Пусть даже темной ночью

20 февраля 1900 Париж Моя дорогая Лиззи, Я благополучно добралась в Париж. Дом моего отца сейчас пустует, хоть мне и предстоит отправиться туда в ближайшие дни, чтобы поискать дневники матери. А пока что мадам предложила мне свою гостевую комнату. Она передает привет и просит навестить ее, как только все закончится. Хотелось бы мне заглянуть в будущее и узнать наверняка исход этих событий. Даже мадам с ее даром предвидения не в силах увидеть, как и когда наступит этот, так называемый, «день суда». Но нечто глубоко во мне знает, что наступит он скоро. Я беспокоюсь о твоей безопасности. Как бы я ни доверяла твоему суждению, волнение меня не покидает. Знаю, что доверие, которое ты оказала старшему инспектору Абберлайну, оказано не легкомысленно, но вы оба всего лишь люди. И хотя Друитт не больше вашего сделан из плоти и крови, в его распоряжении есть силы, которые намного превосходят его смертность. Силы, которыми вы не обладаете. Каким бы заинтересованным в твоем благополучии ни казался Сиэль, ты должна знать, что он и пальцем не пошевелит, чтобы помочь тебе в твоем расследовании. Что-то подсказывает мне, что он скорее будет действовать против тебя, даже если не желает тебе зла. Поэтому молю, со всей любовью в моем сердце: будь осторожна. Возможно, будет лучше, если ты поживешь у моего отца. Он пока остается в Лондоне, хотя и не по моей просьбе; я почти ожидала, что он последует за мной в Париж с новыми извинениями, то ли чтобы оберечь меня, то ли чтобы загладить вину, если он вообще способен ее чувствовать. Пожалуй, слишком жестоко с моей стороны говорить так. Но мое прошлое вырвано с корнем, и мне сложно проявлять сострадание к нему, хотя и не могу отрицать, что он его заслуживает. Думаю, он очень сильно любил мою мать, как любит и меня. Я смотрю на него и вижу человека, который вырастил меня, который всю жизнь носил меня на руках и проявлял ко мне одну лишь преданность, но я также вижу существо, которое отняло у меня маму, которое взвалило на меня жизнь, куда длиннее той, которую мне хочется прожить. Он мой отец, и я по-прежнему люблю его. Но я не знаю, как его простить. Этим я не хочу сказать, что не доверяю ему твою безопасность. В чем в чем, а в его желании защищать мое счастье я уверена. А это счастье — ты. К тому же, ты весьма ему нравишься. Не сомневаюсь, что он с радостью примет тебя в нашем доме, который, к слову, хорошо защищен. Я не стану заставлять тебя покинуть родной дом, но знай, что наши двери для тебя открыты. Минул лишь день с тех пор, как я видела тебя в последний раз, и все же скучаю по тебе всем своим существом. Мои руки кажутся пустыми без твоих. К тому времени, как до тебя дойдет это письмо, минует еще больше дней, как я не вижу твоего лица, и эта мысль снедает меня. Мне остается лишь надеяться, что эти строки застанут тебя в добром здравии и что вскоре я услышу от тебя ответ. Твоя, Сибила

***

Лондон, отель «Кларидж» — Меч зовется Леватейнн, — сказал Симон. — По правде говоря, до сих пор я сомневался в его существовании. — Согласен, — задумчиво кивнул Себастьян. — Многие мифы оказываются всего лишь вымыслом. Сиэль закатил глаза и тихо фыркнул со своего места у окна. Себастьян и Симон не умолкали, казалось, часами, ни одна тема для разговора не ускользнула от них. Обсудили Пелопоннесскую войну, о которой Себастьян знал весьма много, несмотря на то что происходила она до его времен, однако, как и Симон, он присутствовал при падении Рима, отчего оба могли поделиться множеством приятных воспоминаний. Прошли эпоху Возрождения; тут они несколько минут говорили по-итальянски, на языке, который Сиэль не понимал, благодаря чему назойливый шум их болтовни хотя бы стало легче игнорировать, пусть и самую малость. В данную минуту Себастьян излагал инцидент в поместье Транси, произошедший на прошлой неделе, что, по мнению Сиэля, было излишним. Симон уже наверняка слышал эту историю от Лиззи и Сибилы, а неприятные воспоминания о той ночи только заставляли новую, еще заживавшую кожу на руке покалывать. Рад, что ты весело проводишь время, мысленно сказал он Себастьяну. Детишкам очень важно играть с ровесниками. Отнюдь, ответил Себастьян, Симон намного старше меня. Не прерывая разговора с собеседником, он бросил взгляд на Сиэля. А некоторым детишкам, возможно, стоит уделить больше внимания своим урокам. Сиэль хмуро посмотрел на пламя свечи перед собой. Оно горело все тем же ярким, желтым, естественным цветом, что и все последние часы, с тех самых пор как Симон усадил его перед ним и велел сконцентрироваться. — Чтобы призвать огонь внутри себя, сперва необходимо овладеть им таковым, каков он есть в природе, — сказал он. — Как только вы научитесь брать контроль над пламенем свечи, тушишь его и снова зажигать лишь силой воли, тогда вы будете готовы к следующему этапу обучения. Как и в случае с уроками боя Себастьяна Сиэль был крайне раздражен, с возмущением обнаружив, что не в силах сразу же освоить все тонкости навыка, которым ему предстояло овладеть. Он же демон, черт возьми, он должен быть зловещим, ужасающим созданием, а не каким-то младшеклассником, приговоренным сидеть в углу и бесконечно переписывать одни и те же строки. Он вздохнул, скрестил руки на столе и опустил на них подбородок. Подумать только — и этого он с нетерпением ждал. — Леватейнн — древнее оружие, — продолжал Симон. — Говорят, он выточен из кости Левиафана, гигантского, мистического существа, описанного в библейских писаниях и некоторых других текстах. Одни версии легенды гласят, что он проклят языческой магией, другие рассказывают о нем как о святом орудии с очищающей силой. — Мужчина ухмыльнулся. — Учитывая, что в данный момент он находится во владении демона, думаю, святость его можно отбросить. Спроси его, что он делает, сказал Сиэль Себастьяну, не сводя с огня сосредоточенного взгляда. — Он обладает силой мгновенно разрушать душу любого существа, которое ранит, — сказал Симон, как будто напрямую отвечая на мысль Сиэля. Сиэль резко выпрямился. — Вы что сейчас, прочли мои мысли? — прошипел он. — В некотором роде, — подтвердил Симон. — Когда так стар, как я, разум других, смертных и нет, становится прозрачнее, позволяя улавливать слова и образы на самом пороге сознания. Как правило, я стараюсь не влезать в чужие мысли; это весьма невежливое дело, не говоря о том, что временами неприятное. В данном случае, однако, это вызвало реакцию, на которую я рассчитывал, а посему, надеюсь, вы простите мою дерзость. — Какую реакцию? С растянувшейся на лице ухмылкой Чеширского Кота Себастьян указал на свечу. Та погасла. — Браво, милорд, — поздравил Симон. — Я предполагал, что сильные эмоции могут оказаться ключом к вашей силе, после того, что Себастьян рассказал мне о вашем нападении на графа Транси, и теперь эта теория, похоже, доказана. — Я и сам видел тому доказательства, — отметил Себастьян, беззаботно откидываясь в кресле. — Был один случай у камина, когда я… Сиэль с силой хлопнул ладонью по столу, послышался треск дерева. — Себастьян Михаэлис, если ты закончишь предложение, я вырву тебе руки и забью ими до смерти. Свеча вспыхнула. Пламя было голубым и пылало с впечатляющей живостью. Симон ухмыльнулся. То было единственное выражение, выдававшее его инфернальную натуру. — Возможно, если вы научитесь обуздывать эти эмоции, призывать и отпускать их по желанию, вы и вправду станете самым ужасающий. — Это значит, что вы наконец позволите мне делать что-то, кроме как зажигать свечку? — спросил Сиэль. — Да-да, конечно, — ответил Симон и повернулся к Себастьяну. — Нетерпеливый, а? — Ох, ужасно, — согласился тот. — Впрочем, как и многие детишки. Он с легкостью поймал горящую свечу, которую Сиэль запустил ему в голову, и затушил пламя между большим и указательным пальцами. Сиэль заново зажег ее, едва подумав. Он знал, что его всего лишь подтрунивают; отчасти это приносило ему удовольствие, вызывало ностальгию. Он никогда, еще с детства, не умел игнорировать колкости Себастьяна; даже сейчас ему не удавалось противостоять желанию ответить на насмешку. Это всегда было некой прелюдией, и велась она в продолжение десятилетия еще до того, как они перешли к основному действу. Так зачем же останавливаться теперь? Сиэль, пожалуй, должен был испытывать неловкость, обмениваясь остротами в присутствии почти что незнакомца. Но Симон, несмотря на то что знакомству их было лишь несколько дней, незнакомцем совсем не казался. Причину же такого ощущения Сиэль определить не мог. — Не стоит так легко доверять ему, — сказал он Себастьяну позже тем вечером, когда Симон ушел и подслушивать их было некому. — Но отчего-то доверяю. Они сидели на полу перед камином, Сиэль — в объятиях Себастьяна, отклонившись ему на грудь. Он был намерен практиковать выученное, мысленно хватать языки пламени и отпускать их; чем больше попыток он делал, тем проще огонь подчинялся его воли. — Не бери в голову, — ответил Себастьян. Он старательно отвлекал Сиэля, медленно расстегивая на нем рубашку, стягивая ее с плеч и на каждом сантиметре оголенной кожи оставляя поцелуи жарче пламени. — Если он сделает хоть шаг против тебя, ему придется иметь дело со мной. На сей раз в его голосе не прозвучало ни намека на шутку. — Мой верный защитник. — Сиэль перевел внимание от огня и повернул лицо к Себастьяну. Им снова овладела ностальгия: прежде он часто повторял эти слова. — Рядом до самого конца. В холодном синем пламени глаза Себастьяна сверкнули как рубины. — До самого конца.

