассказывать вам подобное? — Уверена, что нет нужны говорить вам, что у женщин есть свои способы добычи информации, сэр. Абберлайн, будучи джентльменом, только прочистил горло и оставил эту тему. — Мур рассказал, что мой брат был частью коалиции, — продолжила Лиззи, подмечая удивление на лице инспектора. — Его убили за то, что он поставил под сомнение авторитет лидера коалиции, виконта Друитта. — А вот это наименее шокирующая вещь из того, что вы пока сказали мне, — отметил Абберлайн, — учитывая его историю предполагаемых преступлений. — Он отклонился на спинку кресла, взгляд его начинал холодеть. — Вы сказали, что стали свидетельницей смерти Мура. Лиззи взяла паузу, чтобы осторожно подобрать слова. До сих пор ничто из сказанного ей Абберлайну не было неправдой, она всего лишь поступала с ним так, как Сиэль поступал с ней, — опускала определенные детали или изменяла источник определенной информации. Но теперь, теперь ей придется напрямую лгать. Однако язык у нее оказался сухих, а голова была пустыней, в которой ей не находилось слов. Вместо нее заговорила Сибила. — Мы разговаривали с ним, — начала она, — а потом за дверью раздались шаги. Мур занервничал и сказал нам затаиться. Мы заползли под стол и прятались там, пока… пока его убивали. — Вы видели, кто его убил? Сибила покачала головой. — Было темно, и мы прятались, как я уже сказала. Кажется, их было двое. Мужчины, судя по голосам. Они обвинили Мура в том, что он предал Друитта, а когда он не признал своей вины, они сломали все пять пальцев на его левой руке, один за другим. — Никогда не забуду этот звук, — тихо перебила Лиззи, и хотя бы это было правдой. — В конце они сломали ему шею. — Сибила повесила голову. — Былом чудом, что он не выдал нашего присутствия ради спасения собственной жизни… думаю, он все же обладал какой-то честью. Лиззи взглянула на подругу, в который раз поражаясь, как естественно ей давалась ложь, как непринужденно она говорила ее. И если бы не тот факт, что Лиззи присутствовала в той комнате прошлой ночью, она и сама могла бы поверить небылицам, которые сейчас плела Сибила. Демоны, по моему опыту, величайшие из всех лжецов. Лиззи нахмурилась, услышав в голове причитающий голос Алоиса. Сибила не была демоном. Она лгала лишь потому, что это было необходимо. Я же тебе говорил. На сей раз голос принадлежал Сиэлю. — Мур сказал вам что-нибудь еще? — спрашивал Абберлайн. — Имена, — выпалила Лиззи. — Он назвал нам несколько имен других членов коалиции. Сэр Резерфорд, сэр Астор и сэр Дэвис. Маркиз Вандербилт, граф Уайтни и лорд Бре… — …Бретон, — закончил Абберлайн. Настал черед Лиззи удивляться. — Как вы узнали? — Надеюсь, вы простите мне мою увертку. — Абберлайн открыл ящик стола и достал листы бумаги. — Я лишь хотел подкрепить некоторые улики. Лиззи взяла протянутые ей бумаги и быстро пробежала глазами по строкам. Торопливый, небрежный почерк был ей незнаком, а вот печать Палаты лордов на листе она узнала сразу. — Это предсмертная записка. — Она дошла до подписи на последней странице. — Лорд Бретон? — Его последняя воля, завещание и исповедь. — Снова потянувшись в ящик, Абберлайн извлек кольцо с печаткой. — Оно также принадлежало Бретону. На нем его семейный герб. Его, как и это письмо, мне лично доставил его камердинер, в тот же день, когда нашли тело Бретона. — Он бросил кольцо на стол, куда оно упало с коротким, но отчетливым стуком. — В своем письме Бретон излагает историю, почти идентичную той, что рассказали мне вы. О первой волне убийств четыре года назад. О причастности сэра Артура, похищенных душах, планах свергнуть корону, обо всем. Далее он клянется, что не убивал жену, и ее смерть была наказанием за то, что он поставил под сомнение авторитет виконта Друитта, которого он называет недавно избранным лидером коалиции. — Вы могли упомянуть об этом раньше, — с неудовольствием сказала Лиззи, бросив письмо на стол. Почему все так старались что-нибудь скрыть от нее? — Доставив письмо, камердинер Бретона сказал мне, что понятия не имел о том, что собирался сделать его работодатель. Бретон лично отдал ему письмо и сказал прийти ко мне «когда минует худшее». Похоже, Бретон хотел убедиться, что в происхождении письма не станут сомневаться. — Но вы сомневались, — догадалась Сибила. — И когда Лиззи сказала, что обладает информацией, вы подумали, что это может подтвердить правдивость содержания письма. Абберлайн кивнул. — Письмо, как и подозрения, я оставил при себе. Я подозревал, что Мур в чем-то замешан, так что о том, чтобы сообщать ему, не могло быть и речи. — Абберлайн зажал переносицу. — Однако я считал, что он всего лишь был в сговоре с той или иной газетой и продавал сведения журналистам. — Он поднял взгляд, вдруг что-то осознав. — Но он был подозрительно уверен, что Бретон убил свою жену и в приступе безумия покончил с собой. — Он сказал, что коалиция хотела, чтобы вы так думали, — подтвердила Лиззи. — Вопрос в том, зачем? — Возможно, затем, чтобы власти считали, что с возвращением Убийцы из Мидтауна покончено, — выразила предположение Сибила. — Хоть я и не уверена, зачем бы им это понадобилось. — Думаю, причина в этом. — Абберлайн поднял письмо и, указав на последние несколько абзацев, начал зачитывать. — «Знайте, что признание мое исходит не из покаяния. Я отправляюсь на вечный покой, зная, что плоды наших трудов не пропадут напрасно. Невзирая на мои опасения, я верю, что решимость нашего лидера непоколебима, а сила наша неостановима. Вместе с приспешниками Ада мы увидим, как наступит день великого суда, а с ним и новое будущее для нашей возлюбленной родины и для всего мира.» — День великого суда. — По спине Лиззи пробежала холодная дрожь. — Что бы это могло значить? — Думаю, ничего хорошего, — мрачным тоном сказала Сибила. Абберлайн только кивнул. — Склонен согласиться с вами, мисс Монтроуз. — Он свернул письмо и вернул его в ящик стола. — Особенно после упоминания приспешников Ада. — Должно быть, они намериваются выпустить демонов в Лондон, — предположила Сибила, как бы беззаботно, словно самая мысль об этом не была ужасающей. Разумеется, когда ты сам наполовину демон, мысль о жизни в Лондоне должна казаться довольно обыденной. — Это было бы логично, если они пытаются завершить то, что начал сэр Артур. — Что же, тогда, — Абберлайн поднялся, держа спину по выправке, со всей решительностью солдата, готового к битве, — нам просто нужно найти способ их остановить. Лиззи хотела подчеркнуть, что в такой цели не было ничего простого, но она была слишком поражена употреблением множественного числа в словах Абберлайна, чтобы поправлять его наивность. — Мы? — переспросила она. — Разве вы не хотите помочь мне, или я ошибаюсь? — Абберлайн казался сбитым с толку. — Не могу же я пойти с этими сведениями к своему начальству. — Нет, я… — После того, как она изо всех сил боролась с Сиэлем, чтобы быть вовлеченной в происходящее, последнее, что она ожидала, это готовность принять ее со стороны Абберлайна. Она вскочила на ноги. — Конечно, я хочу помочь. Он протянул ей руку, как протянул бы ее другому мужчине, как равному. Лиззи пожала ее, и единственным дрожанием в ней было собственное чувство вины — теперь секреты хранила она, как бы необходимо это ни было. Она задумалась, чувствовал ли Сиэль хоть бы какую-то толику стыда, когда поступал так же с ней. В этом она сомневалась.

