Джаспер Вольт. Второй шанс для Гарри Поттера.

Прощально улыбаясь, махнув легко рукой,

Уходит моя вера, забрав тепло с собой.

И вслед за нею хмуро надежда поплелась,

Оставив мне тревогу, и мой позор, и грязь.

И будто бы в насмешку, из чувств палитры всей,

Из жизни моей грешной отправившись за ней,

Любовь бросает злобу, как кость цепному псу,

Но зло меня терзает — не я его грызу.

(Джаспер Вольт)

Я просыпаюсь совершенно без сил, будто весь день меня гонял в утяжелителях мистер Николсон. Быстрый взгляд на часы подтверждает, что ещё довольно рано, до завтрака два часа, но мне нужно встать. Потому что сегодня двадцать восьмое июня. Сегодня день рождения Себа! Я с трудом сажусь на кровати, голова начинает ощутимо покруживаться, и вдруг понимаю, что я голоден. Как волк. Кое-как опускаю ноги на пол, выпутав их наконец из-под одеяла, и осторожно пробую встать. Чёрт. Не очень-то получается. Ладно, до санузла доползу на четвереньках, а потом вернусь в кровать и позову Бена, попрошу принести завтрак сюда. Вот только встать на четвереньки, как оказалось, тоже не самая простая задача. Но я справляюсь, и моё путешествие начинается. И тут же заканчивается, потому что с тихим хлопком появляется Бен. — Хозяин Джаспер! — домовик пытается сделать вид, что ничуть не удивлён, но получается у него откровенно не очень. — О, привет… — Я тоже не самым удачным образом изображаю беспечное спокойствие. — Не поможешь мне добраться до санузла? Он кивает, странно смотря на меня, а потом просто берёт за руку, и мы перемещаемся к цели моего путешествия. Причём оказываюсь я на мягком коврике, коего тут никогда не было. Вот ведь внимательный плут, не позволил развалине Джасу ползать на коленках по твёрдому кафелю. Благодарю его, он помогает мне кое-как встать на ноги и проковылять к унитазу и тактично исчезает. Чтобы спустя пару минут вновь появиться, перемещая меня в душ. Обратно я планирую добраться сам, по стеночке. Меня хватает ровно до двери в комнату. Прости, Себ, кажется я не смогу повеселиться с тобой на дне рождения. Я уже собираюсь вновь позвать Бена, но меня спасает папа. Дверь открывается, и он, не выказывая никакого удивления, тепло приветствует меня и тут же, подхватив на руки, несёт в постель, рассказывая по пути какая сегодня погода прекрасная. А мне остаётся только делать вид, что именно его я там и ждал, привалившись к стене. Папа рассказывает мне, какой там огромный торт, и что праздничный завтрак уже готов, и ждём только когда проснутся ребята. — Эрика уже встала, она вчера попросила Бена разбудить её пораньше, — Мама появляется в дверях и с тёплой улыбкой смотрит на нас. — Как ты себя чувствуешь, Джас? Знаете, это просто невероятно здорово, когда вот так утром к тебе приходят родители, чтобы поинтересоваться самочувствием, обнять… Я смотрю на неё, она такая красивая, ласково улыбается, а солнце, заглядывающее в окна моей комнаты, заставляет вспыхивать и светиться её потрясающие каштановые волосы. Она будто неземная, как ангел, добрая, прекрасная… Мне становится очень стыдно, что я вчера поверил боггарту. Мама совсем другая, в ней нет ни капли жестокого злорадства, как у той гнусной пародии, со смехом отдающей меня старику. Она подходит, обеспокоенная моим молчанием, и мягко кладёт руку мне на лоб. — Малыш, всё в порядке? Что-то болит? А я хватаю эту ладошку и прижимаю к своей щеке, целуя запястье, и снова прошу прощения. И понимаю, что мне не больно. Не больно вспоминать произошедшее, будто минуло уже несколько лет, я уже отбоялся, смирился и