Джаспер Вольт. Второй шанс для Гарри Поттера.

Вы когда-нибудь видели небо

Сквозь решётки стальной частокол?

А кусок плесневелого хлеба

Вам бросали на дощатый пол?

И с холодных камней капли влаги

Приходилось когда-нибудь вам

Собирать, как последнему скряге,

Поднося их к разбитым губам?

Вы о смерти молили когда-то,

Задыхаясь от боли и слёз?

Вам твердили, что вы виноваты,

Заставляя поверить всерьёз?

(Джаспер Вольт)

Прихожу я в себя медленно, рывками, сознание то просветляется, то уплывает назад, в темноту. У меня нет сил даже открыть глаза, но я слышу голоса взрослых, шёпот Эрики, близко-близко, совсем рядом с ухом, и счастливо улыбаюсь. Про себя, конечно, сил, чтобы растянуть губы в улыбке, у меня явно не хватит. Сестрёнка продолжает шептать, как она скучает, и просит, чтобы я поскорее очнулся. Потом чмокает меня в щеку и, пожелав спокойной ночи, уходит. Сознание вновь уплывает, и я оказываюсь на ставшей привычной уже за последние дни, или недели, или годы?.. Не важно, за последнее время, круглой полянке в лесу. Здесь очень светло и спокойно, хоть день никогда не настаёт. Тут всегда полная луна. Ложусь на мягкую, словно матрас, сине-серебряную траву и привычно закусываю длинный колосок. Закидываю руки за голову и бездумно смотрю в клубящиеся, словно пар вокруг лунного диска, облака. — Опять ты здесь, — Госпожа садится рядом со мной, откидываясь на отставленную в сторону руку, тоже смотрит в тёмное небо. — Ох, Джас, не надоело тебе ещё? Она мне всегда рада, но с каждым разом беспокойство в её голосе звучит всё отчётливее. — Простите, Госпожа, — привычно отвечаю я и сажусь, расслабленно обхватывая колени руками. — Разве это зависит от меня… Она хмыкает, заправляя мне за ухо выбившуюся прядку. Здесь, у неё, моих шрамов и увечий нет. — Мне нравится здесь, с вами, — тихо говорю я, — но там меня ждут. Эрика… А я не знаю, как вернуться… — Достаточно просто захотеть, — Улыбается девушка, — По-настоящему захотеть, Джас. Затем она фыркает и насмешливо косится на меня своими невероятными глазами. — Ох и достанется тебе, как очнёшься! — В голосе столько озорства, что на мгновение мне хочется назвать её ребёнком. Ещё бы язык показала! — Ну ничего, будет тебе наука, а то ишь, с неразвитым ядром восьмилетнего ребёнка высшую магию решил колдовать! Я смеюсь, почему-то предстоящее наказание совсем не пугает. Даже наоборот… Оно видится мне настоящей заботой родителей. Нет, они и так заботятся, у меня есть всё необходимое и даже больше, но… Так можно заботиться и о чужих, а вот наказать за подобную глупость… Почему-то на сердце становится тепло и спокойно. Я мазохист что ли? Нет, боль мне определённо точно не нравится! Но если бы они даже вдруг решили меня выпороть, я согласен… Виноват. Госпожа смеётся и вдруг обнимает меня, а я заливаюсь краской. От неё ничего ведь не скроешь. — Ты такой милый, малыш! — Она целует меня куда-то в макушку и, слегка отстраняясь, заставляет меня поднять голову. У неё красивая улыбка. А говорят оскал смерти… Идиоты! Снова тихо смеётся и затем серьёзно смотрит на меня. — Вот и возвращайся, Джас. Если тебе мало того, что они скучают, подумай о том, что заслужил наказание. — Она грустно улыбается. — Ты прав, малыш, это и есть настоящая забота родителей… Я опускаю голову, мне стыдно, что я заставил семью волноваться. Эрика. Скалько уже прошло… А сестрёнка ходит ко мне каждый день, каждый вечер рассказывает новости, просит вернуться. — Я хочу, Госпожа… — Я поднимаю глаза на девушку, — Помогите мне… Она кивает, обнимает меня, и лесная поляна начинает медленно растворяться. — Вот и умничка. — Слышу я тихий голос Госпожи и резко открываю глаза. В окна моей комнаты ярко светит солнце, заливая всё помещение