***

21 февраля 1900 Лондон, дом Мидфордов В день, когда Лиззи покинула дом, она не проронила ни слезинки. Она не надеялась, что родители одобрят ее решение или примут, надо признать, слабо вразумительное объяснение — что она помогала полиции расследовать убийство Эдварда, и мнение сошлось на том, что она будет в большей безопасности, если меньше людей будут знать, где она живет. Она ждала скандала, дополненного громогласными возгласами матери; вместо этого ее встретила одна холодная, тихая злость. — Я запрещаю, — сухо сказала мать, как только Лиззи закончила объяснять причину своего решения. — Я уже говорила вам, мама, я не ребенок. — А ведешь себя как раз по-детски, — возразила мать, сминая юбку в сжатых кулаках. — Сперва слоняешься по городу и днем и ночью, а теперь еще и берешься за полицейское расследование; никогда прежде слыхивала о чем-то столь неподобающем для молодой женщины твоего положения. И это не говоря об инциденте в День святого Валентина: врешь о своем местонахождении, а потом тебе ищут и возвращают домой, как заблудшего ягненка в загон. Знай ее мать всю правду о той ночи, она была бы куда более разгневана и куда менее спокойна. — Думаю, твоя мать пытается сказать, — мягко вмешался отец, — что все мы еще скорбим. — Он накрыл руку жены своей, и поза женщины расслабилась. — И хотя горе человека может подчинять себе его эмоции, в действиях он должен руководствоваться тем, что лучше для его семьи. Твой брат наверняка бы не хотел, чтобы ты занималась этим. Твой брат. Со дня похорон Лиззи не слышала имени Эдварда ни от матери, ни от отца, ни от слуг. В этот момент его утрата разверзлась в ней точно каньон, прорубленный землетрясением. Горе стало зияющей пастью, которую до сих пор она всеми силами держала сомкнутой, но вот хватка ослабла, и пасть вновь распахнулась. Она пыталась не оплакивать его с тех пор, как узнала, что он играл, пусть бы даже малую, роль в коалиции Друитта. Она пыталась ненавидеть его так же, как ненавидела человека, которому он служил, как ненавидела демона, который украл его душу, а вместе с ней и единственный шанс на спасение. Ей больше не увидеть Эдварда, ни в этой жизни, ни в следующей, и ей так хотелось винить его за это. Но в эту минуту она не смогла. Все, что она смогла в эту минуту, это скучать по нему. Из глаз готовы были вот-вот хлынуть слезы, но, каким-то чудом, она сдержала их, сохраняя решимость. — Я делаю это ради него, — твердо сказала Лиззи, расправляя плечи. — Я делаю это, чтобы он мог найти покой. Ложь, которую она оправдала смягчившемся лицом матери. — Чтобы мы все могли найти покой. Не ложь, хотя и правдой назвать ее она не могла. Она искренне не знала, мог ли наступить покой, когда все это кончится, могло ли нечто столь яростное и мятежное, как месть, оставить за собой покой. Она представила Сиэля, который наверняка в этот момент находился в объятиях Себастьяна, смеялся, занимался любовью, не страшась ни былого, ни будущего, поглощенный только настоящим. Быть может, покой был возможен. А потом представила, как Сиэль убивает, увидела его карающую улыбку, услышала, как пальцы Мура ломаются один за другим. Это ли покой? Быть может, для демона. — Я делаю это ради Эдварда, — повторила она, на сей раз менее уверенно. — И мне неважно, если вы возненавидите меня за это. — В этом она сомневалась еще больше. — Но я не отступлюсь. — По крайней мере в этом она была уверена. Тишина. Она ждала, что кто-нибудь из родителей заговорит, что грянет гром. Но ничего не последовало. — Хорошо, — нехотя согласилась мать, поднимаясь с кресла. — Вижу, ты приняла решение, и попытки разубедить тебя будут напрасны. — Покрасневшими, усталыми глазами она долго и пристально смотрела на Лиззи. — Ты моя дочь, до мозга костей, и, пожалуй, мне следовало знать, что затевать этот спор бесполезно. Она покинула комнату медленной, слабой походкой женщины вдвое старше своих лет. Только сейчас Лиззи по-настоящему осознала, как сильно ее сломила смерть сына. — Ты — все, что у нее осталось, — сказал отец, также поднявшись на ноги и положив руку на плечо дочери. — Ты должна понимать: она не переживет твою потерю. Объяснение. Извинение. Предостережение. — Никто из нас, боюсь, не переживет. Лиззи обняла отца, положив голову ему на грудь, и почувствовала в ответ на себе его руки. Она не помнила, когда они обнимались в последний раз. Скорбь сделала их такими холодными, такими чужими. — Вы не потеряете меня, — хрипло прошептала она. Еще одно обещание, давать которое у нее не было права. Нельзя знать, что будет в будущем или какие жертвы ей придется принести, прежде чем все это кончится.