***

16 февраля 1900 В окрестностях Лондона Себастьян присел к земле, сдувая с лица выбившуюся прядь волос. — Заново. Сиэль рванул вперед, чувствуя, как почва под ногами скользит. Этого было недостаточно, чтобы сбить его с ног, но достаточно, чтобы он промедлил кратчайшую долю секунды, что предоставило Себастьяну прекрасную возможность уклониться от надвигающейся атаки. — Сосредоточься внутренне, — наставлял Себастьян. — Твоя сила исходит из самого нутра, а не из физической формы. Позволь ей направлять твои движения, а не полагайся на тело. Это поможет сохранить ловкость, даже на сложной местности. Сделав глубокий вдох, Сиэль развернулся, поравнявшись с Себастьяном, и приготовился удвоить усилия. Они покинули столицу на рассвете, направившись на север, за город, пока не добрались до местности, густо покрытой лесом и скудно заселенной людьми. Это было идеальное место для задуманного. После чудовищных событий в поместье Транси Сиэль был решительно настроен научиться использовать свои нечеловеческие рефлексы и силу как следует. К несчастью, в придачу к прочим способностям, он не получил сверхъестественного терпения. Он мог научиться, как правильно бить кулаком, заострять когти и разрывать плоть, как наносить сокрушительный удар, как с высока бить ногой. Но раздражение из-за неспособности быстро освоить новый навык не отставало, всегда держать на полшага позади. Солнце зашло за зенит и начинало опускаться с приближением вечера. Сиэль был весь в поту, в морозный воздух вырывалось тяжелое дыхание, предательское тело отвечало на часы бесплодных усилий, а он так и не нанес Себастьяну, невозмутимому, как и всегда, ни единого удара. После каждой попытки Сиэль оказывался на земле, поваленный на живот или на спину, порой Себастьян стоял над ним, порой прижимал его к земле, заставляя упираться лицом в холодную, грязную почву. Сиэль хмуро провел рукой по лицу — на руке осталась грязь. Он снова выпустил когти, грозно взирая на Себастьяна по другую сторону поляны.  — Если я собираюсь учиться сражаться, разве не будет полезно, если ты хоть изредка позволишь мне ударить себя? — В настоящем бою твой враг не позволит тебе ничего. Тебе не окажут никакой милости. Себастьян вдруг возник рядом с Сиэлем и прошептал, обдавая шею теплым дыханием: — Кроме того, мне доставляет удовольствие видеть тебя покрасневшим, разгоряченным и грязным. Сиэль прорычал, занося удар, но лишь услышал темный смех и шелест опавшей листвы, когда Себастьян с легкостью отпорхнул от него. — Ты должен научиться двигаться с целью, а не злостью, отвечать, а не реагировать, — предостерег Себастьян. — Будь благодарен, что я сейчас не нахожусь в своем истинном обличии. У тебя даже могло бы не быть четкой цели. Себастьян махнул когтями в сторону Сиэля, тот едва успел увернуться, позади послышался треск ломающегося дерева, ствол разлетелся на щепки и повалился наземь, таща за собой все свои ветви. Уклоняться получалось малость лучше, чем атаковать, и Сиэль был благодарен уже хотя бы за это. Упоминание об истинном облике Себастьяна привлекло его интерес. Он представил сверкание клыков, стук острых каблуков и ласку холодной руки. И приятно поежился. Себастьян почувствовал его мысли и обвил свой разум вокруг разума Сиэля, заполняя их связь сладостной тьмой. — Почему у меня нет такого истинного облика? — спрашивал Сиэль, пока они продолжали кружить вокруг друг друга. — Он был у тебя, когда ты только обратился, — подметил Себастьян между ударами, каждый из которых был почти что промахом. — Феникс, окруженный ореолом прекрасного, ослепительного пламени. Идеальная противоположность темному ворону, как я. Как с твоим огнем, ты просто забыл, как призвать его. — Хм. — Сиэль ухмыльнулся. На ум пришла новая стратегия. Он сделал шаг вперед, открываясь для атаки, но встретил Себастьяна самым обезоруживающим взглядом, на который только был способен. — Я тут кое о чем подумал, — медленно и сладко сказал он, подаваясь вперед. Он не надеялся всерьез, что Себастьян проглотит наживку, но он проглотил — его стойка смягчилась вслед за выражением лица, он вопросительно наклонил голову, совершенно застигнутый врасплох, когда Сиэль толкнул его ладонью в грудь, заставив пошатнуться и, споткнувшись он корень дерева, повалиться наземь. Сиэль не сдержал смеха. Он еще никогда не видел, чтобы Себастьян падал таким лишенным грациозности, неуклюжим образом. Себастьян прорычал, рывком поднялся на ноги и занес руку для удара — движение настолько четкое и ясно, что Сиэль без труда определил его траекторию. Он прогнулся под рукой без особых усилий и, воспользовавшись инерцией Себастьяна, выбил из-под него ноги и уложил свой каблук ему между лопаток. Себастьян лежал пред ним, поверженный, лицом в грязи. — Что ты там говорил про отвечать, а не реагировать? — спросил он с триумфальной ухмылкой, отряхивая рукава пальто от грязи и трухи. — Сдается мне, что отвлечение противника работает так же прекрасно, как и открытое нападение. В следующим миг Сиэль почувствовал, как из легких выбивает воздух. Мир перевернулся, спину встретила земля, и Себастьян склонился над ним, железной хваткой прижимая запястья Сиэля к земле, как прижимал собой и остальное тело. — Злорадствовать особенно опасно, — грубо произнес Себастьян, а затем добавил уже мягче: — Признаю, что меня особенно легко отвлечь, когда дело касается тебя, но с другими противниками этого преимущества у тебя может не оказаться. — Может, и так. — Сиэль пожал плечами, насколько позволяло его нынешнее положение. — Но думаю, это прекрасно бы сработало на Клоде. Стоило бы мне только похлопать ресницами, снять… Себастьян поцеловал его, крепко, непреклонно. На вкус он был как соль, земля, зимняя стужа. Сиэль мог бы рассмеяться предсказуемости своего спутника, если бы не тот факт, что рот его был занят другим делом. Он поднял голову навстречу поцелую, всецело отвечая на него и радостно мыча в губы Себастьяна. Он раскрыл рот под настойчивым давлением Себастьян, отчаянно ища его тепла. Холод дня впитал пот с его кожи, оставив за собой прохладу, в сравнении с которой Себастьян был адским огнем, укутавшим собой Сиэля. Едва ли не судорожно руки на запястьях соскользнули, ухватившись за талию, бедра, словно он не мог решить, где коснуться его. Он жадно потянул за пальто, за рубашку, задирая ее, чтобы подставить кожу Сиэля под все тот же морозный воздух. — Нетерпеливый, — задыхаясь, подзадорил Сиэль, почувствовав, как губы Себастьяна отнялись от его собственных, скользнув по лицу, по краю челюсти и к горлу. — Никогда