Light in your eyes

***

На первое время после взрыва Микки с Йеном пришлось перебраться в Галлагеровский караван-сарай — и можете представить, какое счастье по этому поводу испытал Милкович. Но делать было нечего: денег на съемную хату прям щас взять было неоткуда, а даже если бы они чудесным образом нашлись, то в мгновение ока нарыть апартаменты, в которые можно было бы заселиться уголовнику под домашним арестом, задачкой было почти нерешаемой. Микки не знал, как Йен уговаривал домашних на его подселение — да и знать особо не хотел, — но согласились в итоге все. Фиона, конечно, ворчала, закатывала глаза и бросала на Микки убийственные взгляды, но прямо ничего не говорила — и на том спасибо. Дебби была слишком увлечена своим материнством, Карл ошивался в военной школе, Лиаму было все побоку, а Лип — на удивление — относился к Микки пугающе благодушно и даже без вопросов уступил им с Йеном свою комнату, перебравшись в детскую. Фиона, кажется, совсем не была рада тому, что Лип так легко относился ко всей этой ситуации. Как-то Микки, возвращаясь из ванной, услышал, внизу на кухне спор на повышенных тонах. Милкович бы не обратил на это внимание — мало ли по поводу чего могли собачиться Галлагеры, — но тут прозвучало его имя, и Микки стало любопытно, так что он подошёл ближе к лестнице. — …и ты никак на это реагируешь?! — донесся до него раздраженный голос Фионы. — С этим уже ничего не сделаешь, — флегматично ответил ей Лип, что-то жуя. — Но… — Просто смирись, — фыркнул тот. — Думаешь, это надолго? — вздохнула Фиона. — До старческой деменции у обоих, если Мик не загремит в тюрягу снова. Микки открыл рот от удивления, но ответа Фионы на это заявление не дождался — Йен нетерпеливо позвал его из спальни, и старшие Галлагеры притихли. Потом Микки ещё некоторое время думал над словами Липа, пока эти мысли из головы не вытеснило «да, пожалуйста, блядь, да, только не останавливайся, мать твою, ебаный ты Рыжий Лобок». Вообще после возвращения Миккиного зрения их с Йеном подхватила какая-то сексуальная лихорадка. Конечно, они и до этого не отличались целомудрием, но сейчас крыло их конкретно даже по их аппетитам. И если уж совсем по чесноку, ответственен за это был Микки. Он всегда хотел Йена — это правда, — но сейчас, после всех этих бесконечных месяцев в одиночестве, когда он думал, что никогда больше не сможет быть с ним снова, а потом — что никогда его больше не увидит, внутри Микки что-то будто начало тлеть, и теперь, стоило ему посмотреть на Йена, это что-то разгоралось с немыслимой силой. Он буквально не мог от него оторваться, не мог перестать касаться, целовать, не мог отпустить от себя…и из себя тоже, раз уж на то пошло. Иногда Микки даже спать казалось каким-то кощунством: а вдруг зрение пропадет так же внезапно, как вернулось, и он не успеет насмотреться? Не сможет выучить расположение всех этих веснушек, не отпечатает в памяти рисунок, который тень от ресниц отбрасывает на щеку Йена, не запомнит оттенок его глаз?.. Врач, к которому его силком все же затащил Галлагер, сказал, что крайне маловероятно, чтобы зрение пропало вновь, но Микки бы не удивился очередной лаже в его жизни. Поэтому иногда, на рассвете, он просыпался и пялился на спящего Йена как какая-нибудь малолетняя дурочка на плакат с Джастином Бибером. Частенько эти сеансы любовашек заканчивались тем, что Микки не выдерживал и забирался на Йена, хотя каждый раз перед этим давал себе зарок его не будить и дать выспаться. Йен все ещё работал больше, чем хотел бы Микки, но хотя бы не упахивался на износ — уже хлеб. Необходимости в трудовых подвигах так-то не было: заявление об ущербе страховая компания приняла без проблем, и теперь они ждали пока пройдет комиссия и вся эта хуйня, чтобы им выплатили причитающееся. Ещё Игги — с подсказки знающих людей — подал судебный иск на коммунальщиков, и в итоге денег реально должно было оказаться до