***

22 февраля 1900 Лондон, речной район — Это напоминает мне о наших днях на службе у Ее Величества, — отметил Себастьян, окидывая взглядом обветшалый склад. — Погоня за преступниками по темным улицам. Надо сказать, конкретно это здание кажется несколько знакомым. Возможно, мы бывали здесь раньше. — У тебя память получше моей, — пожал плечами Сиэль и толкнул одну из массивных дверей; металлические петли недовольно скрипнули. — Для меня эти места на вид все одинаковы. Симон ждал их внутри. Одетый, как всегда, с иголочки и деловито, он резко выделялся на фоне окружающей разрухи: вышедших из строя станков и пыльных брезентов, натянутых на стопки грузовых ящиков и груды хлама. Над головой слышалось хлопанье крыльев и курлыканье утренних голубей, которые гнездились на стропилах, укрывавшись от холода. — Это показалось мне подходящим местом для вашего следующего занятия, — сказал Симон в ответ на замечание Сиэля. — Склад принадлежит человеку, чьи активы я приобрел некоторое время назад, сразу после того, как приобрел его бессмертную душу. — Тут он улыбнулся. — Я не сильно расстроюсь, если вы случайно его подожжете, но, пожалуйста, постарайтесь избежать такого исхода, милорд. Сиэль закатил глаза, почти как делал это, когда Себастьян отчитывал его на уроках этикета. Сегодня это поведение было не менее очаровательно, чем в прошлом. Себастьян не променял бы нынешнюю версию Сиэля ни на одну другую, и все-таки ему было приятно видеть, что во многом тот почти не изменился. — Ваша задача на сегодня проста, — сказал Симон Сиэлю, поставив его шагах в двадцати от стопки ящиков и мешков с соломой, изображавших манекен, одиноко стоявший в расчищенной части просторного помещения. — Призвать огонь, метнуть его и попасть в цель. Себастьян знал, что Сиэль думал о ночи в поместье Транси; в тот раз он промахнулся, выстрел прошел высоко и пролетел мимо цели. Михаэлис так и не высказал вслух, что был благодарен за эту неточность, ибо целью был Клод, который в тот момент держал его за горло. От прямого попадания он вполне рисковал оказаться задетым. Однако, несмотря на то, какими опасными для жизни были полученные Сиэлем раны, устроенный им отвлекающий маневр был весьма кстати. — Я покажу тебе отвлекающий маневр, — пробормотал Сиэль в ответ на мысли Себастьяна. Стоя в стороне от этого импровизированного стрельбища, тот только ухмыльнулся и задористо махнул рукой. Хотя упрямство Сиэля было своего рода обузой в годы его юности, Себастьян признавал, что полюбил упорство, в которое оно переросло. Ему доставляло и довольство, и забаву наблюдать, как Сиэль растет в мастерстве и уверенности, подобно тому, как чувствуешь победу, видя, как новорожденный жеребенок делает свои первые робкие шаги. Сиэль почти беспрестанно тренировался призывать и отпускать огонь в себе, управлять им и облекать его в форму, и нежелание идти на поводу у собственного чувства бессилия начало наконец приносить свои плоды. По крайней мере, до последнего момента. Сосредоточенно нахмурив брови, Сиэль простоял несколько долгих минут, попеременно смотря то на цель, то свои руки. Пламя все никак не появлялось, ни малейшего проблеска синего света меж кончиков пальцев. Это, мягко сказать, было досадно. — Помните, что я говорил о силе ваших эмоций, — пришел на помощь Симон. — Выберете воспоминание, момент, когда вы чувствовали себя наиболее сильным, и пропустите свой огонь через него, как солнечный свет через линзу. Сила эмоций была не проблемой. Внутренняя связь отчетливо передавала его напряжение, как будто что-то сдавливало горло. Себастьян попытался утешить его, инстинктивно реагируя на беспокойство спутника, но Сиэль оттолкнул его, уходя в себя, прочь от посторонних мыслей. Я должен преодолеть это сам, сказал он Себастьяну. Я должен прочувствовать это смятение, чтобы использовать его. — Возможно, я не привык, когда за мной наблюдают, — добавил он вслух сквозь сжатые зубы, ни на секунду не переводя взгляд с цели. — А может, дело в тишине. Признаюсь, я привык к вашей бесконечной болтовне, когда мы проводили урок в прошлый раз. Не говоря уже о твоих постоянных попытках отвлечь меня от последующей практики, мысленно добавил он для одного Себастьяна. — Сколько на чайник ни смотри, быстрее не вскипит, — согласился Симон и обратил свое внимание к Себастьяну, тот последовал примеру, и Сиэль остался предоставлен самому себе. — Я был удивлен увидеть сегодня вас обоих, — признался Симон. — Я подумал, что один из вас будет по-прежнему сопровождать леди Элизабет, пусть даже издали. Этим утром она весьма рано покинула дом. — В данный час она находится в Скотленд-Ярде, на попечении старшего инспектора Абберлайна, — осведомил Себастьян. — Даже такой наглец, как Транси, не стал бы причинять ей вред, пока она окружена полицией. Честно сказать, думаю, ее польза как пешки в его игре исчерпала себя, и более она вне опасности. — Что насчет Друитта? — спросил Симон. — Разве он не захочет избавиться от любого, кто расследует его преступления? Себастьян согласно кивнул. — Возможно, но только если посчитает ее угрозой. Абберлайн — талантливый сыщик, но сомневаюсь, что он или леди Элизабет обладают реальными средствами, чтобы раскрыть информацию, которая могла бы возвести их в такое положение в глазах Друитта. Однако, уверен, это не остановит их от попыток. — Хм. Люди — существа настойчивые, верно? — Безусловно. — Хотя, похоже, это черта переходящая. — Симон наклонил голову в сторону Сиэля. — Он всегда был таким волевым? — Всегда. — Ласка и гордость проникли в голос Себастьяна, но он и не думал смущаться им. — Черта, достоянная восхищения, — добавил Симон. — Это напоминает мне о моей Аде: она всегда была непоколебима в своих действиях и убеждениях, часто до откровенного упрямства. — Его устремленный вдаль взгляд смягчился, в уголках глаз прорезались морщинки. — Иногда мне интересно, осталась бы она такой, если бы решила присоединиться ко мне в этой жизни. — Боюсь, я просто обязан спросить, — сказал Себастьян прежде, чем успел остановить себя. — Каково это было? Симон почти не раздумывал над вопросом, ему не нужно было пояснять, что имел в виду собеседник. — Это было величайшее и ужаснейшее наслаждение за все мое существование. Его голос звучал далеким, задумчивым. Человечнее любого, чем Себастьян когда-либо слышал у демона. — Поглотив ее душу, я сам был поглощен, — продолжил Симон. — Ни единая душа не питала меня так, как питала ее, не изменяла так, как изменила ее, ни до, ни после. Ни один язык, созданный человеком или чудовищем, не в силах описать свет ее души, погружавшейся во мне, слепящий, как солнце, но мимолетный, как пламя свечи на ветру. Ее любовь, воспоминания, все, чем она была и чем не стала — так сладостно и горько, что это причиняло боль… и причиняет по сей день. Себастьян размышлял над услышанным. — Должен признать, я почти завидую такому уникальному опыту. Но только почти. — Он бросил нежный взгляд на Сиэля, который по-прежнему был погружен в свое занятие. — Жизнь без него теперь непредставима. — Понимаю, — кивнул Симон. Затем спросил: — Вам снятся сны, мистер Михаэлис? — Нет, — честно ответил Себастьян. — Может быть, снились, когда-то, но это было так давно, что я и не помню, был ли способен их видеть. — Да, так уж свойственно нашему виду. Моя теория такова, — поделился Симон, — что, поскольку мы не нуждаемся во сне, как люди, наш разум также работает иначе, когда мы все-таки решаем спать. Я сам за все свое существование не видел снов, пока не принял в свое тело душу Ады. — А теперь? — Каждую ночь я гуляю с ней по саду своих сновидений. Мы бродим по берегам морей, каких не сыщешь на этой земле, и шагаем сквозь каждое будущее, которое могли бы иметь, где нас не разлучили бы ни смерть, ни время. И даже днем она не покидает моих мыслей. Порой я слышу ее голос так же явственно, как сейчас стою перед вами. — Так что, видите, мистер Михаэлис, — подытожил Симон. — Не существует никакого «без». Радостный возглас эхом разнесся среди глубоких теней склада, которые то выпрыгивали, то отступали в ярком синей огне, охватившем один конец помещения. — Получилось! — воскликнул Сиэль, указывая на импровизированный манекен, теперь объятый пламенем. — Я наконец нашел, на чем сосредоточиться, и это сработало! Вы видели… — Радость внезапно улетучилась, и он бросил на обоих демонов грозный взгляд. — Вы ведь не смотрели, да? Себастьян и Симон переглянулись и рассмеялись, не замолкая, даже когда Сиэль пригрозил им той же участью, что постигла мишень. После этого он и впрямь чуть было не спалил весь склад.