мягким теплом и уютом. Я с трудом поворачиваю голову и смотрю в сад. Снег. Весь сад засыпан снегом, лишь дорожки аккуратно расчищены, он лежит, плавно вздымаясь высокими сугробами там, где когда-то находились кусты, ослепительно блестит под яркими лучами солнца и отличает насыщенным голубым цветом в тени. Мэрлин, уже зима… Сколько же я провалялся в постели? Дверь распахивается, и в комнату вбегает мама. На ней лёгкое домашнее платье и мягкие туфельки, она такая нежная, воздушная, как фея. И невероятно красивая. — Мама… — моё зрение теряет чёткость, и по щекам катятся горячие слёзы. Как же я соскучился! — Прости, мама, я не думал, что… — Малыш! — Она бросается ко мне, подхватывает моё непослушное, тонкое, как тростинка, тельце с подушки и нежно обнимает. — Солнышко моё, не пугай нас так больше! Я обнимаю её в ответ, руки всё больше мне подчиняются, и я неумело глажу всхлипивающую женщину по спине. Я не знаю, сколько мы сидим так, мама рассказывает мне, что скоро Рождество, через две недели, и приедет Себ. Он с ума сходит, волнуется за меня. А Эрика с головой ушла в свой проект, зелье от магического истощения, её не устраивают имеющиеся варианты. Фрэнк сейчас в Певерелл-Кастл, следит за восстановлением замка, с принятием этого рода у них образовалось очень много дел. Я был в магической коме больше двух месяцев. Патронус и самый обычный мог обеспечить мне магическое истощение, это не чары для детского ядра, а я же вложил в него столько магии, что он получился просто исполинских размеров и невероятно плотный. Весь мой резерв ушёл за секунды. И это ещё ерунда, резерв восстанавливается быстро, тем более на местах силы, но такой поток магии просто порвал магические каналы, нарушая их плетение, оставляя лишь ошмётки. Причём даже в физическом плане. Мою руку буквально разорвало, оставив от ладони мешанину мышц, жил и костей. Она об этом мне не говорит, конечно, но я знаю, Госпожа сказала. Мама с доктором Корнером провели почти сутки, приводя в порядок мои магические каналы и собирая заново руку. Кости просто удаляли и выращивали заново. Остальное заживало больше двух недель, несмотря на литры влитых в меня зелий и, наверное, килограммы регенерирующей мази. И я прошу прощения, говорю, что не подумал, не знал. Описываю то чувство эйфории, что возникло, когда я взял в руки палочку, желание сотворить что-то светлое и невероятное. Она целует меня в макушку и ласково грозит пальцем. — Да уж, Джас, тебе удалось, — улыбается мама, — и доброе, и невероятное. И палочка теперь привязана к тебе кровью, по сути это уже именной артефакт. В комнату врывается Эрика и с визгом бросается к нам. Сестрёнка повисает на маме, другой рукой обнимая меня так, что перед глазами появляются тёмные мушки, и верещит что-то радостное и счастливое Слегка успокоившись, она садится рядом и сообщает мне, что я дурак. Я соглашаюсь. И благодарю её за каждый раз, когда она приходила ко мне, чтобы рассказать, как соскучилась. За каждый поцелуй в щеку. За каждое пожелания спокойной ночи и доброго утра. — Ты слышал?! — Эрика мило смущается, но тут же возмущённо вскидывает на меня горящий праведным гневом взгляд. — Ещё раз выкинешь что-то подобное, Джаспер, и я тебя отравлю! Я разбираюсь в зельях, не забывай! Я неловко обнимаю её, обещая, что больше никогда-никогда, и целую её в покрасневшую щёчку. — Дурак, — бурчит она, уткнувшись куда-то мне в шею, — Ты дурак, Джас… И я снова соглашаюсь. Мне скармливают чашку бульона, с ложечки, как ребёнку, и укладывают на подушки. Я снова выпиваю целую батарею зелий и проваливаюсь в самый обычный, здоровый сон. Проходит больше недели, когда мне наконец разрешают вставать, и мы гуляем с Эрикой по заснеженному саду, лепим снеговика