пизды. Тем более что делить они нагло решили только на двоих — ну а чё, в доме же только два Милковича жили. Правда, Микки собирался из своей доли переслать Мэнди минимум десятку. Самому Галлагеру Микки тоже хотел бы вернуть хотя бы те одиннадцать кэсов, но стоило ему об этом заикнуться, как Йен разорался дурниной, что Микки ничегошеньки ему не должен, так что этого нервного рыжика пришлось успокаивать минетом. Не то чтобы Микки был против, конечно, но он все равно намеревался потом к этому разговору вернуться. Ещё не выплаченное, но уже вполне явно виднеющееся на горизонте бабло, и возвращение ебучего зрения подействовали на Микки как укол серотонина, и он купался в розовых лучах счастья, совершенно позабыв про то, что все ещё был галимым уголовником. Точнее, забыть, конечно, не забыл, но эта хуйня с апелляцией маячила у него где-то на самых задворках сознания — адвокатишка Йена же тогда говорил, что вывести его на условку с домашнего ареста будет легче легкого, да? Что что-то не так Микки понял сразу: Йен вообще не умел ничего толком скрывать. Ну, или Милкович просто знал его слишком хорошо. Сначала он решил, что дала о себе знать злоебучая биполярка — таблетки, может, засбоили или ещё что, слишком уж Йен стал дерганым. Но по тому, как Галлагер нервно вцеплялся в свой телефон, явно не желая, чтобы Микки в него заглядывал, стало ясно, что дело вовсе не в его бедовой головушке. И когда Мик припер его к стенке, Йен раскололся сразу же: — Келлер боится, что тебя могут не оправдать. Микки замер в охуении. — Это из-за того, что я больше не слепой? — выдавил он кое-как. Йен закивал, не сводя с него беспокойного взгляда. — Все шансы ещё есть, — выпалил он, а когда Микки в шоке отвернулся от него, притиснул его к себе. — Просто может оказаться сложнее, чем мы думали. Микки тогда понял: вот он пиздец. Йен балякал что-то ещё про то, что не все так плохо, что они справятся, но его руки, обнимавшие Микки, подрагивали, и Милкович больше верил им, чем его словам. Келлер, приехавший к ним через пару дней, тоже говорил много бесполезных слов. Сверху доносился требовательный плач крохи Фрэнни, и у Микки даже голова разболелась от бесконечной тупизны происходящего. Он только и спросил: — Можно будет меня в другую тюрягу перевести? Только не в окружную, там мой батя чалится. И, получив положительный ответ, больше ничего не говорил, только кивал, когда адвокат к нему обращался. Да, Микки все понял. Да, Микки на суде все скажет, как надо. Он смотрел на бледного Йена, который отчаянно пытался казаться невозмутимым и так же отчаянно в этом лажал, и тонул в какой-то болезненной нежности. Вот его сумасшедший рыжик сидит, в психе этикетку на пиве ковыряет, Келлера кретинскими вопросами закидывает, а Микки только и думает, как дико будет по нему скучать. Как уже заранее скучает. Это было странно и, наверное, очень глупо, но в очередной, сука, раз расстаться с Йеном было для него гораздо страшнее, чем снова оказаться на зоне. Микки уже не был беспомощным слепышом и вполне мог бы за себя постоять — в конце концов, Милкович он или где? — но Йен… Рыжий гаденыш успел за короткое время снова прорасти в него всеми корнями, и только от мысли, что его не будет рядом каждый чертов день на протяжении долгих месяцев, а то и лет, Микки начинало трясти. Когда же Келлер, наконец, свалил, он набросился на Йена прямо на кухне, и если бы не заявившаяся Дебби, быть бы Микки оттраханным прямо между коробкой хлопьев и забытой на столе пачки молока. До назначенной апелляции было три дня, и к вечеру второго даже Йен перестал делать вид, что все под контролем. Страх скользил в каждом его движении, дрожал на кончиках ресниц, таился в уголке губ, которые Микки облизывал, заглушая собственные стоны. Потом, лежа на груди, покрытой рыжим пухом, Микки собирался с силами, чтобы сказать Йену, чтобы тот его не навещал и не ждал, но так и не смог. А той ночью