за все мое существования меня еще не одолевали так легко, — шумно выдохнул Себастьян, слова прижались к шее Сиэля почти как поцелуи. Он обхватил Сиэля за бока и опустился ниже. Ясно узнаваемая форма его члена, твердого и напряженного в штанах, тут же толкнулась о его ногу. — Ты хорошо это скрываешь. Сиэль запустил руки в волосы Себастьяна и потянул, но не грубо, лишь настолько, чтобы передать свою любовь. Его собственное дыхание тяжелело, а в штанах становилось теснее. Он приподнял бедро, давая Себастьяну к чему прижаться. — Я бы никогда не догадался, что ты так отчаянно меня хотел, — прошептал он. — Ты был так сдержан весь день, так идеально собран. Он усилил хватку в волосах и, потянув его обратно на себя, скользнул свободной рукой вниз, толкаясь ладонью о выпуклость члена и наслаждаясь участившимся дыханием Себастьяна. — Я был связан соблюдением приличий так много лет, — спокойно напомнил ему Себастьян, хотя в голосе его звучала нотка дрожи. — У меня было более чем достаточно практики. — И все же погляди-ка на себя, — сказал Сиэль, приласкав его щеку и улыбнувшись, когда Себастьян повернул голову, чтобы поцеловать его ладонь. Дергая за одежду Себастьяна второй рукой, он неодобрительно цокнул языком. — Какая жалось. Столько труда понапрасну. С этими словами он просунул руку Себастьяну в брюки, обхватывая член и чувствуя, что тот уже скользкий от смазки. Рука легко обвилась вокруг плоти, пока Себастьян продолжал покатывать бедрами все резче и отчаяннее. — Жаль, что я не понял этого раньше, когда все еще был твоим господином, — сказал Сиэль, чувствуя, как возбуждение внутри вьется и вздымается. — Как просто было бы сломить тебя. — Он закинул ногу за бедро Себастьяна, так, чтобы их тела прижимались друг к другу вплотную, а движения Себастьяна были под большим контролем. — Как же подходяще было назвать тебя в честь пса. Будь я все еще твоим господином, подумал он, направляя губы Себастьяна к своим, ты бы ползал у меня на четвереньках постоянно. Мы никогда бы ничего не сделали. Себастьян выругался в губы, его поцелуй становился все исступленнее. Потеряв всякий рассудок, напористо вбивался в кулак Сиэля; тело желало облегчения. Говоришь так, словно все еще не имеешь надо мной абсолютную власть, ответил он, прямо в разум Сиэля. Словно я не опустился до этого отчаянного, жалкого существа по той лишь причине, что ты решил сделать меня таковым. Сиэль оставил легкие укусы на его губах, челюсти, горле. — Порой мне этого недостает, — признался он, вдыхая аромат крови Себастьяна, его жар, прямо там, под кожей, где пульс стучал как барабан. — Слышать, как ты произносишь это слово. — Господин, — тяжело выдохнул Себастьян и кончил, изливаясь во встретившее его тепло руки Сиэля, на его одежду, на живот. Сиэль продолжил ласкать его, самодовольно улыбаясь жалостливым звукам, которые издавал Себастьян, и тому, как его плечи, казалось, почти что дрожат. Раскатистые волны чужого удовольствия эхом прокатились по Сиэлю, сливаясь с его собственной нуждой. Он вытащил ладонь из брюк Себастьяна и потянулся к собственным. Себастьян, конечно же, тут же перехватил его запястье. — Позволь мне, — сказал он, опуская голову, и быстро скользнул вниз вдоль тела Сиэля, без сомнения портя тем самым колени штанин. Он задрал рубашку Сиэля выше, целуя его в грудь, живот, дочиста облизывая кожу, где ее запачкала его собственная сперма. Сиэль потянулся рукой вниз, чтобы коснуться лица Себастьяна, завороженный, как всегда, его обожанием. Себастьян облизал и ее, обсасывая по очереди каждый палец, и в это же время расстегивал пуговицы брюк. Сиэль едва успел почувствовать холодный воздух, коснувшийся члена, прежде чем рот Себастьяна сомкнулся вокруг него, почти благоговейно, словно Сиэль был чем-то священным, что полагалось держать на его языке и смаковать. Запрокинув голову назад, Сиэль издал крик, который разрушил тишину вокруг, эхом убегая в лес и скача между деревьями, пока наконец не исчез. Его спина изогнулась дугой, когда язык Себастьяна завертелся, а голова задвигалась. Он чувствовал, как неровная земля впивается ему в плечи, так же как пальцы Себастьяна впивались ему в бедра, держа его неподвижно, пока тот осуществлял свой обряд преклонения. Сиэль вспомнил день своего рождения, о том, как Себастьян взял его перед зеркалом, — ему почти хотелось увидеть себя сейчас, распростертого на лесном ложе, со своей бледной кожей, испещренной пятнами слабого зимнего света, проникавшего сквозь голые ветви деревьев. Прекрасней и чудесней самого сотворения мира. Не проходит ни дня, чтобы я не восторгался этим даром судьбы — лежать у ног тебе подобного. Мысли Себастьяна могли бы быть шепотом — Сиэль почти чувствовал их на своих губах. Дрожа под ласками, он расположил одну руку на твердой земле, другую в волосах Себастьяна, чувствуя каждый подъем и падение его головы, тем временем как тот вбирал его член по самое горло, пока Сиэль не стал скулить и извиваться. — Пожалуйста, — вымолвил он. — Пожалуйста, Себастьян. Себастьян отстранился, и его голос был хриплым, когда он сказал: «Все, что пожелаете, милорд», прежде чем вновь вобрать его. Еще немного и Сиэль излился, сильно и быстро, резко вдохнув морозный воздух и замерев под руками и губами Себастьяна, губами, которые не покидали его член, пока он не вобрал в себя каждую каплю Сиэля. Он был невесом, глаза закатились назад от экстаза, пока он не почувствовал жалящий укус зубов Себастьяна, оставившего след на изгибе бедра, как художник мог бы подписать свою работу. — Думаю, это было весьма продуктивное занятие, — отметил он, приподнявшись на локтях, когда Себастьян поправил на нем одежду. — Не могу не согласиться, — отвечал тот с самодовольной, удовлетворенной улыбкой. Он поднял Сиэля с земли, поставив на шаткие ноги, и поцеловал. Сиэль почувствовал собственный вкус на языке Себастьяна и улыбнулся. — Почему мы и должны продолжить, — добавил Себастьян в манере учителя, который боле не желал потакать своему невнимательному ученику. — Должны ли? — недовольно спросил Сиэль, его плечи поникли. — Твое навыки улучшаются, — сказал Себастьян, — пускай и копотливо. — Он щелкнул пальцем по кончику носа Сиэля. — Повторение — ключ к успеху. — Пожалуй, так. — Сиэль почувствовал, как на губах растягивается лукавая улыбка. — Хотя я бы предпочел, чтобы ты снова оказался на коленях. — Может быть, если тебе удастся одолеть меня. — Себастьян отступил несколько шагов назад. — На сей раз честно. Никаких отвлекающих трюков. Сиэль закатил глаза и вздохнул. День обещал быть долгим.