отпустил. Поражённый своим открытием, я рассказываю об этом обнимающей меня маме, и она радостно кивает. Я пью зелья, и совершенно удивительно, но минут через пятнадцать довольно твёрдо стою на ногах и вполне готов к праздничному завтраку. И к обеду. Можно побольше. А ещё я дико хочу шоколада. И очень сладкого чая. Большую кружку. Мама смеётся моему энтузиазму, напоминая, что последний раз я что-либо ел только сутки назад, да и то всего пару ложек овсянки. Да, вспоминаю я, погода была отвратная, и есть совершенно не хотелось. Мы выходим в коридор, где меня тут же сбивает с ног возбуждено шепчущая что-то Эрика. Папа предотвращает наше падение и, тихо посмеиваясь, подталкивает нас к гостиной. День рождения Себа я праздую со всеми примерно до обеда. Просто в какой-то момент я понимаю, что у меня нет сил даже улыбаться, меня безумно клонит в сон, и начинает кружиться голова. Так что ребята убегают в лабораторию, играться с так понравившимся им артефактом, а я собираюсь идти в комнату, спать. Только ещё немного посижу тут, в кресле. Пять минуточек. Я сам не заметил, как уснул, так и не двинувшись с места, но просыпаюсь я в своей кровати. И мне почему-то очень страшно. Я весь мокрый от слёз, пота, но совершенно не помню, что мне снилось. Это не мешает моему сердцу колотиться, как сумасшедшему, будто пойманная в силок птица. Опасность буквально ощущается в воздухе, она словно ледяная струя воздуха холодит лёгкие, заставляет моментально вскочить, одним прыжком оказаться у стены и, прижавшись к ней спиной, забыть о слабости. Палочка привычно лежит в руке, которая сейчас даже не дрожит. Мне очень страшно, но я знаю, что нельзя оставаться на месте. Опасно. Быстрый взмах палочкой, и вокруг меня образуется слегка мерцающая сфера щита. Осторожно выглядываю в коридор и бесшумно выхожу из комнаты. Здесь запах опасности ощущается гораздо сильнее. Нужно спешить. Куда? Я понятия не имею. Но интуиция просто грохочет набатом, что-то не так. Осторожно, шаг за шагом, с каждой ступенью я всё ниже, быстро крадусь вдоль стены просторного холла к каминному залу. Абсолютно тихо. Так не должно быть. Полог тишины на дверях, понятно. Но, к счастью, никаких сигнальных чар, и я просто проскальзываю внутрь. Взгляд тут же натыкается на тело Бена, лежащее навзничь на полу, в луже почти чёрной крови. Секо. Просто и незатейливо. Зато очень сильно, беднягу почти разрубило пополам. Усилием воли подавляю эмоции, сейчас не время придаваться отчаянию, и почти безучастно проверяю наличие пульса у лежащей чуть поодаль Марты, домовушки-повара. Мертва. Судя по всему это Авада, никаких следов, ран. Что ж, гости не гнушатся непростительными. Из-за неплотно прикрытых дверей доносятся голоса, и я подкрадываюсь к ним. — Боуэн, — Высокий широкоплечий мужчина с буйной гривой русых волос стоит перед лежащим на полу папой и лениво поигрывает палочкой, — я не гордый, я спрошу ещё раз. Откуда у тебя, ничтожество, кольцо главы рода Певереллов? — Что было в вине, Фрай? Я не чувствую магии. — Папа говорит совершенно спокойно, холодно, будто не он лежит на полу связанный. Мужчина усмехается и, кажется, с уважением смотрит на поверженного соперника. — Зелье-блокатор… Магия вернётся. Если будет к кому возвращаться. — Весьма… Смело! — Папа саркастично улыбается. — Что ж, ваша отвага достойна уважения, мистер Фрай. — Заткнись, Боуэн! Я не дурак тягаться с головой рода в родовом поместье. — Русоволосый раздражённо крутит палочку в руках. — Как бы там ни было, это не дуэль, правила соблюдать нет нужды. Откуда у