ему приснился первый кошмар в стенах Галлагеровского дома. С возвращением зрения кошмары и панические атаки отступили, хотя в случае с последними немаловажное значение имело то, что Микки — не без вмешательства рыжего умника, разумеется — почти никогда не оставался один: в доме всегда ошивался ещё кто-то. А тут вот накрыло, и Микки проснулся от собственного вопля, мокрый, как мышь. Он даже не запомнил, что ему снилось кроме ощущения мутного засасывающего ужаса. Йен, трущий спросонья глаза, сразу же обернул руки вокруг его дрожащего тела и забормотал привычную чушь, которая почему-то всегда работала. Или это так действовали голос Йена и его объятья… Микки жался к нему изо всех сил, давя в себе навязанное с детства отвращение к тому, кем он стал — или всегда был. Если бы отец знал, каким нюником он вырастет, то утопил бы ещё в младенчестве, как приблудного котенка. Ну ничего, сейчас в тюряге все это с него слетит как шелуха. Тогда Микки во второй раз подумал, что нужно поговорить с Йеном, чтобы он забыл о нем на время его отсидки и жил своей жизнью, но снова этого не сделал. День перед апелляцией Микки провел как в тумане. Он в анабиозе играл с маленьким Евгением — с удивлением для самого себя отметив, что, похоже, будет скучать по маленькому пиздюку, — заключал с приглашенным домой нотариусом доверенность на Йена, чтобы в случае чего его доля страховых денег не оказалась спущена Игги на траву; до отвала обжирался сникерсами, а потом вдруг незаметно наступил вечер. Йен сегодня снова спасал переезженных фурами старушек: он очень хотел поменяться с кем-то и остаться дома, но никто не смог его заменить. Микки, конечно, пиздец как расстроился, что у них отобрали последний день вместе, но какая-то часть его была этому даже втайне рада. Ну а что — было бы кому из них легче, если бы Йен весь день слонялся вокруг него как печальный бычок на привязи? Йен вернулся в восемь и сразу же с порога комнаты накинулся на него, как будто они не трахались как кролики меньше суток назад. — Я помру, если не окажусь в тебе прямо сейчас, — прорычал Йен ему в губы, пригвождая к кровати, и у Микки от резкого прилива возбуждения аж коленки затряслись. — Тогда не тормози, боец, — фыркнул он и выгнулся ему навстречу. Йен как с цепи сорвался: в беспамятстве кусал его шею, с силой сжимал бока и царапал тупыми ногтями покрывшуюся мурашками кожу. Закусив губу от кайфа, Микки запустил руки под синюю форменную рубашку рыжего. Отчаянно захотелось ощутить прикосновение этой горячей кожи к своему обнажённому торсу. — Погоди ты, — пробормотал Микки сбито, пытаясь хоть немного отстраниться от разгоряченного парня над ним. — Дай сниму. — Похуй, — рыкнул Йен в ответ, сдергивая с него треники и сплевывая себе на пальцы. Конечно, Микки был, в целом, не против, но… — Это может быть наш последний секс, мужик, давай хотя бы разденемся, — ляпнул он, не подумав. Йен вдруг застыл истуканом и поднял на него нечитаемый взгляд. — Почему это может быть наш последний секс? Пожизненное тебе точно не вляпают, — напряжённо спросил он, вытирая мокрые пальцы о покрывало. Микки вдруг осознал, что лежит абсолютно голый перед полностью одетым Йеном, и от этого почему-то стало неуютно. Он неловко поерзал на месте и пожал плечами: — Ну, мало ли что стрясется за эти годы, — проговорил Микки, надеясь, что его голос прозвучал достаточно беспечно. — Например, что? Я найду кого-то другого? — Слушай, нам обязательно сейчас об этом говорить?.. — Ну, не я ж начал. Зелёные глазищи уже разве что не молнии пускали, и Микки со вздохом потянулся за простыней: все же не очень как-то такие разговоры с голым членом разговаривать. — Да, может, наоборот я найду в тюряге, кто знает, — беспечно отозвался он, старательно избегая смотреть на Йена. — Ты сам в это не веришь, — тут же припечатал тот. Ебаный Галлагер и его способность читать Микки как инструкцию на освежителе воздуха. — Бля, да