***

Той ночью, когда они лежали, переплетя тела, когда пот остывал на коже, а сердца отстукивали один ритм, у Себастьяна возник запоздалый вопрос. — О чем ты думал, чтобы сосредоточиться? — Он провел пальцами по влажным волосам Сиэля, вдыхая его аромат, запах пота и секса. — Что это был за момент? Что за воспоминание? — Я думал о тех днях, которые провел под землей с Норманом Хейгом, — ответил Сиэль, прижавшись головой к груди Себастьяна. — Думал об отчаянии, которые испытывал, пока считал, что ты мертв, и об облегчении, наступившем, когда понял, что ты жив и пришел за мной. Его пальцы дорожкой прошлись по животу Себастьяна, обводя линию давней раны, шрама от которой не осталось. — Думал о ночи, в которую признал, что люблю тебя, когда ты едва не истек кровью под моими руками. Думал о дне, когда я истек кровью под твоими. Думал о том, как ты сделал меня тем, чем я являюсь сегодня, — существом, способным позаботиться о том, чтобы нас ничто и никогда не разлучило. — Он поднял голову. Его глаза горели в темноте как угли. — Я ведь так и не поблагодарил тебя за это, верно? — Благодарность излишня, — ответил Себастьян. Его глаза горели тем же пламенем. — Признаюсь, большей частью это было эгоистичное решение. Я весьма привязался к тебе, вопреки здравому смысли, и было бы крайне досадно потерять безделушку, принесшую мне столько развлечения. На самом деле Себастьян чувствовал себя так, будто бы солнце горело у него в груди и проливалось из горла, как если бы он проглотил источник всей жизни во вселенной. Но как такое возможно, если звезда, вокруг которой он вращался, причина всего, чем он являлся, лежала у него в объятиях? Сиэль редко признавался в любви так прямо и так многословно. Даже после стольких лет вместе он держал определенные стороны себя под контролем, оставаясь сдержанным, как того требовало воспитание. Это делало моменты, подобные этому, только ценнее. Себастьян никогда не сомневался в глубине его чувств к себе, — узы между ними были достаточным доказательством, — но слышать это, чувствовать, как вибрации голоса Сиэля проникают в его собственное тело… «ценный» — здесь слабое слово. Себастьян изумлялся собственной удачи, как делал это часто, и поражался природе метаморфозы, которую в нем произвел Сиэль. Было время, когда он призирал бы любовь, что испытывал, проклинал бы как слабость. Теперь же слова Сиэля придавали ему силу, которой он еще не чувствовал за все столетья своей жизни. — Вот оно как, — говорил Сиэль, притворяясь оскорбленным, хотя Себастьян слышал в его голосе самодовольство. — Я просто-напросто трофей, всего лишь добыча старого демона, доказательство его победы и ничего более. Ты ничем не лучше дракона, которого заботят лишь его сокровища. Зверь внутри Себастьяна возгордился от такого сравнения. Он перекатился, накрывая тело Сиэля своим, и едва и не промурлыкал от того, как легко тот поддался ему и как протянул к нему руку, чтобы увлечь его ближе. — Мое драгоценнейшее сокровище, — прошептал он у самой впадинки горла, чувствуя, как Сиэль дрожит. — Моя величайшая победа.