***

17 февраля 1900 Лондон, Дом Монтроузов Сибила нашла отца в его кабинете, за чтением корреспонденции, рядом, позабытый, стоял послеполуденный чай. Отец не поднял головы, когда она вошла, но она знала, что он почувствовал ее присутствие в тот же миг, как она переступила порог. — У меня есть вопросы, — сказала она вместо приветствия. Отец опустил бумаги, сложил их аккуратной стопкой и отодвинул в сторону, словно чтобы показать свое безраздельное внимание. — Не сомневаюсь, — ответил он. — И хотя мне известно, что твое мнение обо мне было по праву запятнано, пожалуйста, поверь, что я отвечу на них со всей честностью. Посмотрим, подумала она, занимая стул напротив. — Твой чай, — начала она. — Нуждаешься ли ты вообще в еде и воде, или же ты ешь и пьешь для видимости? — Я нуждаюсь только в душах, — ответил он. — Да и в тех нечасто. Душа может питать многие годы, если она достаточно сытна. Мне приятен вкус еду, но только в качестве забавы, или, как ты выразилась, в качестве элемента моей роли человека. — Сколько времени требуется, чтобы ты начал голодать? — Десятилетия, по меньшей мере. Но если бы кто-то из моих сородичей пережил бы такой длительный голод, он наверняка бы одичал от голода и начал питаться, независимо от желаний его жертв. — Значит, ты можешь забрать души, с которыми не заключал контракта? — Да, когда необходимо. Хотя это никогда не приносит должного удовлетворения. — Каково это? — спросила она. — Поглотить душу? Отец ненадолго задумался. Должно быть, подбирал слова, чтобы передать этот опыт с помощью языка, ведь на ее вопрос было особенно сложно ответь обманом. — Полагаю, это похоже на то, что чувствует земля во время первого дождя после долгой засухи, — сказал он наконец. — Удовольствие, да, но и насыщение потребности, гораздо более глубокой, вроде утоления жажды. Я слышал, как другие сравнивают это с хорошим вином, будто смакуешь его глубину и сложность послевкусия. Сам я никогда не считал это таковым, для меня это скорее наполнение — некое завершение, а может быть, восстановление чего-то, что было потрепано временем. Он проговорил это задумчивым тоном поэта, тоном, который он использовал только тогда, когда говорил о матери Сибилы. Ей хотелось спросить его, каково было поглотить душу ее матери, как долго она насыщала его. Как давно вкус ее жизни испарился с его языка. Но она подумала, что это будет жестоко, и пусть она еще не простила его, она не ненавидела его настолько, чтобы ранить его таким способом. — Как я была зачата? — спросила она вместо этого, сменяя русло разговора. — Я имею в виду, если я моя мать была бесплодна. — Ты была зачата так же, как бывают зачаты все дети. — Он нисколечко не смутился, как она представляла он мог бы смутиться, как могла бы смутиться та версия его, которую она когда-то знала. — Твое формирование, однако, было иным: вместо встречи и слияния клеток то была часть моей силы, что пустила корни в чреве твоей матери, вырастив тело, во многом похожее на ее, но с душой, намного более похожей на мою. — Поэтому я вижу духов? И ощущаю других демонов? — Да. — Почему же я никогда не ощущала тебя? — Она сощурила глаза. — Даже сейчас ты по-прежнему кажешься мне человеком. — Этого я не знаю. — Отец задумчиво постучал себя по подбородку. — Не то чтобы я пытался скрыть свою природу. Думаю, подобное просто притягивает подобное. В тебе есть частица моей силы. Наши с тобой души вылеплены, так сказать, из одно теста. Возможно, потому, что мы сделаны из одного и того же, ты просто не можешь отличить мое присутствие от собственного. — Наверное, поэтому я так ужасно скучала по тебе, когда ты уезжал. — В детстве Сибила часто устраивала истерики, когда отец уезжал в командировки, и никогда не чувствовала себя по-настоящему спокойно, пока он не возвращался домой. — Почему ты уезжал? Охотиться за душами? — Не всегда, — ответил он. — Большую часть времени я занимался законными делами. Часто, однако, дела и поиски пропитание пересекались. — Как это? — Мало кто готов пойти на немыслимое ради собственных прихотей, как это делаю люди невероятно состоятельные. — На его губах мелькнула тень улыбки, это напомнило ей, что кем бы еще ни был ее отец, в первую очередь он был хищником. — Алчные люди в один миг продадут свои души, если поверят, что это принесет им еще больше тех излишеств, которыми они уже наслаждаются. Некоторые из них даже не осознают всю тяжесть своего решения до того момента, пока свет в их глазах не погаснет. Сибила скрестила руки на груди. — А потом ты забираешь их деньги. — У тебя есть моральные возражения на этот счет? Разве ты не жила всегда комфортной жизнью? Разве тебе когда-нибудь чего-то не хватало? Мне не хватало матери, чуть было не рявкнула девушка. Но не она могла винить его за то, что он крал у людей, которые уже имели больше, чем достаточно. А что до поглощения душ — разве можно винить льва за то, что он ест ягненка? Даже львам нужно есть. И тогда как ягнята никогда не проявляли желания быть съеденными, жертвы демонов, в большинстве своем, шли на это добровольно. — Нет, — неохотно согласилась Сибила. — Пожалуй, нет. — Она расслабила позу, позволив рукам упасть обратно на колени. — Почему вы с мамой просто не рассказали мне правду с самого начала? Ведь сделать это стало бы необходимо, если бы я начала проявлять странны способности, не считая способности видеть призраков, — она вспомнила слова Клода, — или когда я прекратила бы взрослеть… Взгляд отца потупился, мужчина казался полным искреннего сожаления. — Я… — Сибила моргнула. — О боже. Это правда, верно? Сибила подумала о Лиззи, постаревшей, седой и, как всегда, прекрасной, сидящей у камина, пока сама она ходила в том же теле, в котором ходила сейчас. Она видела это ясно как день, видела, как опускают в землю гроб или запирают его в склепе. Видела, как стоит на промерзлом кладбище и проводит своими гладкими, юными пальца по имени Лиззи, высеченном в камне, а по щекам, нетронутым годами, бегут слезы, падая прямо на оледенелую землю. Скорбь — нелегкая ноша для бессмертного. — Как долго? — Она не находила сил смотреть отцу в глаза. — Столетия, — печально ответил он. — Когда-нибудь ты все же постареешь, но, боюсь, это произойдет еще очень и очень нескоро. — Он вздохнул. — Однажды я встретил камбиона, который, под конец своей жизни, проходил по земле почти восемьсот лет. Ее голова метнулась вверх так быстро, что в шее кольнуло. — Камбион? — переспросила она. — Так вот что я такое? В один момент отец сидел по другую сторону стола, в следующий — он стоял на колене у ее ног, беря ее лицо в ладони и теплой рукой стирая с щек покатившиеся слезы, той самой рукой, которая держала и вела ее на протяжении всей жизни. — Ты моя дочь, — сказал он ей. — И величайший дар, который мне когда-либо давали. Ей хотелось заговорить, но она знала, что заплачет еще больше, если попытается. Вместо этого она подалась вперед и упала в его объятия, объятия отца, который, невзирая на то, кем он был, любил ее. Теперь она была в этом уверена, так же как была уверена в горечи, которую всегда будет носить в себе из-за этой любви.