тебя кольцо Певереллов? Или мне лучше спросить у твоей жены? Он выразительно смотрит куда-то в сторону, мне не видно, что там, но, судя по мужским смешкам, он не единственный вероломный гость. — А знаешь что, Фрэнк, я передумал, — Фрай пахабно улыбается, — молчи, ничего не говори, я спрошу чуть позже. Ребята, эта милая леди ваша, развлекитесь! — Стой, Фрай, я расскажу что хочешь! — Спокойствие моментально исчезает из голоса папы, — Оставьте её! Они смеются, я знаю, не оставят. Я слышу, как кричит папа, как плачет мама, и врываюсь в помещение. У меня совершенно никаких эмоций, я быстро окидываю взглядом комнату, считая противников, а палочка взмывает будто сама. — Авада Кедавра. — С трудом узнаю собственный голос, негромкий, холодный и совершенно безжизненный. Русоволосый нелепо вскидывает руки и оседает на пол, а я, словно в замедленной съёмке, вижу, как гаснет жизнь в его глазах, ещё мгновение назад выражавших изумление. Минус один. Остальные бросаются в разные стороны, выхватывая палочки, но у меня в запасе ещё секунда. Кроваво-красный луч невербально выпущеной бомбарды будто впитывается в лицо идиота с расстёгнутой ширинкой, и мгновение спустя его голова просто исчезает, взрываясь облачком алого тумана и мелкой шрапнелью тёплых ошметков. В меня летят какие-то лучи, и я кувырком ухожу в сторону, выпуская наугад несколько режущих и одно редукто. Отвлекаюсь на мгновение, чтобы накрыть связанную маму щитом, и моё плечо тут же вспарывает прошедшим по касательной секо. И сразу за ним меня задевает болотно-зелёный луч неизвестного мне проклятия. Кто это такой меткий? Идиот, спрятался за креслом, кто тебя учил бою. Взмах палочкой, и кресло охватывает ярко-жёлтое пламя, а шум сражения перекрывает отчаянный крик, полный мучений. Едва успеваю выставлять щиты, последний противник стреляет проклятиями будто из пулемёта. С таким мне точно не справиться, как-то отстранённо и совершенно спокойно думаю я. Комната наполняется удушливым дымом и запахом горящей человеческой плоти. Тот неудачник ещё вопит, но моему противнику, кажется, совершенно плевать на товарища. А, нет, он всё же отвлекается, и я успеваю выпустить невербальное секо. Он отмахивается небрежно, как от мухи, и теперь уже я не успеваю закрыться щитом. Простой экспелиармус, и я отлетаю к стене лишившись оружия. Во рту стоит привкус крови, голова просто раскалывается. Неплохо, видимо, я приложился. С трудом поднимаю голову, мужчина стоит передо мной, смотрит очень внимательно, с интересом. Высокий, с длинными чёрными волосами и очень тёмными глазами. — Кто ты, ребёнок? — Голос низкий, с хрипотцой, довольно приятный и совершенно спокойный. — Сколько тебе лет? — Пошёл ты… — хриплю я, выплевывая сгустки крови, — Хрен что я тебе скажу! Он смеётся, но без издёвки, ему правда смешно. — Мой наниматель благодаря тебе сдох, так что я ухожу. Возьму только, что мне причитается, раз уж теперь некому оплатить мои услуги. — Мужчина окидывает взглядом комнату и брезгливо пинает кусок окровавленного скальпа неудачника, попавшего под бомбарду. — Взгляну, что есть ценного в библиотеке. С его палочки срывается луч обездвиживающего, и моё тело парализует неприятный холод. Усмехнувшись, он залечивает глубокий порез на моём плече, оставленный пропущенным секо, и выходит из комнаты. — Джаспер? — В голосе папы сквозит отчаяние. — Ты ранен? — Нет… Магическое истощение… — Едва хриплю я. С каждой секундой мне становится хуже. Внутри будто образуется пустота, будто огромная дыра, в которой гуляет холодный ветер. Темнота