просто… Я не хочу, чтобы ты думал, что обязан мне чем-то, понимаешь? Живи своей жизнью, встречайся с кем хочешь, вообще делай, что хочешь. Не надо меня…ждать. Все, сказал. Микки не замечал, что кусает собственную губу, пока не почувствовал прикосновение к ней ласковых пальцев. От неожиданности он поднял глаза и тут же напоролся на теплый взгляд. Это застало Микки врасплох: он почему-то думал, что Йен разозлится. — Чего ты боишься, Мик? — спросил Галлагер мягко. И правда — чего?.. Что он поверит в то, что Йен останется с ним, и, когда тот одумается, это будет слишком больно? Что Микки раз за разом будет видеть как гаснет любовь в зелёных глазах по ту сторону ебаного стекла? Что заставит Йена жалеть о том, что он связался с ним? Что снова бесполезным балластом повиснет на его шее? Что станет для рыжика слишком тяжёлым грузом, и тот этого не вынесет? Что испортит ему жизнь? Хуй разберёт, похоже, что все вместе. — Не надо тебе этого, — выдавил Микки наконец вместо нормального ответа. — Очень даже надо, — возразил Йен и лег набок лицом к Микки, начиная водить пальцем по его груди. — Я же люблю тебя, идиота. И буду тебя ждать, хочешь ты этого или нет. Буду рядом, пока ты не поверишь мне, что это навсегда. Микки вздохнул, следя за невидимыми линиями, которые рисовал палец на его коже. Наверное, надо было еще поспорить, но Микки не умел противостоять этому рыжему засранцу. Ладно уж, если все пойдет по пизде — значит, все пойдет по пизде. Йен придвинулся к нему поближе и перед тем, как поцеловать, шепнул: — Все ещё не потеряно, Мик. Микки кивнул и закрыл глаза, подставляя губы под поцелуй.

***

— Все ещё не потеряно, мистер Милкович, — втирал ему Келлер на следующее утро, когда они уже сидели в вонючем зале суда. Микки был рад, что его хотя бы не затолкнули в аквариум, но и тут — на чертовой скамье подсудимых — ему сиделось как на иголках. Все время подмывало повернуться и посмотреть хоть ещё разок на Йена, который сидел в зале за его спиной, но Микки на чистой силе воли оставался неподвижным. Не сучка же он какая-то на своего пахаря каждую минуту оглядываться? И без того затылок пекло, не иначе от того, что Йен в нем дыру прожигал. Микки просто надеялся, что вся эта поебень закончится поскорее, какой бы у нее ни был исход. К нуднейшим речам прокурора и своего пидорского адвокатишки Микки особо не прислушивался — он и так был в курсе, что они там затирали. — Социально опасный субъект не должен оказаться на свободе…бла-бла-бла. — Деяние подсудимого несоразмерно тяжести его наказания, и мы должны учитывать прочие обстоятельства… бла-бла-бла. После того, как все высказались, судья обратился к нему с несколькими уточняющими вопросами, а в конце спросил: — Мистер Милкович, Вы раскаиваетесь в совершенном преступлении? Микки вспомнил, как Йена скручивали на лестнице Галлагерского дома военные, как его заталкивали в незнакомую черную машину, вспомнил, какой пустой был у него взгляд на дисциплинарном слушании и, о да, самодовольное ебало Сэмми он тоже припоминал. Раскаивался ли Микки? Да нихуя. Знал бы — на всякий случай ещё ножовку бы под ребро этой суке загнал. Но… Микки все же не выдержал и оглянулся на Йена, буквально на полсекунды, только и успев выцепить, с каким напряжением тот вцепился в спинку стула перед собой. Мик мог поклясться, что и зубы у Йена сжаты так, что челюсть болит. Его рыжий идиотушка. — Да, Ваша честь, — произнес он без колебаний, вновь поворачиваясь к судье. — Я совершил ошибку и преступил закон, и больше такого не повторится. Не то чтобы в последнем предложении он соврал — ещё раз проворачивать что-то подобное у него намерения не было. Если уж что, то действовать он будет умнее. Пока судья раздумывал над его судьбой, Микки вновь посмотрел назад. Йен кривовато улыбнулся ему подрагивающими губами, а Лип, сидящий рядом с ним, показал два пальца вверх. Милкович знал, что старший Галлагер