***

23 февраля 19000 Лондон, отель «Браун» — Признаюсь, когда я говорил, что хочу найти графа, я не на это рассчитывал, — проговорил сам себе Абберлайн. Граф Лоуренс Уитни был мертв не дольше нескольких часов. Абберлайн много дней пытался установить его местонахождение; они с леди Элизабет желали побеседовать с ним, поскольку его имя числилось в списке заговорщиков, названным Муром, прежде чем его убили. Казалось, после смерти Мура члены так называемой «коалиции» Друитта залегли на дно, покинув свои дома и попрятавшись по тайным убежищам. Или не таким уж и тайным. Сотрудников гостиницы, как оказалось, можно подкупить дважды, как ради сохранения тайны одного, так и ради раскрытия этой же тайны другому. Абберлайн не был глуп, чтобы считать себя такой уж особой угрозой, но эти люди прятались не без причины. И, судя по месту преступления, поступали правильно. Абберлайну не терпелось знать причину, так же как не терпелось отыскать этих людей и допросить их. Лорд Уитни был первым, кого он нашел, и мужчина находился далеко не в том состоянии, чтобы отвечать на вопросы. Тело болталось вниз головой с люстры, висевшей в гостиной номера на верхнем этаже, руки были спутаны за спиной, лодыжки связаны вместе. Картина была идентична прочим преступлениям, совершенным Убийцей из Мидтауна, как четыре года назад, так и в последние месяцы, за исключением двух деталей: первой — рубашка с Уитни была содрана, а живот и грудь исполосованы глубокими порезами; и второй — на горле был выжжен отпечаток пальцев, тогда как у других жертв был характерный вертикальный, бескровный разрез. Ожог доходил для костей, плоть обуглилась и облезла, оставив отчетливо видными трахею и мышцы гортани, также поврежденные почти до неузнаваемости. Абберлайн еще не видел, чтобы кого-то обезглавливали огнем, но то, что он видел здесь, было вполне близко к воображаемой картине. Он был не в состоянии объяснить, как кто-то мог нанести настолько глубокий ожег, да еще такой идеальной формы: на одной стороне шеи отчетливо вырисовывался след большого пальца, на другой виднелись линии остальных четырех. Зрелище, бесспорно, чудовищное, но вместе с тем по-своему завораживающее. Это явно сужало список подозреваемых — не всякий был на такое способен. — Старший инспектор. — В дверях стоял один из офицеров Абберлайна. — Здесь юная особа, сэр, говорит, пришла взглянуть на место преступления. Я сказал ей, что это не место для леди, но она утверждает, что вы позвали ее, сэр. — Да, все верно, позвал, — сказал ему Абберлайн. — Проводите ее, констебль. Мужчина выглядел удивленным, но послушно кивнул и ступил обратно в коридор. До слуха детектива долетели приглушенные голоса, затем появилась леди Элизабет. Первым делом она посмотрела на труп. Абберлайн внимательно следил за ее лицом, ища на нем признаки шока, намеки на то, что женская чувствительность может привести ее к обмороку. Он знал, что девушка была студенткой медицинского училища, но смерть подобного рода была ни тем, к чему она могла привыкнуть на занятиях в анатомической. Однако, к его большому удивлению, она едва ли вздрогнула, взглянув на обезображенную плоть, на кровь, размазанную по коже и пропитавшую ковер. Она только нахмурила брови и сказала: — Друитт этого не делал. Абберлайн кивнул. — Я подумал о том же. — Кто же тогда? — В том-то и вопрос. — Абберлайн нахмурился. — Полагаю, это сделал тот, от кого Уитни прятался, от кого все они прячутся. — Он вытащил записную книжку и пролистал несколько страниц. — Уитни снимал этот номер под фальшивым именем; он явно кого-то боялся. — Или чего-то, — поправила леди Элизабет и, подобрав юбку, чтобы не запачкаться, опустилась на корточки перед телом. — Вы считаете, что это сделал демон. Она вытянула руку к горлу Уитни, повторяя расположение ожога. Взгляд девушки смягчился, и Абберлайну показалось, что ей невыносимо грустно. — Это послание, — суммировала она и, поднявшись, отошла от тела. Впервые с той секунды, как она вошла в комнату, походка ее показалась нетвердой. — Вне всякого сомнения. — Абберлайн занес огрызок карандаша над бумагой, готовясь записать приходившие в голову мысли. — Но что они пытаются сказать нам? В этот момент леди Элизабет бесцельно кружила по комнате; услышав вопрос, она остановилась. Резкий взгляд зеленых глаз метнулся к детективу, и девушка быстро проговорила: — Это послание не для нас, инспектор. Впервые с тех пор, как леди Элизабет присоединилась к расследованию, Абберлайн спросил себя, не было ли чего-то, о чем она ему не рассказывала. — Уитни пытали, прежде чем убить, — продолжила девушка, сняв внезапно нарастающее напряжение в комнате. Она прошла от тела до стоявшего неподалеку стула. — Судя по тому, что кровь впиталась в брюки и разлилась по сидению и полу, — указала она, — он находился в вертикальном положении, когда ему наносили резаные раны. — Девушка заломила руки, явно вспомнив о чем-то тревожном. — И пальцы. Вы видели его пальцы? Абберлайн кашлянул и кивнул. Пальцы были сломаны, все до единого. — Кто знает, что он рассказал им. — По лицу леди Элизабет скользнула тень, когда она встретила взгляд Абберлайна. Ее лицо выдавало то, о чем думали оба, о том, что пытка могла также совершаться ради самой пытки, или хуже — ради удовольствия. Это выражение было знакомо детективу. — Вы напоминаете мне его, — вдруг сказала Абберлайн, удивляя даже самого себя. — Вашего кузена, я имею в виду. Он тут же пожалел о сказанном: леди Элизабет отвела глаза, губы сжались в тонкую линию. Абберлайн не мог истолковать ее реакцию. Она ведь так любила Сиэля, так восхищалась им, когда он был жив, и так высоко отзывалась о нем после смерти. Разве ей не хотелось бы, чтобы ее сравнивали с ним? — Простите меня, — сказал он. — Это было совершенно бестактно с моей стороны. Я лишь хотел сделать комплимент вашему уму, уверяю вас. — Вы прощены, — благосклонно сказала девушка. — И спасибо. Я… — она осеклась, взгляд потупился. — Я полагаю, что просто никогда не задумывалась о тех кошмарных вещах, которые видел Сиэль, о том аде, через который он проходил столько лет. И уж определенно никогда не думала, что окажусь в таком же положении. — Вам нет нужды смотреть на эти вещи, если не хотите, — заверил ее детектив. — Уверен, он не стал бы о вас меньшего мнения, если бы вы избавили себя от этого, — он указал на труп, — ада, как вы выражаетесь. На это она рассмеялась, тонким, хриплым смехом, в котором улавливалось нечто среднее между весельем и неверием. — О да, не сомневаюсь. — Она минула Абберлайна по пути к двери. — Уверена, что будь он сейчас здесь, он предпочел бы, чтобы меня и близко не было рядом с этими местами преступлений. — Местами преступлений? Больше одного? — Да, инспектор, — мрачно сказала она, только больше напоминая Абберлайну о Сиэле. — Нужно поторопиться с поисками остальных людей из списка Мура. Это убийство было лишь первым.