и играем в снежки. А потом, когда мы мокрые и счастливые забегаем в дом, нас отправляют в душ, переодеваться, и потом меня ждут в кабинете папы. Эрика сочувствующе смотрит на меня, прекрасно понимая, что меня ждёт наказание, но я совсем не расстраиваюсь. Да, мне немного страшно, но я понимаю, что заслужил, и, если честно, тот факт, что они не забыли, греет мне душу. Вымытый, с высушенными волосами и в мягкой домашней одежде я неуверенно стучусь в дверь кабинета и, получив приглашение, вхожу. — Привет, Джас, проходи, — Папа сидит за столом и что-то пишет на красивой гербовой бумаге. Он с самого утра уходил в замок Певерелл и только вернулся. Я подхожу к креслу, стоящему напротив рабочего стола, и тихо присаживаюсь. — Джаспер, нам нужно поговорить о том, что случилось, — Папа откладывает перо и сворачивает законченное письмо, неспеша запечатывая его сургучем. Я киваю, не поднимая глаз, и мне снова становится очень стыдно. — Ты ребёнок, малыш, и твоей вины в том, что произошло немного, — голос Фрэнка совершенно спокоен, он говорит мягко, но серьёзно. — Ты не знал о последствиях применения таких заклинаний в твоём возрасте, и наказывать тебя за это я не буду. Но ты забыл о простейшей технике безопасности при работе с непроверенным артефактом. Джас, ты ведь читал книгу, что мы с мамой тебе подарили на День рождения. Ты знал и про возможные завихрения магии в переходах компонентов, и что магические составляющие подвержены влиянию практически любого воздействия окружающей среды. Результат у изготовленного артефакта может быть любым, малыш. Ты владеешь магическим зрением, ты хоть просмотрел нити на целостность? Раз уж ты решил не ждать меня, и использовал артефакт сам. Джас, это не шутки. Палочка оказалась исправной, но её магическая проводимость в разы выше, чем была у твоей. И ты просто выплеснул всю магию в несколько секунд. А если завихрения разорвали бы артефакт? С той магией, что ты пропустил через неё, Джас, взрыв был бы мощный. Мужчина обходит стол и опускается передо мной на корточки, заставляя посмотреть на себя. — Я не буду тебя ругать, Джас, ты сам всё понимаешь. Но я запрещаю тебе изготавливать и тестировать любые артефакты, не поставив меня в известность и не предоставив расчётов и плана действий. И начинай учить технику безопасности, после Рождества я приму у тебя экзамен. А я подаюсь вперёд и крепко обнимаю его. И прошу прощения. А потом благодарю. Папа ласково гладит меня по голове и говорит, что они очень боялись за меня, но теперь всё хорошо. Всё позади. Затем он подходит к столу, достаёт что-то из ящика и протягивает мне. Длинный деревянный ящичек, покрытый янтарным лаком с изображением раскидистого дерева и крупного королевского оленя на крышке. Очень красиво! — Ну же, открывай, — улыбается папа, видя моё замешательство. Я отщелкиваю две металлические застёжки и откидываю крышку. На бархатной красной подложке лежит моя палочка, поблёскивая отполированным бочком. Резная рукоятка, набранная из желтоватого, словно слоновая кость, рога и тёмного, с малахитовым отливом, дерева акации, разделённых тонкими золотыми полосками, смотрится просто невероятно красиво, и мне очень хочется взять её в руки. Но я боюсь. Я не знаю, позволено ли мне. Просяще смотрю на мужчину, и он с улыбкой кивает. Приятное тепло снова разливается по всему телу, палочка будто вибрирует, приветствуя меня, и я непроизвольно расплываюсь в улыбке. — Джас, — папа протягивает мне официального вида бумаги, с какой-то гордостью глядя на меня. Первый пергамент с официальной печатью Министерства содержит детальное описание палочки, её компоненты, материалы и магическую сердцевину. А так же длину, толщину и изображение. И магический оттиск. Владельцем