***

Где-то в Лондоне Себастьян не делал попыток скрываться, пока следовал за леди Элизабет по сырым, морозным улицам. Тем не менее он удивился, когда она развернулась на каблуках и зашагала по тротуару в его сторону, после чего схватила его за рукав пальто и потянула за ближайший угол, в узкий, убогий переулок. Там было темно, и дурно пахло, и Себастьян подивился — не в первый раз, — отчего же для конфиденциальных разговоров люди постоянно выбирали подобные места. — Что ты делаешь? — прошипела Элизабет, как только они оба скрылись с улицы. — Слежу за вами, — просто ответил Себастьян, уже довольный красному оттенку злости на ее щеках, взъерошенным, так выразиться, перьям. — Мне думается, это очевидно. — Разве тебе не нужно отдыхать? — спросила она. — Ты выглядел, словно в аду побывал... — Тихий, раздраженный звук сорвался с ее губ от собственного не нарочно комичного выбора слов. — Ты выглядел едва живым, когда я видела тебя последний раз. Себастьян приложил руку к сердцу и поклонился с притворной искренностью. — Забота миледи мне весьма лестна. Однако, уверяю вас, я в полном здравии. — Это не забота, высокомерный ты... — поняв, пожалуй, запоздало, что раздражить ее было его целью, Элизабет сделала глубокий вдох. — Зачем ты следишь за мной? — Вас едва не убили, менее трех дней назад. Ваша смерть была бы крайне досадной. Следовательно, я слежу за вами для вашей защиты. Мне думается, это тоже очевидно. Он наблюдал, как в ее черепушке проплывают мысли, их очертания почти виднелись в белках ее глаз. Ей явно хотелось назвать его лжецом, указать, что он беспокоился о ее благополучии лишь постольку, поскольку о нем беспокоился Сиэль, или заявлял, что беспокоился. Но, к его довольному обнаружению, она, кажется, пришла к выводу, что указывать на его двуличность было бы занятием бесполезным. — У меня есть охрана, — запротестовала она. — Бард, Мейлин... — Да, и как же замечательно они справляются с работой, позволяя вам бродить по улицам Лондона без присмотра. Им вообще известно, что вы покинули дом? Она бросила на него пронзительный взгляд и скрестила руки на груди в типично детском жесте неповиновения. — Теперь я понимаю, почему Сиэль так привязался к тебе: ты такое же самоблагочестивое и невыносимое чудовище, как и он. Вы двое и впрямь идеальная пара. — И вновь вы льстите мне. Еще никто не называл меня благочестивым. — Его крайне забавляло, что она все еще считала, что подобные оскорбления могу его ранить. Почему он должен оскорбляться, когда его называют чудовищем, больше, чем человек оскорбляется, когда его называют человеком? На этот раз Элизабет оставила его без внимания. — Родители не хотят, что я выходила из дому без сопровождения слуг. И не хотят, чтобы я виделась с Сибилой. Я ушла, когда они считали, что я отдыхаю. — Запретная любовь, — вздохнул Себастьян. — Извечная беда. Себастьян почувствовал, как где-то на другом конце города Сиэль закатил глаза. — Они считают, она плохо на меня влияет, — продолжила Элизабет. — Но, да будет тебе известно, сейчас я направляюсь не к ней. Я иду на встречу со старшим инспектором Абберлайном. Можешь так и передать Сиэлю, когда будешь докладывать ему о моем местопребывании. Приму к сведению, ответил Сиэль, когда Себастьян передал ему мысль. — Ах, да. — Себастьян кивнул. — Полагаю, это касается вчерашних убийств. Похищенные души. Шестеро мертвых в трех домах. Все — предполагаемое дело рук Убийцы из Мидтауна. Похоже, Друитт создавал себе собственную охрану из демонов. Элизабет побелела. — Откуда ты знаешь об этом? Абберлайн совершенно скрыл подробности от прессы! — Хм. Весьма впечатляет. Но у нас, чудовищ, есть свои способы добираться до правды. Теперь мы с Сиэлем можем, так сказать, разделять и властвовать. Он решил, что вы не одобрите его присутствия, поэтому взялся за расследование, и вот я здесь. Он ждал, пока Элизабет скажет, что и его присутствия она не одобряет. Однако вместо этого на ее бледное, в злаченном обрамлении лицо упала тень. — Тебе следует быть осторожным, Себастьян, — предупредила она. — Ты не в большей безопасности, чем я. Особенно после случившегося на балу. — О чем это вы? — Я о том, что Транси снова попытается убить тебя, — сказала она ему. — Откуда такая уверенность? — Я говорила с ним, на вечеринке. Он сказал, что ты убил его брата, что ты убил всю их деревню. — Ее зеленые глаза омрачило презрение. — Твое убийство — его месть. Так что он не оставит попыток, пока добьется своего. В конце концов он продал ради этого душу. — Я нахожу это обескураживающим, — нахмурился Себастьян, — учитывая, что я невиновен в этом конкретном преступлении. Сиэль, слушавший разговор через их мысленную связь, прорычал. Я убью этого белобрысого ублюдка, голыми руками сниму ему голову с плеч, спалю его дом дотла и посыплю землю солью для пущего эффекта. Дорогой мой, я искренне тронут, подумал Себастьян. Думаю, это самое романтичное, что ты когда-либо мне говорил. — Не знаю, верить ли тебе, — говорила Элизабет. — Уверяю вас, я говорю лишь искреннюю правду. — Не то чтобы его заботило, верила она ему или нет. — Я бы поклялся на Библии, будь она под рукой, но, боюсь, она тотчас бы вспыхнула пламенем. — Поклянись Сиэлем, — потребовала девушка. — Поклянись его жизнью, что не совершал того, в чем тебя обвинил Алоис Транси. — Какое это имеет значение, — потребовал он в ответ, — совершал я это или нет? Предположим, юный лорд Транси верит, что я действовал по приказу, предположим, вы также в это верите. Будь такой приказ и правда отдан, чем это отличалось бы от любой другой жизни, которую я отнял по приказу моего господина? — Не знаю, — прошептала Лиззи. — Но отчего-то разница есть. Себастьян двинулся ближе, пока ей не пришлось отпрянуть от него, пока ее спина едва не коснулась пыльной, грязной стены позади. Он вдохнул кислый запах ее страха, смакуя едкие нотки злости. — Вам стоит