***

25 февраля 1900 Лондон, отель «Кларидж» — Себа-ах, — запнулся Сиэль, почувствовав, как пальцы в очередной раз толкнулись внутрь, дразняще, ласково и отнюдь не так глубоко, как хотелось бы. — Как долго ты собираешься это продолжать? Себастьян сжал волосы Сиэля в кулаке, держа голову запрокинутой, а горло оголенным. — Так долго, как позволишь, — спокойно ответил он, хотя в голосе звучал знакомый жар желания. Сиэль ухмыльнулся как мог в своем нынешнем положении. — Не сдерживайся ра-а-а-ди меня, — промолвил он сквозь судорожный стон, когда пальцы согнулись, посылая по спине разряд тока, а перед закрытыми глазами пролетели искры. Впрочем, это было каплей в море длительного возбуждения, в котором он томился. Себастьян, неизменно упорный и даже настырный в своих устремлениях, держал Сиэля на грани экстаза, казалось, часами, крепко привязав его к границе между удовлетворением и отчаянием. Очевидно, он решительно хотел, чтобы Сиэль упрашивал, молил, кричал и обещал всякого рода награды, если он капитулирует. Возможно, более всего он хотел услышать, как Сиэль снова предлагает свою душу, лишь бы ему наконец-то позволили кончить. Сиэль, однако, не был расположен торговаться или умолять. Во всяком случае, такого мнения он был в начале, когда ранее тем днем Себастьян загнал его в угол и пленил, заманив жаркими объятиями и ложными словами о крайней необходимости. Только когда тот раздел его, Сиэль уловил в гранатовых глазах огонек озорства и сполна ощутил его в чужих мыслях. Как всегда, он был более чем счастлив ответить на вызов Себастьяна, столкнуться с ним в битве характеров. Однако недолгую вечность спустя он оказался опасно близок к тому, чтобы признать поражение. Дыхание Себастьяна коснулось нежной, чувствительной кожи бедра — одного из немногих мест, остававшихся им неотмеченным. — Если ты чего-то хочешь, — прошептал он, глядя на Сиэля из-под густых, темных ресниц, — только попроси. В соседней комнате раздался звонок телефона. Только один человек мог находиться на другом конце провода. Если уж кто и беспокоил его в самый неподходящий момент, так это Лиззи. — Что за адское изобретение, — отметил Себастьян и, опустив голову, прикусил то самое бедро. — Не обращай внимания. Сиэль вздохнул, и, хотя брови его были напряжены от недовольства, все остальное тело обмякло. — Если не отвечу, она только продолжит названивать. Было почти болезненно выпутываться из объятий Себастьяна и выбираться из тепла на прохладу открытого воздуха. Сиэль стащил с кровати одно из одеял и, обернувшись им, вышел из спальни, оставляя на холодных половицах невидимые следы теплых стоп. Угасающий огонь в камине ожил, когда он проходил по гостиной, подстегнутый одной лишь его подсознательной потребностью в тепле. Сиэль гордо улыбнулся — занятия давали результаты. Дойдя до телефона, он поднес трубку к уху. — Да? — У меня для вас звонок, сэр, — сухо проговорил телефонист. — Соедините, — ответил он с равным отсутствием энтузиазма. Секунду звучали помехи, затем послышался громкий щелчок. — Здравствуй, Лиззи, — приветствовал Сиэль. Молчание. Нерешительность. Она не думала, что он ответит? А может, осторожно подбирала слова: хотя телефонистам и не положено подслушивать звонки, нельзя быть до конца уверенным, что разговор действительно проходит конфиденциально. — Не буду спрашивать, твоих ли это рук дело, — наконец заговорила она. — Уверена, ты только станешь отрицать. Сиэль невольно улыбнулся. — Понятия не имею, о чем ты. Лиззи фыркнула в ответ. — О да, так намного яснее, — сказал он ей, пытаясь поддеть, хотя и понимал, что время для дружеских шуток между ними прошло. Он уловил, как позади в гостиную прокрался Себастьян; в следующий момент его руки обвили Сиэля, скользнули под одеяло и стянули его прочь. Сиэль вздрогнул, лишь на мгновение почувствовав холод, сменившийся жаром, когда Себастьян прижал его к своей груди и обхватил за бедра. Он чувствовал, как в поясницу упирается твердая плоть, и закусил губу от боли пустоты внутри, как будто в ране провернули нож. — Ты хотя бы узнал что-нибудь? — спрашивала Лиззи. На сей раз фыркнул Сиэль, как раз в тот момент, когда губы Себастьяна припали к его коже. — Если бы и узнал, определенно не стал бы делиться с тобой, — резко отвечал он. По правде говоря, они не выяснили ничего нового о замыслах Друитта, только услышали те же фразы, что использовал Мур — «день суда», «новая империя» и тому подобное. Уитни назвал имена еще двух членов коалиции, прежде чем Сиэль выжег его душу, но это только прибавляло им работы. Не то чтобы Сиэль не ждал, когда они возьмутся за нее. В том, что касалось убийства — и пыток, — он оказался как рыба в воде. Но и об этом он не собирался рассказывать Лиззи. В этот момент Себастьян погрузил в его шею клыки. Сдерживая громкий вздох, Сиэль убрал трубку подальше от лица, но все еще мог слышать голос Лиззи, приглушенный, но пронзительный. — …самый строптивый, непреклонный, упертый… — кажется она перечисляла все синонимы слова «упрямый», какие только приходили ей на ум. — Ты ясно дала понять, что не желаешь моей помощи, — голос Сиэля звучал натянуто, даже для него самого, и он надеялся, что Лиззи не заметит. Приходилось сосредотачиваться, чтобы сохранять дыхания ровным, пока рука Себастьяна двигалась у него между ног, дразня и снова возбуждая до предела невыносимо сладостными, нежными касаниями. Пусть услышит, подумал Себастьян. Пусть знает, что именно она прервала. — Это не состязание, Сиэль, — заспорила Лиззи. — Мы оба хотим правды. — Тебе следовало подумать об этом до того, как идти к Абберлайну, — холодно сказал Сиэль и повесил трубку прежде, чем пришлось выслушать очередное замечание назойливой кузины. Себастьян набросился почти в ту же секунду, схватив его за бедра и едва не оторвав от пола. Сиэль ахнул, когда его толкнули к стене; ее дерево холодило разгоряченную кожу лица. Более чем привыкший находиться во власти Себастьяна и довольный тем, что терпение того вдруг истощилось, он наклонил голову, обнажил шею и сделался той самой добычей, роль которой ему уготовили. Раскинув ноги Сиэля в стороны, Себастьян накрыл его тело своим. Его руки недалеко ушли от бедер, и пальцы — с острыми когтями на концах — глубоко вонзились в мясо. Ладони крепко вжались в ягодицы, раздвигая их, так чтобы он мог толкнуться в него, грубо и без предупреждения, хотя Сиэль больше удивился бы, поступи он иначе. И все же, несмотря на то, каким скользким он был, каким подготовленным, внезапного вторжения хватило, чтобы заставить его вскрикнуть и приняться царапать стену в поисках опоры, цепляться за панели, инстинктивно пытаясь удержать равновесие, пока Себастьян задавал бурный темп, хотя хватки последнего было предостаточно, чтобы удерживать его на месте. — О боже, — простонал Сиэль. Наконец-то. — Не смей, — прорычал Себастьян и одной рукой запрокинул голову Сиэля за волосы, — называть ничье имя, кроме моего. — Себастьян. В шее стрельнуло, когда Сиэль попытался повернуть голову. Скальп жгло, хотя он не думал, что Себастьян разодрал кожу. Выгнув спину, он потянулся к своему бедру и, ощущая теплую влагу собственной крови, протиснул пальцы между пальцами Себастьяна, крепко держась за эту точку опоры. — Хочу… — запнулся он, чувствуя, как наслаждение и боль неистово кружатся в животе. — Хочу видеть тебя. Пожалуйста, Себастьян. В следующий миг Сиэль опустел — опустел, когда Себастьян отстранился от него, развернул и приподнял с головокружительной скоростью. Легкие тоже опустели, воздух выбило из них, когда его силой прижали к стене. Спина запротестовала от соприкосновения с твердой, неровной поверхностью, но губы улыбнулись, ведь желаемое было получено. Теперь он мог видеть лицо Себастьяна, его растрепанные волосы, заостренные зубы, заалевшую кожу. И глаза, потемневшие, закатившиеся в упоении, когда он вновь нашел тепло чужого тела. В следующий миг Сиэль уже не был пуст. Он был полон, слишком полон — и гравитация, и хватка рук на нем тянули его вниз на член Себастьяна, — и все же полон недостаточно. Всегда недостаточно. Он провел ногтями по спине Себастьяна; кожа и того, и другого была слишком скользкой от пота, чтобы удержаться как следует, он мог лишь слабо обхватить Себастьяна за плечи, доверясь его рукам на своих бедрах, в надежде, что они не подведут, пока Себастьян обладал им с большей силой, чем прежде, вынуждая обоих стонать в бессловесной гармонии. — Не думал, — прерывисто сказал Сиэль, до боли желая излиться, — что она еще может вот так прерывать нас. — Когда все кончится, она уже не будет нам мешать. — Себастьян прижался лбом ко лбу Сиэля, впиваясь в него взглядом. — Никто не будет нам мешать. Когда наша работа завершится, когда мы вернемся в Париж, домой, уж я об этом позабочусь. — Ка-а-к… — тонко простонал Сиэль. — Как ты это сделаешь? Себастьян почти прорычал. — Я заколочу все окна и забаррикадирую все двери. Обрублю всякую связь с внешним миром. Прикую тебя оковами к кровати, пленю, посажу под замок, неспособного ни на что иное, кроме этого. — Он резко толкнул бедрами вверх, дабы подчеркнуть свою мысль, снова заставляя Сиэля скулить и извиваться. — Никаких отвлечений. Никаких прерываний. Никого, кто мог бы завладеть твоим вниманием. Сиэль наклонил голову вперед, припадая губами к шее Себастьяна, чувствуя вкус пота и отчаянной страсти и тут же желая вкусить его снова. — Даже если я стану противиться? — спросил он. Слова буквально вырвались из груди вместе с воздухом, когда Себастьян еще сильнее прижался к нему, напирая всем весом. — Даже если я не захочу? Он знал, какой последует ответ, и с нетерпением дожидался. — Может быть, особеннотогда. То не могло быть правдой, Сиэль никогда бы ему не противился, всегда желал бы дать ему все, чего бы он ни захотел, но мысль об этом все равно вызывала в нем радостный трепет — знать, что Себастьян настолько желал его, настолько был им одержим, что это могло подтолкнуть его выйти за всякие рамки разумного. — Обещаешь? — вопрос был задан шепотом, в легких уже не оставалось воздуха, он только и мог, что держать за Себастьяна как за спасательный плот. — Да, — прозвучал решительный ответит. — А ты знаешь, что я не лгу. В его голосе, обрывистом и тихом, чувствовалось напряжение, а в сознании царила путаница, означавшая, что он был близок к пику наслаждения. Себастьян кончил так же, как накинулся на него, — внезапно, резко, с рыком, вырванным из горла, который Сиэль ощутил даже в кончиках пальцев. Экстаз Себастьяна был неодолимым и всепоглощающим; его бурное течение легко подхватило Сиэля, и, ощутив глубоко внутри пульсирующий жар, он излился следом, так и не тронутый и с судорожным вскриком. Напряжение от бесконечно долгой игры рассеялось в одно мгновение, схлынуло и пропало само по себе, и все, что оставалась чувствовать, — это раскаленное, ослепляющее наслаждение, столь пронзительное, что превращалось в боль, а после снова в наслаждение, и все это, казалось, происходит в непрерывном круговороте непреодолимых ощущений. Он пришел в себя какое-то время спустя, обмякнув на полу, спиной к стене, неспособный как следует чувствовать собственных ног. Себастьян навис над, опустившись на колени, грудь тяжело вздымалась, вбирая воздух, в котором он не нуждался, но который, казалось, был ему сейчас необходим. Пальцы, снова человеческие, ощупывали края оставленных его когтями ран, пока кровь не перестала сочиться, а кожа не затянулась. Как и всегда, Сиэль позволил шрамам сохраниться; в животе приятно потянуло, когда он увидел, как Себастьян смотрел на них. Рано или поздно он даст следам исчезнуть, и тогда тот сможет оставить новые. Ваша кровь — слишком ценная вещь, милорд, как-то раз сказал ему Себастьян. Я не позволю ей проливаться так просто. — Лжец, — хрипло прошептал Сиэль, когда Себастьян поднес окровавленные пальцы к губам. — В то время это было правдой, — возразил Себастьян. — Ты был человеком, хрупким и пока что не моим, чтобы поступать с тобой как пожелаю. — Я всегда был твоим, — парировал Сиэль, наблюдая, как на лицо напротив закрадывается самодовольная улыбка. — Теперь отнеси меня в постель, — приказал он, хотя его уже подняли с пола и несли в нужном направлении. — Оков там нет, но даю слово, что не покину ее, пока не позволишь. Себастьян рассмеялся звонким смехом, от которого пробежала приятная дрожь по спине. — Ты можешь задержаться там надолго. Сиэль ничего не ответил, а только широко улыбнулся и прикусил Себастьяна за шею, за челюсть, позволяя себя расслабиться в его руках — единственном месте, где ему хотелось находиться.

