Кто украл сокровище твое?

— Мой хороший, мой славный мальчик… Сеченов сжимает лицо Сергея в своих ладонях, смотрит на него пронзительно, целует нежно, до дрожи искренне и честно, россыпью роняет комплименты, интонациями пробирая до глубины души. У него — особый размах чувств, когда он веером слов щедро вскрывает грудную клетку, сердце свое вручает так, будто сможет прожить без него вовсе. — Моя счастливая звезда, мой свет, мое прекрасное чудо, — и снова шепчет. Греет дыханием прохладные мягкие губы, сцеловывает с них все тяготы и беды, забирая тоску себе, а ему, Сергею, — оставляя только свою любовь. Свою смелость, свою высоту полета, свои звезды, сияющие далеко в небе. И так в груди становится горячо и тесно, так трепетно и жарко от его чувств, что хочется тут же отдать ему что-нибудь взамен. Сердце горит, мятежным влюбленным огнем озаряя темное космическое пространство, и так сладко, так хорошо и тепло внутри — от того, какой Дима заботливый и до предела близкий. Ближе некуда, ближе даже некому, они оба знают. Хорошо — от того, как в объятиях они сжимают друг друга, руками сумбурно и сбивчиво гладят бока и спину, ногами переплетены, а тела практически сливаются воедино. — Мое солнце, — улыбается Сеченов. — Солнце, солнышко, мой лучик нежный. Сергей улыбается ему в ответ, тянет к себе, снова целует, упиваясь собственной вседозволенностью и страстью. Шепот теряется в поэме вздохов и стонов: мой, только мой, только мне принадлежишь и никому больше — и столько в них этой неподдельной всепоглощающей любви, что тело дрожит и сердце просится наружу из грудной клетки. — Люби меня, мой хороший, — просит. — Люби меня, солнце мое, — полный ревностного огня приказ. И горит, и кипит всё внутри у Сергея после такого. Хочется взять Диму тут же, на этом самом месте, поцеловать каждый сантиметр солоноватой кожи, прижаться бедрами, пальцами сжать плечи крепко — и не отпускать его ни-ког-да. Потому что не хочет терять его больше.