палочки записан я, Джаспер Александр Вольт-Певерелл. А вот вторая бумага… Это длинный свиток, на нём не меньше семи-восьми печатей, тут и печать Министерства, и печать отдела по контролю оборота артефактов, и печать Гильдии мастеров артефакторики, каких-то лабараторий и даже Оливандера. Это официальная регистрация артефакта с полным его тестированием, здесь опять же есть всё о моей палочке, но самое главное, это свидетельство, выданное Джасперу Александру Вольту-Певкреллу о том, что он является автором проекта и техническим испонителем, то бишь мастером, изготовившим артефакт. Артефакт, признанный полностью рабочим и относящимся к классу магических концентраторов. Я счастливо улыбаюсь, смотрю на папу, и он вдруг протягивает мне руку, крепко пожимая. И поздравляет с успехом. Затем протягивает мне письмо от Гарика Бартоломью Оливандера. Мастер поздравляет меня с прекрасным дебютом и выражает надежду, что я выберу артефакторику в качестве своего жизненного пути. Почему это вызвало такую реакцию? Неужели вообще никто не делает сам себе волшебную палочку… И Фрэнк рассказывает, что гораздо проще подобрать палочку из сотни готовых или заказать у мастера, чем провести самому кучу рассчетов, купить и подготовить ингредиенты, опять же, нужен инструмент и много чего ещё. А потом отдать палочку на поверку в лабараторию, зарегестрировать в Министерстве, при этом доказав, что она не украдена, не куплена незаконно, а сделана собственноручно. Слишком долго, муторно, и без определённой склонности к артефакторике просто неинтересно большинству магов. Мы отправляемся в дуэльный зал, где я под присмотром родителей, сначала колдую простой Люмос, а затем повторяю всю программу первого курса по чарам и трансфигурации. Палочка слушается, как родная, и, кажется, гораздо лучше подходит чем когда-то та, с пером феникса. Спустя несколько часов я уже выжат, как лимон, но останавливаться не хочется, и лишь строгий голос Николь заставляет меня с сожалением отправиться отдыхать. А три дня спустя мы отправляемся на вокзал встречать Себастиана. Мы стоим на платформе, вглядываясь в тёмный, с синеватым отливом, лес, где, слегка изогнувшись, теряется наполовину занесённая снегом железная дорога. Проходит минут десять, и папа вдруг обращает наше внимание на мелкую вибрацию толстых стальных болтов, удерживающих рельсу на частоколе шпал. А минуту спустя огромный малиновый паровоз выныривает из-за плотной стены деревьев и, вздымая огромное облако снежной пыли, стремительно мчится к платформе. Постепенно его ход замедляется, и он мягко тормозит, отчаянно скрипя стальными башмаками, и плавно замирает у перрона. Разом распахиваются все двери, и пространство вокруг мгновенно заполняется орущими и смеющимся детьми. Нас оттесняют к огромной колонне, поддерживающей крышу, и мы безрезультатно крутим головами в попытках отыскать Себа. Но он находит нас первый, неожиданно выныривая откуда-то сбоку, и бросается нас обнимать. Я стою рядом с мамой, счастливо улыбаясь, наблюдаю, как он пытается ответить сразу на все вопросы и задать свои. Он успевает трещать с Эрикой о её новом проекте, при этом мгновенно переключаясь на обсуждение предстоящего Рождества с мамой и интересуясь у папы, что там за секретные важные дела вдруг обрушились на него. А ещё схватить меня за руку, видимо, чтобы не убежал, и пообещать, как когда-то его сестра, что отравит меня, выкинь я что-то подобное ещё хоть раз. — И я не забыл про твоё обещание, братишка! Теперь не отвертишься! — с широкой улыбкой заявляет он, тут же переключаясь на заговорщицкий тон, описывая невероятно интересные подарки, что он нам всем приготовил. И меня прошибает холодный пот. Черт! Подарки! Как я мог забыть! Рождество — значит подарки! Я в отчаянии смотрю на родных, пытаясь придумать хоть что-то, у меня осталось чуть больше двух суток. В голову лезет какая-то бредятина, и я раз за разом возвращаюсь к мысли, что мне нужны деньги… Я совершенно выпадаю из беседы и, погружённый в свои метания, на автомате топаю вместе со всеми в каминный зал. Рядом со мной кто-то поскальзывается на раскатанной ледяной поверхности, и я совершенно машинально поддерживаю неловко взмахнувшую руками девушку невербальным заклятием левитации. — Поосторожнее, Тонкс, — даже не обратив внимание на произошедшее, бурчу я и прячу палочку обратно в рукав. И тут же сбиваюсь с шага. До меня доходит, что сейчас произошло. В ушах начинает шуметь, и я, как наяву, слышу мерзкий приторный голос директора. «Мы с Нимфодорой поймали их совершенно случайно! Ты сам виноват, мальчик мой. Круцио!» Я отшатываюсь в сторону и тоже поскальзываюсь на чёртовых наледях, но упасть мне не позволяют. Меня подхватывает на руки появившийся словно из воздуха папа. Я поднимаю глаза на Тонкс, она изумлённо смотрит на меня и хмурится, вероятно пытаясь понять, откуда я её знаю. В ушах ещё гремит кровь, заставляя меня болезненно морщиться, а мы быстро покидаем место происшествия. Папа мне что-то говорит, мягко, успокаивающе, легонько гладя по голове, и я наконец прихожу в себя. Смущаясь, прошу прощения у сочувствующе смотрящих родителей и недоуменно хмурящихся ребят, и мы по очереди отправляемся домой. Я остаюсь с папой последними, и он вдруг тихонько гладит меня по щеке. — Как ты, Джас, всё хорошо? — Он кивает на моё угу и вдруг заговорщицки подмигивает, — Зайди ко мне, как немного побуяните с Себом и Эрикой в честь встречи, я помогу с подарками. Он вдруг делает большие глаза и прикладывает палец к губам. — Только тссс, никому не слова! — и весело улыбается. На меня накатывает облегчение вперемешку с благодарностью и какой-то щемящей завистью к себе самому от меня прошлого. Я быстро вытираю выступившие слезы, обнимаю папу, сбивчиво благодаря его, и шагаю в камин. С той стороны нас ждёт Николь, на её обеспокоенный нашей задержкой взгляд я счастливо улыбаюсь и, поддавшись непонятному порыву нежности, крепко обнимаю. Как же мне повезло с семьёй! Ребята уже убежали наверх, и я совершенно как ребёнок вприпрыжку несусь за ними. Плевать, мне восемь лет! И мы устраиваем настоящую заварушку. Выбегаем в сад, где до одури играем в снежки, наряжаем ёлку и даже устраиваем небольшую битву в дуэльном зале. Чтобы проверить мою палочку. И тут я оказываюсь абсолютным чемпионом. Чтобы победить ребят, мне не приходится даже напрягаться, чем я безумно горжусь, забывая, что мне вообще-то пятнадцать лет было, и я участвовал в Турнире Трёх Волшебников. Успокоившись, мы садимся у камина в гостиной, и Бэн сооружает нам по огромной чашке горячего шоколада. Я делаю пару глотков и отставляю напиток в сторону. Делаю глубокий вдох и закрываю глаза. Руки ощутимо трясутся. — Джас, ты… — Голос Себа звучит напряжённо и взволнованно. — Если не хочешь, то нам и не надо ничего знать, правда, Эрика? Ты всё равно наш братик! Я качаю головой и слабо улыбаюсь им. Мы обсуждали это с папой. Он посоветовал не скрывать ничего, только подробностей не говорить, и… Я точно не скажу про… Да и они ещё маленькие, не поймут, что это… — Гарри Джеймс Поттер, — Тихо начинаю я, не поднимая глаз. — родился тридцать первого июля тысяча девятьсот восьмидесятого. А через полтора года, на Хеллоуин, к нему в дом пришёл лорд Волдеморт. Он убил его папу и маму. И погиб сам, когда попытался убить ребенка. Вы знаете эту историю… Я замолчал, собираясь с мыслями, и кротко взглянул на удивленных детей. — Мальчика забрали из разрушенного дома и оставили на пороге его