***

27 февраля 1900 Где-то в Лондоне Клод не любил, когда его призывали как раба. Да, служение было его пропитанием, но существовало, если не взаимное расположение, то некоторое понимание, создаваемое приличной фаустовской сделкой, которое делало обязанности слуги более приятными или, во всяком случае, менее отвратными, чем они могли бы быть. Однако между Клодом и виконтом Друиттом таковое понимание не зародилось. Друитт поселился в доме одного из своих приспешников, мелкого лорда, которого никто не заподозрил бы в укрывательстве преступника, поскольку он и вовсе не был никому интересен. Это было скромное, но ухоженное поместье, расположенное достаточно далеко от Лондона, чтобы избежать внимания, но и не настолько, чтобы изолировать Друитта от прелестей города, которыми он так наслаждался, а именно: алкоголя, опиума и плоти. Внутри дом не был так ухожен, как снаружи. Хотя владелец и его прислуга явно разбирались в ведении домашнего хозяйства, Друитт, как и ожидалось, относился к чужой собственности с не большим уважением. Те из комнат, которыми пользовались, были усеяны недоеденной едой, а на каждой поверхности валялись опустошенные бутылки из-под спиртного, какие-то разбитые, то ли по неосторожности, то ли в порыве злости. Друитт, по своему обыкновению, не был из тех, кто наслаждался одиночеством, а потому, томящихся на каждом доступном предмете мебели, можно было обнаружить несколько человек в разной степени наготы и сознания. Никто из них не обратил внимания на Клода, когда он проходил мимо, как и он на них. В воздухе каждого зала висело тонкое облако дыма, источавшее тошнотворный кислый запах, и Клод был благодарен, что ему не требовался кислород. Он, не дыша, шел по дому, обходя перевернутые столы, осколки стекла и развалившихся на полу проституток. Ничто из этого особенно не удивляло Клода, ничто его не стесняло, пусть он и находил подобную картину омерзительной, хотя бы из соображений санитарии. Он привык к публичным проявлениям опьянения и секса своего хозяина и потому не стал бы утверждать, что был шокирован или ужаснут поведением Друитта. И все же нечто в той ситуации, что он явился на призыв, только чтобы застать его полураздетым, в полупьяном ступоре, с членом во рту у молодого человека, слишком одурманенного, чтобы заметить присутствие Клода… раздражало его. Для Друитта Клод был не более чем инструментом, не лучше юнца, стоявшего перед ним на коленях, служивший ему беспрекословно и безропотно, как и полагалось демону. Клод вздохнул. Наступит день, когда он снимет бледную голову Друитта с его плеч. Но наступит этот день, увы, нескоро. А пока что… — А, Фаустус, вот ты где, — невнятно произнес Друитт и тут же указал на стакан в своей руке, переполненный янтарной жидкостью. — Выпьешь? — Нет, благодарю. Клод чуть поежился и стиснул челюсть. Хотя это место и не было защищено непосредственно от демонов, магия все же его охраняла, пряча Друитта от ритуалов обнаружения и тому подобного. Заклинания сокрытия, наложенные Ханной, гудели энергией, не ощутимой для людей. Для Клода же она была беспрестанным жужжанием в затылке, слабым током, от которого сводило зубы. Он не был заинтересован оставаться здесь дольше необходимого. — Ах да, я забыл. Ты у нас благочестивый демон. — Друитт ленивого откинул голову на спинку дивана, на котором сидел, и, двинув бедрами, вздохнул, рассеяно проводя рукой по волосам юноши, с остекленевшими глазами продолжавшем свое неспешное служение. — Вы звали, сэр? — подтолкнул Клод, видя, что внимание Друитта ускользает. — Само собой. — Друитт осушил свой стакан, даже не поморщившись. — Мне до ужаса скучно. Желаю услышать доклад. Что ты выяснил с момента смерти Уитни? — Выяснять особо нечего, — ответил Клод. — Мы знаем, кто ответственен, но до тех пор, пока нельзя провести ритуал, наши руки связаны. — Он сделал паузу, скорее от собственной скуки, чем от подлинного трепета перед человеком напротив себя. — Сэр Резерфорд также убит. Последним словам удалось-таки привлечь внимание Друитта. Он встрепенулся и швырнул стакан в стену, где тот разлетелся градом хрустальных осколков. Из-за этого внезапного движения, юноша на коленях поперхнулся и закашлялся, что стало первым признаком того, что он осознавал положение, в котором находился. Друитт фыркнул и оттолкнул его, уперев стопу в мальчишечье плечо и пнув его на пол, где тот бесцеремонно развалился. Парень выглядел сконфуженным и, что того странней, расстроенным. — Оставь нас, — скомандовал Друитт, и молодой человек, апатично поднявшись, покинул комнату. — Какой с тебе толк, Клод? — спросил Друитт, неуклюже поправляя на себе одежду. — Разве не твоя работа обеспечить, чтобы мой план увенчался успехом? Чтобы этот ритуал был завершен без отлагательств и помех? Ни в коей степени, подумал Клод, а вслух ответил: — Да, милорд. Друитт шатко поднялся на ноги, тыча длинным, ухоженным пальцем на Клода. — Ты и твоя демоница и так уже заставляете меня ждать равноденствия. Да еще это условие о добровольных душах. И что прикажешь делать, когда Фантомхайв со своим псом убивают их одного за другим?! — Мне понятно ваше недовольство, сэр, — ответил Клод, испытывая слишком уж знакомое чувство, какое бывает, когда унимаешь вредное дитя. — Я нанесу визит вашим собратьям и прослежу, чтобы им была обеспечена должная охрана. — Это меньшее, что ты можешь сделать. — Друитт чуть споткнулся, пересекая комнату в поисках очередного стакана. — Теперь убирайся. Клоду не нужное было повторять дважды.