знать, что даже если бы Сиэль приказал мне совершить подобное, — продолжил он, — уничтожить сотни, тысячи невинных жизней, он сделал бы это потому, что посчитал необходимым. Потому, что посчитал это правильным. И если бы он мог сделать это сам, он бы сделал, без колебаний, вины и сожаления. Но не думаю, что дело касается прошлых проступков, пускай бы и недоказанных. — Он подался вперед, склонив голову и окутав их мраком переулка, точно саваном. — Думаю, дело касается смерти констебля Мура. — Замолчи, — прохрипела она голосом, застрявшим в горле, словно зверь в ловушке. — Вам так сильно хотелось верить, что Сиэль остался таким же, каким вы всегда его знали, — насмешливо сказал Себастьян, в его голосе сочилась лишь только жалости. — А теперь вы боитесь поверить, что он всегда был способен на поступки, свидетельницей которых вы стали той ночью, а то и хуже. — Не… — Быть может, вы не желаете этого знать, но должны, даже если слишком боитесь спросить. Он взял Элизабет за подбородок, вынуждая встретиться с ним взглядом. Тени вокруг него взбегали вверх и извивались. — Что же, юная леди, ответ на ваш вопрос — да. Сломать человеку пальцы один за другим — это меньшее, на что он способен. На что он всегда был способен. Элизабет затаила дыхание, недвижимость ее тела могла бы сравниться со смертью. — И вот вам мой вопрос: любили ли бы вы его, если бы знали об этом все это время? Что даже человеком он был созданием тьмы, что тьма есть то, что он избрал? Что он хотел? Увидев ее колебание, он рассмеялся, отпуская ее. — Нет нужно говорить. Я уже знаю ответ. — Как пожелаешь, — сказала Элизабет, хватая воздух ртом. — Я больше не люблю его. Я тебе не угроза. — Миледи, вы никогда ею не были. — Себастьян отступил назад. — Он всегда был моим. — Тогда в чем причина твоей жестокости? Я демон, подумал он. Моя жестокость не нуждается в причинах. — Только чтобы прояснить, что вам не нужно беспокоиться о моей безопасности, — сказал он. — Нет ничего на этой земле, ни над ней, ни под ней, что может отнять его у меня, а меня у него. На это Элизабет нечего было сказать, и потому она промолчала и только снова развернулась на каблуках. — Простите, что задержал вас, — кинул Себастьян вслед ее удаляющейся фигуре. — В будущем постараюсь быть более скрытным. Элизабет ответила молчанием и поспешила прочь.

***

Дом Монтроузов Восемьсот лет. Голова у Лиззи шла кругом. Сибила только что пересказала ей то, что несколько часов назад обсуждала с отцом, с куда более спокойным видом, чем Лиззи сама могла бы продемонстрировать, если бы ей пришлось осмысливать растянувшуюся перед ней вечную жизнь. Они лежали в постели, голова Сибилы покоилась у Лиззи на коленях, и та гладила ее по волосам, пока девушка вела свой рассказ, медленно и печально, о том, как на века переживет Лиззи, о том, как Лиззи состарится, поседеет и покроется морщинами прежде, чем у Сибилы появится хотя бы один седой волос на голове. Она не утаивала своих чувств, знала, что это было бесполезно. Она рассказала ей, что все, что было у нее перед глазами, это бесконечные дни в одиночестве, ждавшие ее после ухода Лиззи, скитание по улицам, меняющимся вокруг нее, и человечество, развивающееся и обретающее невообразимые формы, в то время как сама она оставалась прежней. — Ты должна забыть меня, — вдруг сказала она, разрывая опустившуюся на них тишину. Слова обрушились на Лиззи как удар по голове, в ушах зазвенело, мысли разбежались. Она едва могла поверить услышанному. — Это не справедливо по отношению к тебе, — продолжила Сибила, подняв голову — теперь Лиззи видела, что девушка плакала. — Я не могу просить тебя отказаться от жизни, чтобы остаться со мной, с тем, кто не может дать тебе взамен собственную жизнь. Ты могла быть иметь куда больше: семью, детей, кого-то, с кем можно состариться, как и должны быть. — Ты будешь любить меня? — спросила Лиззи, обхватывая перепачканную слезами щеку. — Даже когда я увяну? Ты останешься со мной до конца? — Конечно же, останусь, — без колебаний ответила девушка. — Я бы никогда тебя не покинула. Одна человеческая жизнь с тобой будет стоить моего горя. — Она прижалась лбом ко лбу Лиззи, сталкиваясь носами, и прошептала: — Я лягу и умру с тобой, если попросишь. Лиззи ахнула, отстраняясь, чтобы встретиться со взглядом девушки. — Никогда больше не говори подобного, — потребовала она. — Ты должна жить, Сибила. Потеряешь ли ты меня завтра или семьдесят лет спустя, ты должна обещать мне, обещать мне, что будешь жить и будешь счастлива. Сибила улыбнулась сквозь слезы, точно солнце пробилось сквозь дождевые тучи. — Ради тебя я попытаюсь, — сказал она. — Ради тебя что угодно. Лиззи притянула Сибилу для поцелуя, чувствуя соль ее слез и жар желания. Губы девушки раскрылись как лепестки, язык скользнул по языку, обе упивались друг другом, руки пустились бродить. Потянув Лиззи за рукава рубашки, Сибила поманила ее на себя, сама ложась на спину, пока Лиззи не оказалась на ней; распущенные золотистые волосы опустились как занавес, спрятавший обеих в их собственном, тайном мирке. Лиззи же вела себя менее напористо: проводила кончиками пальцев по лицу, по колеям бровей, по мягкому склону челюсти, не отрываясь при этом от губ, словно в них хранились тайны самой жизни. Что вполне могло правдой, насколько могла судить Лиззи, — она никогда не чувствовала себя такой живой, как в те минуты, когда целовала Сибилу, когда казалась ее, когда слушала учащающийся темп ее дыхания, пока девушка настойчиво пыталась освободить их обоих от одежды. — Я скоро начну носить мужскую одежду, — проворчала Сибила, возясь с узелками на юбке Лиззи, пока та расстегивала ее рубашку. — Так непрактично носить столько слоев одежды, когда я рядом с тобой. — Я принесу один из своих пеньюаров и оставлю у тебя в шкафу. — Лиззи стянула с девушки юбки и принялась за подъюбник. — Тогда я смогу носить его, когда я здесь, и