маггловских родственников, дяди и тёти. Это… Ужасные люди, если честно… С самого детства, как только он научился ходить, они заставляли его работать и избивали за любую провинность. Он ухаживал за садом, убирался в доме и гараже, потом, когда чуть подрос, готовил для них. Иногда Гарри не ел по нескольку суток, в наказание за какую-нибудь, выдуманную провинность. А ещё у него был кузен. Жестокий и сильный. Он со своими друзьями охотился за мальчиком, избивал, унижал. Если Гарри удавалось сбежать от них в дом, то и там он не был в безопасности, его дядя и тётя делали то же самое. У него были переломы, ожоги, ушибы. Но всё это заживало за одну ночь, потому что Гарри был волшебником. И ему пришло письмо из Хогвартса. Тогда он решил, что обрёл дом. У него появились друзья. Два верных и надёжных, самых лучших друга! Самые близкие и родные ему люди. Рон и Гермиона. Они учились, шалили, попадались и ходили на отработки. А ещё влипали в неприятности. В конце первого курса Гарри даже попал в больничное крыло, где двое суток пролежал без сознания. Потому что на него напал одержимый духом Волдеморта профессор Защиты от Тёмных Искусств. Потом было лето, снова наполненное издевательствами и побоями, и Гарри вернулся в Хогвартс. На втором курсе произошли ещё более опасные события, друзьям пришлось найти Тайную комнату Слизерина и убить огромного василиска, нападавшего на учеников. Это опять было дело рук Тёмного Лорда. Третий курс. Гарри узнал, что его крестный, Сириус Блэк, осуждённый на пожизненное заключение в Азкабане за убийства, службу Волдеморту и предательство Поттеров, на самом деле невиновен. Сириус сбежал, и школу охраняли дементоры. Которые чуть не убили Гарри. Но ему удалось спастись самому, спасти друзей и Сириуса. Потом был четвёртый курс и Турнир Трёх Волшебников, в котором ему пришлось участвовать. И он даже победил, опередив на несколько секунд Седрика Диггори. Вот только кубок оказался порталом, который перенёс его на кладбище. А там настоящий предатель семьи Поттеров, Питер Петтигрю, используя кровь Гарри, возродил Волдеморта. Вот только… Всё оказалось совсем не так, как представлял мальчик. Волдеморт оказался Томом Реддлом — вполне адекватным человеком, без садистских замашек и мании величия. Он поклялся магией, что говорит правду, и Гарри пришлось поверить. Тома подчинил с помощью очень тёмного ритуала тот, на кого мальчик никогда бы не подумал. Альбус Дамблдор, директор Хогвартса. Он поработил волю Реддла и заставлял его творить весь тот ужас, за который Волдеморта проклинают. Мужчина сумел вернуть себе свободу, когда Гарри на втором курсе уничтожил артефакт, к которому директор его привязал. И он предложил Поттеру помощь. Однако, когда мальчик вернулся с кубком, Дамблдор не поверил его словам, что он был без сознания и ничего не помнит. Я замолкаю, с трудом выравнивая дыхание, и забираюсь в кресло с ногами. Руки трясутся, как в лихорадке, и я прячу их под себя. Говорить всё сложнее, и я абсолютно не уверен что выдержу, что не сбегу, не закончив рассказ. Смотреть на ребят просто нет сил… Но нужно продолжать, и я с трудом, срывающимся голосом начинаю говорить. — Старик бросил Гарри в подземелье, надел на него ошейник, как на собаку, и пытал. Пыточное проклятие может сломать кого угодно, и мальчик тоже сломался. Но директору этого было мало. Он позвал братьев Рона, лучшего друга Гарри, и они все вместе продолжали пытать его и издеваться. Они приходили каждый день, избивали, плевали в него. Обжигали раскалённым железом… Мой голос срывается, по щекам текут слезы, но я знаю, что этого не видно, ведь я уткнулся лбом в колени, и упрямо продолжаю. — А потом им оказалось и этого недостаточно… И они привели Рона и