липкими волнами накатывает на меня, к горлу подступает тошнота. — Как… Мама… — Она в порядке, насколько это возможно, — папа пытается выпутаться из крепко оплëвших его верёвок, — Всё будет хорошо, маленький, потерпи! Я уже почти не вижу, перед глазами роятся чёрные мушки, голова просто раскалывается на части. Пытаюсь вдохнуть поглубже, и меня выворачивает. Прямо на себя. Зато становится чуть получше, зрение проясняется. В комнату проходит мой противник, забрасывая на ходу рюкзак на плечо. Совершенно не обращая внимания на отчаянно барахтающегося в путах папу, он проходит к камину и, зачерпнув пригоршню пороха, поворачивается ко мне. — Порадовал ты меня, пацан. Молодец, сражаешься уже сейчас на уровне среднего бойца. И убиваешь спокойно. Ты разодрал в клочья свои магические каналы сегодня, но, если выживешь, буду рад посмотреть, на что ты способен. Я был взял тебя в ученики. Взмахом палочки он освобождает папу и тут же исчезает во взметнувшемся пламени. Папа вскакивает, поднимает меня на руки и укладывает на диван. Затем бросается к маме, развязывая её, и обнимает. Но тут же отстраняется и буквально впихивает ей в руки палочку. — Ник, милая, скорее, в Джаса попало несколько проклятий! Мама плачет, её руки трясутся, но она быстро вычерчивает надо мной сложные фигуры. Мне хочется улыбнуться, поддержать её, но силы окончательно покидают меня, и я проваливаюсь в душную черноту. Мне одновременно жарко и очень холодно, болит абсолютно всё, кажется, даже волосы и ногти. Открываю глаза, но ничего не вижу. Я не ослеп, откуда-то я это знаю, но воздух, он совершенно непрозрачный, чёрный, вязкий, как патока, и горький, как полынь. У него отвратительный запах горелой человеческой плоти и блевотины. Он с противным булькающим свистом проникает в мои лёгкие, отравляя сознание горьким дымом, и с хрипом вырывается изо рта. Я не могу пошевелиться, я будто прикован к постели и могу лишь беззвучно плакать. Но, к сожалению, я всё слышу. — Его магические каналы просто не подлежат восстановлению, молодые люди. Мне очень жаль. — Голос такой печальный, он плывёт, то громче, будто говорящий совсем близко, то совсем тихо, как сквозь слой ваты. — Магическое ядро повреждено и почти полностью иссушено… Магическое ядро… Интересно, как оно выглядит… Почему-то я представляю себе шаровую молнию. — Боюсь, молодой человек никогда не сможет колдовать. О ком это доктор Корнер? Не хотелось бы оказаться на месте этого парня. Хотя, почему парня? У усатого доктора даже Дамблдор — молодой человек. Дамблдор. Старая сволочь. Было бы здорово. Вот уж кого стоило бы лишить такой возможности! — Нет, доктор, пожалуйста, мы заплатим любые деньги, помогите нашему сыну! Мама, это точно её голос. Плачет. Так хочется обнять, успокоить. Не плачь, родная, прошу, не плачь… Стоп, нашему сыну? Неужели что-то с Себом?! Чёрт!!! Только не это! Нет, Великая Госпожа, пожалуйста, пусть лучше со мной что-то случится! — Джаспер, маленький мой, как же так, солнышко… Джаспер… Не плачь, мамочка! Ну что со мной может быть, проснусь завтра и буду как новенький. Меня даже Дамблдор не смог убить… Снова погружаюсь в душную, страшную темноту, и, кажется, плаваю там вечность, время от времени выплывая на поверхность. И в эти моменты я что-то слышу, ощущаю. — Старик совсем с ума сошёл, он отказывается выполнять прямое распоряжение суда. Официально опекуном Гарри теперь является Леди Лонгботтом, но Дамблдор пытается подать очередную апелляцию. Что ж, скоро ему будет чем заняться, послезавтра пересмотр дела Сириуса Блэка, а