ничего под низом. — Наконец она почувствовала под рукой теплую кожу бедра. — Так ты сможешь обладать мной когда пожелаешь. — Лиззи, — прошептала Сибила, густо краснея. Лиззи не часто удавалось заставить ее краснеть, поняла она вдруг, целуя согретые кровью щеки, пока Сибила, раскрыв ноги, направляла ее между них. К этому моменту обе девушки были нагие, кожа к коже, лицо к лицу, бедра Сибилы обхватывали тонкую фигуру Лиззи. Она провела руками по телу, от бедер до талии, обхватила грудь, дразня большим пальцем сосок и улыбаясь прохладным, частым вздохам Лиззи, обдавших кожу. Лиззи повернула голову, вновь встречаясь с губами Сибилы. Девушка тихо простонала в поцелуй, когда рука Лиззи протолкнулась между ног, дразняще проводя по темным, жестким завиткам волос. Руки Сибилы замерли, затем упали Лиззи на талию, крепко, но не грубо впиваясь пальцами в плоть. В такие моменты она становилась совсем неподвижна, охваченная предвкушением прикосновения. Лиззи была напугана до ужаса, когда делала это впервые, в то утро после бала, запутавшись в простынях и объятиях Сибилы. Это было волнующе, опьяняюще, и мысли об этом поглощали ее с той минуты, несмотря на бесконечную тьму мира, наступавшую ей на пятки. С тех пор минуло всего лишь два дня, но уже казалось, что прошла целая жизнь. — Можно? — спросила она, все еще наполовину в ужасе от своего положения. Она откинулась на пятки, отняла руки от кожи Сибилы и скользнула двумя пальцами в рот, смачивая их и с дрожью наблюдая, как глаза Сибилы пристально следят за движение ее губ. Сибила согласно кивнула, закусив нижнюю губу, когда два пальца скользнули вниз, кружа вокруг клитора, медленно, но верно, то с силой надавливая, то едва задевая. Она почувствовала, как лицо напряглось, брови поднялись, рот раскрылся, а глаза сомкнулись, она теряла себя в мягких прикосновениях Лиззи, в ее растущей уверенности. Лиззи нагнулась над ней, и Сибила заправила ее волосы назад, чтобы лучше видеть лицо. Одна прядь так и осталась свисать с ее пальцев, за щекочущим ощущением последовало теплое прикосновение губ. Лиззи поцеловала ее в горло, прикусила ключицу, а после прижалась губами к грудям, обводя их изгибы, прежде чем остановилась на ложбинке между ними. Поцелуй был такой крепкий, такой тягучий, что Сибила могла чувствовать, как ее сердце бешено стучится под губами, слово рвалось вперед, стремясь вырваться из груди и поселиться во рту Лиззи. И Сибила была склонна позволить ему. Родное сердце не принадлежало ей уже давно, с тех пор как Лиззи впервые улыбнулась в ее сторону. Вскоре Сибила уже вбивалась бедрами в ладонь девушки, ее тихие, отрывистые стоны повторяли ритм Лиззиных пальцев, легко скользящих по плоти, то углубляясь, чтобы подразнить у входа, то снова поднимаясь к клитору. Сибила чувствовала, как жар, жгучий и скользкий, расходится по телу, крепко сжимая живот, пока она неслась навстречу оргазму. Несмотря на эмоциональное истощение после событий прошедшего дня, она была накалена под пристальным вниманием Лиззи, извиваясь и бормоча тихие мольбы. Вновь подняв голову, Лиззи взяла Сибилу за подбородок свободной рукой и поцеловала, посасывая нижнюю губу и кусая ее, пока она не стала набухшей и горечей, как и все остальное. Сибила простонала в губы Лиззи, когда пальцы той проскользнули внутрь. Они не встретили сопротивления, ни тела, ни сознания. Ей хотелось бы всегда, так или иначе, носить Лиззи в себе. Поцелуй начал становиться смазанным, по мере того как рука Лиззи набирала скорость, а когда та простонала, Сибила поняла, что вторая рука девушки, ласкавшая ее лицо, исчезла. — Лиззи… — Она разорвала поцелуй, приподнявшись на локтях, чтобы увидеть, как левую руку, неуклюжее правой, Лиззи просунула между собственных ног, потираясь настойчивыми, грубыми движениями, и в то же время продолжая иметь Сибилу правой рукой, уверенной и твердой. Сибила схватила Лиззи за запястье и притянула руку ко рту, облизывая ее и заливаясь от вкуса слюной. Проскулив, она кончила с один последним движением Лиззиных пальцев, туго натянутые нити внутри оборвались, с губ сорвалось ругательство, и волны наслаждения хлынули вперед, накрывая ее с головой. Борясь с их натиском, она подняла бедра с матраса и сомкнула их вокруг фигуры девушки. — Ты доверяешь мне? — спросила она Лиззи, когда вновь могла дышать. — Конечно. — Лиззи не колебалась отвечать, как и не колебалась, когда ее схватили за бедра, помогая распрямиться в плечах. Сама Сибила устраивалась обратно на подушки. — Держись за спинку, — велела Сибила, с довольством наблюдая, как Лиззи подчиняется, сжимая темное дерево бледными пальцами. Девушка посмотрела на нее сверху вниз, лицо сделалось пунцовым: она явно смущалась своего беспомощного положения. Сибила придала ей равновесия, обвив руки вокруг ее бедер и уткнувшись носом у самого их изгиба. — Что… — начала говорить Лиззи, но тут же оборвала вопрос, когда, повернув голову, Сибила провела языком по ее клитору, вдыхая пьянящий, густой аромат ее тела. — Теперь садись, — прошептала она, позволяя дыханию обдать самую чувствительную часть тела и ощущая едва уловимый толчок бедер, едва заметное напряжение мышц. — И позволь мне заняться тобой. Она откинула голову обратно на подушки и, не сказав больше ни слова, потянула Лиззи на себя. Лиззи шумно ахнула, когда ее опустили, резкий жар и давление были едва выносимы. Ей почти захотелось отпрянуть, но Сибила крепко держала ее за бедра. Веки последней смыкались, тяжелые от неги, пока она лизала и посасывала Лиззи, качая головой и проскальзывая языком вовнутрь, так умело и легко, что Лиззи приходилось сжимать изголовье кровати до побелевших костяшек. Она слегка приподняла бедра и вскрикнула, когда Сибила сделала глубокий вдох: внезапная прохлада между ног была приятным контрастом уже бушевавшему между них зною. Пальцы Сибилы снова вонзились ей в бедра, сжимаясь