Гермиону… — в ушах стоят крики моих друзей, но мне нужно закончить. — Они стали пытать их на глазах Гарри. И мальчик сломался окончательно. Его магия вырвалась из-под контроля, разорвала подавляющий ошейник и просто раскидала этих уродов в разные стороны. А потом, не выдержав бушующей стихии, обрушились каменные своды камеры, убивая всех, кто там был… Я молчу, стискивая кулаки, и мелко трясусь, но пытаюсь размеренно дышать, как учил доктор Корнер. Ничерта это не работает, Док… Прошло больше двух месяцев занятий, а я всё равно реагирую на эти воспоминания как последняя истеричка… В комнате тихо-тихо, лишь негромко потрескивает магическое пламя в камине. В молчании проходит не меньше минуты, прежде чем кто-то из ребят встаёт и садится рядом со мной в кресло. Обнимает. Себ. Я не шевелюсь, но я очень благодарен ему за поддержку. Со стороны кресла Эрики раздаётся чуть слышный всхлип, и я поднимаю голову. Она сидит точно в такой же позе, как я, только прячет лицо в ладошках, и её плечики ощутимо вздрагивают. Я смотрю на Себа, и мы, не сговариваясь, идём к сестрёнке и с двух сторон обнимаем её. Он вцепляется в меня и тихо спрашивает, сквозь слезы: — Гарри Поттер — это ты, Джас? Я киваю, вытираю слезы рукавом и шмыгаю носом. — Я очнулся в больнице, обычной, маггловской, там узнал, что зовут меня Джаспером, что мне семь лет… Я не помню ничего из жизни в приюте, но помню всю прошлую жизнь. — Это Уизли, да? — зло говорит Себ и тоже вытирает слезы. — Я знаю, у них есть младший брат Рон. Я снова киваю, и мы сидим так очень долго, вцепившись друг в друга, а потом ребята вдруг, не сговариваясь, одновременно начинают говорить. Обещают, что не дадут в обиду… И что мы придумаем, как им всем отомстить. И мы снова молчим, лишь сползаем на пол, на шкуру, там удобнее. В таком положении нас и находят родители, усаживаются на пол рядом с нами. После обеда мы, повеселев, вновь возвращаемся к играм, а, когда ребята погружаются в записи Эрики по зельеварению, я, смущаясь, подхожу к отцу. Он заговорщицки кивает мне на дверь и многочисленно скашивает глаза детей. И мы идём к нему в кабинет. Он усаживает меня в своё кресло и выкладывает передо мной несколько листов пергамента. — Вот, Джас, посмотри. — Его тон деловой, в нём ни капли насмешки, он будто советуется со взрослым человеком. — Я подобрал кое-какие несложные, но очень полезные артефакты, и если мы приступим сейчас, то к ужину закончим все расчёты, а завтра изготовим. Я смотрю на его выкладки, и во мне начинает просыпаться интерес и азарт. Согревающие артефакты, немного сложнее того, что он делал тогда, в беседке, простейшие артефакты связи, очень напоминающие протеевы чары, защитные и самые различные бытовые артефакты. Я выбираю артефакты связи, это будут самые обычные блокноты, точнее, кожаные чехлы на блокноты. Надев такой чехол на простое бумажное изделие, вы превращаете его в этакий передатчик и приёмник в одном лице. Все пять чехлов будут соединены в одну сеть, можно будет писать сообщение как кому-то конкретному, указав его имя, так и в общую беседу. И мы садимся за расчёты. С рунами связи мы разбираемся очень быстро, они стандартные и давно прописаны для таких несложных артефактов, а вот руны, персонализирующие каждый чехол… Однако спустя пару часов мы заканчиваем вычисления и отправляемся в мастерскую. Там Фрэнк выдаёт мне карандаш, бумагу, и я сижу, пытаясь сделать более-менее адекватный набросок, пока он подготавливает кожу, натирая её каким-то составом. Для эластичности, говорит он на мой вопросительный взгляд. Мы быстро вырезаем заготовки на все пять чехлов, и папа оставляет их отмачиваться в зелье для лучшей магической проводимости. Сегодня в мастерской больше нам делать нечего.