***

1 марта 1900 Лондон Дорогая Сибила, Многое произошло за время твоего недолгого отсутствия. Оттого-то, как и оттого, что я скучаю по тебе ежесекундно, те десять дней, как ты уехала, кажутся намного, намного длиннее. Совершено три убийства, и, я подозреваю, грядут новые. Возможно, ты читала новости о них в газетах, хотя не знаю, насколько широко они освещались. Можно было бы подумать, что зловещие смерти английской аристократии поднимут больше шума, но, похоже, зима заморозила желание города предаваться скандалам и слухам. Все кажется странно спокойным. Как на пороге надвигающейся бури, когда бледнеет небо и стихает ветер, ровно перед тем, как изменить свой курс и разразиться стихией. Последнее убийство произошло как раз сегодня, убит сэр Дэвис, подвешен так же зверски, как и предыдущие. Три имени, которые назвал нам Мур, три следа, по которым мы шли с Абберлайном, — все оборваны. Это сводит с ума. Всякий раз, находя укрытие одного из них, мы прибываем, только чтобы обнаружить ждущий нас изувеченный труп. Это как гнаться за дымом. А дым никогда не поймать. Разумеется, за убийства ответственен Сиэль. Он отрицал свою причастность, когда я спросила, но, уверена, он сделал это, только чтобы позлить меня. Ты была права в своих суждениях: его заботит только лишь своя жестокая игра — дать понять Друитту, где бы тот ни был, что его дни сочтены. Мне тошно от тех чудовищных вещей, которые совершают Сиэль и Себастьян, и тем не менее мне трудно отыскать в себе великого сочувствия к их жертвам. Я нахожу его отсутствие предосудительным, и все же не способна призвать к своему состраданию, которое должна испытывать по отношению к этим людям, чьи жизни были так жестоко отняты. То, что делают Сиэль и Себастьян, неправильно, но временами я задаюсь вопросом, а нет ли в том необходимости, пускай и жестокой. Даже от написания этих слов меня бросает в дрожь. Во всяком случае, мне не следует ждать от них лучшего; как видно, подобные вещи совершенно отвечают их природе. Похоже, они делают больше успехов в своем расследовании, чем мы с Абберлайном, если так можно судить по их продолжительному всплеску кровопролития. Полагаю, мне стоит радоваться, что так или иначе Друитт понесет заслуженную кару. Но я не чувствую радости. Меня не покидает ощущение, что это насилие может породить только больше насилия, и что путь, по которому направил нас Сиэль, ведет к чему-то, о чем даже он сам может пожалеть. Но довольно о смерти. Смерть — не единственное, с чем я столкнулась с тех пор, как ты покинула Лондон. Я приняла твое предложение, на прошлой неделе я перевезла свои вещи к тебе. Твой отец так же гостеприимен, как ты и говорила. Знаю, что у тебя сложные чувства к нему, и в том нет ничего постыдного, но должна сказать тебе, что его компания мне по душе. Он любезный хозяин и занятный собеседник. Признаться, я начинаю думать о нем, как думают о тесте. Он очень любит тебя, Сибила. Говорит о тебе больше, чем о чем-либо другом, и каждое слово пропитано гордостью. Последние месяцы я спрашивала себя, может ли демон любить, и твой отец, одним лишь взглядом, который появляется в его глазах, когда он называет твое имя, доказывает мне, что может. Помимо удовольствия от бесед с твоим отцом и забавы от комичных выходок моих слуг, в моем сердце поселилось еще одно чувство, и оно преобладает над прочими. Я тоскую. Боюсь, что пребывание в твоем доме в то время, пока тебя нет, лишит меня рассудка. По моем приезде твоя экономка сообщила, что ты настаивала, чтобы я заняла твою комнату. В шкафу висит твоя одежда, на туалетном столике разложены твои вещи. Каждый предмет напоминает о тебе, обманом заставляя думать, что ты вот-вот войдешь в дверь, как будто никогда и не уезжала. Я даже завела привычку временами распылять в воздухе твои духи, хотя это не передает их аромата в полной мере, как тогда, когда они оседают на твоей коже. Я спала одна в твоей постели, погруженная в воспоминания о тебе, о нашей первой ночи и о каждой последующей, которую мы провели в ней вместе. Без тебя она холодна, и пуста, и намного огромнее. Я дрейфую в безграничном море, и вместо твоих рук только мои. Но моим рукам не сравниться с твоими. Моим воспоминаниям и фантазиям не заменить твое присутствие. Знаю, что не прошло и двух недель с тех пор, как мы виделись в последний раз, но с тем же успехом могло пройти и втрое больше, если верить моему бедному сердцу. Я понимаю, что странствие, в которое ты пустилась, необходимо, и ты можешь рассчитывать на мою полную поддержку. Но, пожалуйста, любовь моя, не странствуй слишком долго. С нетерпением жду от тебя ответа. Твоя, Лиззи