раз, второй, приводя их в некое покачивание. Боясь навредить, Лиззи позволила Сибиле контролировать темп, хотя чем дольше та целовала, давила и дразнила ее плоть, тем меньше у Лиззи получалось не толкаться бедрами вперед и не потираться о лицо Сибилы. Сибила, обдавая ее тело тяжелым дыханием, встретилась глазами с Лиззи — ее темный взгляд затуманивало желание, и Лиззи вдруг поняла, что девушка хотела этого, что она получала от происходящего почти столько же удовольствия, сколько сама Лиззи. Она смотрела на нее с благоговейной страстью, а ее губы и язык продолжали возносить молитвы, тихие гимны и стоны, что жужжали и разжигали сердце. Лиззи чувствовала, как истекает, и как рот Сибилы открывается шире, как кружит язык, поглощая ее, точно это был ее священный долг, цель жизни. Вечер едва наступил, в доме Монтроузов еще не спали, слуги до сих пор занимались своими делами — Лиззи не была уверена, что ее голос не услышат, она чувствовала, как он нарастает внутри и как надвигающийся оргазм толкает его вперед. Она прижала одну ладонь ко рту, постанывая и скуля в нее, и все сильнее потираясь о губы Сибилы. Лиззи чувствовала, как дрожат ноги, как сжимаются вокруг чужой головы бедра. Она смогла только пробормотать предупреждение, прежде чем кончить; оргазм настиг ее точно удар под дых, и она согнулась пополам, обрывисто простонав себе в ладонь, пока второй рукой еще сжимала спинку кровати, едва поддерживая себя в вертикальном положении. Плоть между ног сжималась и подрагивала вокруг языка Сибилы, который двинулся назад и утешающе описывал круги вокруг клитора, бедра продолжали дрожать, а разряды убывающего наслаждения простреливали спину и заставляли все тело судорожно дергаться, пока она неторопливо приходила в себя. Подняться оказалось непростой задачей — ноги казались ватными, руки ослабли, и все, что она смогла, это оттолкнуться и повалиться на спину, переплетая ноги с ногами Сибилы. Обе девушки дышали в тяжелом тандеме, хотя грудь Сибилы вздымалась чаще, а ее выдохи в тишине комнаты звучали громче Лиззиных. — Ты в порядке? — спросила Лиззи, перекатившись на живот. Кровь хлынула к голове. Сибила лежала на спине, глаза закрыты, лицо блестит от пота и следов чужого удовольствия, губы покраснели и растянулись в ленивой улыбке. — В полном, — прошептала она, поворачиваясь лицом к Лиззи, и, протянув руку, переплела их пальцы. — Тебе понравилось? Вся кровь в голове Лиззи подступила к щекам. Она кивнула. — Очень даже. — Хорошо. — Сибила перекатилась на бок, голос ее звучал хрипло и низко. — Потому что я собираюсь повторить.

***

Сбила не собиралась засыпать. Только когда первые утренние лучи пробились сквозь шторы, а вес Лиззи рядом с ней исчез с кровати, она поняла, что вообще спала. Она раскрыла глаза, тяжело моргая, пока зрение не прояснилось. Она увидела Лиззи, полуодетую, лихорадочно крутящуюся по комнате. Девушка скакала на одной ноге, натягивая чулки, после чего резко упала на колени, потянувшись за рубашкой, смятой лежавшей на полу и полуспрятавшейся под кроватью. — Доброе утро, — пробормотала Сибила в подушку. Голова Лиззи появилась из-за края матраса, и девушка улыбнулась. — Хорошо спалось, любимая? — спросила она, приседая на кровати и целуя Сибилу в лоб, щеку, уголок губ. Лиззи впервые назвала ее любимой. Сибиле показалось, будто в груди у нее взошло солнце. Это напомнило ей о матери и том, как та никогда не называла отца по имени, всегда любимым, или любовником, или любым иным подобным словно, только на французском. Сибила почти до девяти лет не знала, что ее отца зовут Симон. Мысли о родителях напомнили ей о том, что она собиралась сказать накануне. — Я забыла, — сказала она, поднимаясь в сидячее положение и прогоняя сон из глаз. — Прошлым вечером я хотела тебе кое-что сказать. — Это очень важно? — Лиззи продолжила одеваться, спешно заправляя рубашку в юбку. — Я имею в виду, это может подождать? Меня не было дома всю ночь, и мать устроит истерику, если я задержусь еще дольше. — Я уезжаю в Париж, — выпалила Сибила. Лиззи пыталась собрать волосы на макушке и завязать их во что-нибудь достаточно приличное, чтобы показаться на людях, — при заявлении Сибилы она выпустила волосы из рук, их мягкие волны упали, подпрыгивая на плечах, пока сама она стояла неподвижно. — Я провела вчера полдня в поисках дневников моей матери. Я знаю, что она вела их последние несколько месяцев жизни. Но здесь их нет. — Она выпрямилась, натягивая на себя одеяло. — Она умерла в нашем доме, в Париже. Дневники должны быть там. Лиззи промолчала и только пересекла комнату, чтобы сесть рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Мне нужно понять, — объяснила Сибила. — Мне нужно знать, смогу ли я когда-нибудь простить ее, или же я… — Я понимаю, — прошептала Лиззи и поцеловала девушку в нос. — Просто удивилась. Хочешь, чтобы я поехала с тобой? Сибила покачала головой. — Боюсь, это путешествие я должна предпринять одна. К том же у тебя есть свое — вам с Абберлайном нужно выяснить, что замышляет Друитт, и остановить его прежде, чем он сможет осуществить задуманное. Лиззи согласно кивнула. — Когда ты уезжаешь? — спросила она, подтянув под себя колени и нагнувшись вперед. На задумчивом лице мелькнула искра озорства. — Завтра, — ответила Сибила, крепко держась за простыню, когда Лиззи заползла на нее. — Хм. — Лиззи принялась перебирать пуговицы на рубашке, портя всю только что проделанную работу. — И как долго тебя не будет? Сибила ухмыльнулась. — Две недели, возможно. Три максимум. Лиззи взяла руки Сибилы в свои и повела их к своей талии. Озорство достигло ее губ, и, полная его, она поцеловала девушку. — Что ж, — подвела она, когда обе были вынуждены глотнуть воздуха, — если мне придется провести без тебя три недели, полагаю, я могла бы задержаться еще на несколько часов. И, как всегда, когда дело касалось Лиззи, Сибила не имела причин возражать.