тут не ради него: просто если все сейчас кончится тем, что Микки уведут под белы рученьки, то Йену понадобится поддержка. — Властью данной мне штатом Иллинойс объявляю решение по делу Михайло Александра Милковича, осуждённого за покушение на убийство. Микки до боли закусил губу. Вот сейчас… — Учитывая серьезность преступления, суд признает справедливым требование прокурора о продлении тюремного срока подсудимого. Микки практически услышал, как прерывисто вздохнул Йен за его спиной. Бля, да какого хуя ещё и его за Миккины грехи наказывать надо? Он-то чем виноват, что ему сейчас больше всех огрести придется? Это у Микки с минуты на минуту появится дохуя дел и поводов для беспокойства — некогда будет сидеть рассусоливать, а вот Йен вернется назад в Галлагеровский дом, ляжет на кровать, на которой они ещё утром отчаянно трахались… Бля, вот бы его семье хватило сил удержать рыжика от падения в депрессию… — Однако принимая во внимание обстоятельства тюремного заключения мистера Милковича, а также полное признание им своей вины и раскаяние, суд выносит решение о смене меры наказания на условное осуждение. Срок — три года. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Микки так далеко ушел в собственные паршивые мысли, что слов судьи сначала не разобрал, и только радостный вопль Йена привел его в чувства. Бля, условка, реально что ли? Какой это астероид на землю упал, что ему уже во второй раз так фартит? Он не успел даже опомниться, как оказался в крепких объятьях Йена. Ещё несколько лет назад Микки бы заистерил, что на них пялится весь зал, и грубо отпихнул бы Галлагера подальше, но сейчас ему было насрать на всех вокруг с самой высоченной колокольни. Йен тряс его за плечи, орал что-то ликующее прямо в лицо и смеялся так радостно и заразительно, что Микки не мог не отвечать ему тем же. К черту, прямо сейчас они вдвоем могли бы разделить первое место в конкурсе «Самый счастливый человек в мире». Чуть погодя подошел Келлер и по очереди пожал им руки, ослепляя своей белоснежной акульей улыбкой. Йен тут же принялся осыпать его благодарностям — как будто, бля, адвокат забесплатно все это проворачивал. — Поздравляю, мужик, — раздался рядом голос Липа, и Микки почувствовал, как ему впихнули что-то в руку. — Это что ещё за херня? — нахмурившись, уточнил он, вертя в руках белую пластиковую карточку с красиво выгравированной цифрой 601. — Порт-ключ в страну волшебного траха, — хмыкнул Лип. — Пропуск в люксовый номер в Four Seasons. Свободен до завтрашнего утра. Микки неверяще приподнял брови, но Лип все так же невозмутимо сверлил его насмешливым взглядом. Походу, не шутил. — Чувак, меня оправдали только пять минут назад… — Все чисто, отвечаю. У моей…хм…девушки подруга в Four Seasons администратором работает. Там в люксе в джакузи одна лампочка что ли перегорела, поменяют только завтра. До тех пор туда толстосумов заселять нельзя, поэтому номер в вашем полном распоряжении, только не разломайте там ничего. Нифига себе подгон. Микки ещё раз покрутил карточку в пальцах. — С чего бы такая щедрость? — Йен говорил, что вы никогда не были на нормальном свидании. Микки отвел взгляд и промычал что-то невразумительное. Раз уж даже Лип был в курсе, значит Йена это обстоятельство реально неслабо напрягало. — Я подумал, что вы это заслужили, — продолжил старший Галлагер. — Да и дома все хоть одну ночь отдохнут от ваших оров. Лип ухмыльнулся, на что Микки только закатил глаза. — Как ты уговорил-то тёлочку свою номер нам отдать? — У меня свои методы, — снова расплылся в хитрой улыбке Лип. — Даже знать не хочу, — поморщился Микки. — Но это…спасибо что ли. — Спасибо за что? — поинтересовался отлипший наконец от Келлера Йен, и Микки быстро спрятал карточку в карман. Лип, ничего не говоря, подмигнул брату и свалил, а Микки повернулся к Йену и с неожиданной для себя робостью спросил: — Пойдешь со мной на свидание, Рыжий Лобок?