Великого и Светлого «забыли» поставить в известность. Надо же… Быстро они! А хотели вроде бы ждать тридцать первое. — Все трое числились в международном магическом розыске. Тот, который назвался Фраем — Эдвард Хоффман. Это младшая ветвь рода Леманн. Того самого, что объявил кровную вражду Певереллам. Леманны, я читал про них… Потомки германских кайзеров… — А вот четвёртый — наёмник из Мёртвых Земель. Не знаю настоящего имени, но известен как Томас Винтер. Да, Винтер. Зима. Чёрная зима. Ему подходит. Почему-то я думаю о наёмнике совершенно без злости и ненависти. Ловкий, сильный, опасный. — Джаспер… Что же ты за ребёнок такой, солнышко? Это мы должны были тебя спасать и защищать, малыш… Прости нас, пожалуйста… Папа, всё хорошо, не грусти. Я поклялся сам себе, что никому не позволю навредить вам! — Братик, скоро мы с Себом уезжаем в Хогвартс. Кто будет нас провожать, а? Хватит, Джас, приходи в себя поскорее. Эрика… Сестрёнка… Только не плачь, родная. Поздно, она всхлипывает и утыкается лбом мне в плечо. И я вдруг понимаю, что могу открыть глаза и пошевелиться. С трудом поднимаю руку и ласково глажу её по волосам. Она вскрикивает, обнимает меня и начинает безудержно рыдать, громко отчаянно. Говорит что-то сквозь слёзы, улыбается. И у неё счастливые глаза, хоть и мокрые. Прибегают мама с папой, и я с удивлением обнаруживаю почти не заметные, но седые пряди волос в их как всегда безупречных причёсках. Родные мои! Мы долго сидим, точнее, они сидят на моей постели, а я, почти не шевелясь, лежу на огромной подушке, разговариваем. Эрика, кажется, собирается пересказать каждую минуту минувших дней. Мама с папой держат меня за руки, и мне неловко. Потому что они смотрят на меня с такой благодарностью и болью, что у меня начинают гореть щёки. Сестрёнка убегает, и я обречённо поднимаю глаза на родителей. Я уже всё понял и знаю, но мне почему-то безумно страшно услышать эти слова. Будто если они не прозвучат, я не превращусь в беспомощного сквиба. — Я теперь с… Я всё слышал, я… — Слова застревают в горле, и я замолкаю. — Сынок… — Папе тоже очень трудно говорить, но он откашливается и продолжает. — Мы не бросим тебя никогда, малыш! Всё будет хорошо, ты станешь прекрасным артефактором! Просто… Настоящая магия рождается трудом, руками мастера, понимаешь? У тебя прекрасные идеи и золотые руки. Ты будешь делать такие магические вещи, о которых другие даже мечтать не смеют. Он беспомощно смотрит на маму, а она просто наклоняется ко мне, ласково целует в лоб и обнимает. — Все будет хорошо, маленький, вот увидишь, — Она говорит тихо-тихо, почти шепчет, — Ты самый выдающийся волшебник в мире! И всегда им будешь. Спасибо за всё, солнышко! Ты спас нас с папой, и брата с сестрёнкой тоже. Ты настоящий герой! Всё будет хорошо… Если всё будет хорошо, мама, то почему ты плачешь… Но я киваю и улыбаюсь ей. Я знаю, что мне делать. Я всё решил. — Тебе нужно поспать, милый. — Мама тянется за зельями. Куда спать, я и так уже чёрт знает сколько провалялся в постели. Кстати, а действительно, сколько? — Сегодня девятое августа, Джас, — Папа ласково гладит меня по голове, скоро будем праздновать твой день рождения! Такую вечеринку закатим, Лондон закачается, как от землетрясения! Он подмигивает мне и, приняв от мамы зелье сна без сновидений, помогает мне сесть. Я выпиваю и устало откидываюсь на подушку, улыбаясь им настолько искренне, насколько это возможно. Значит, прошло больше месяца. А что там с Гарри, интересно? Ладно, завтра спрошу. Сон быстро утягивает меня, лишь успеваю заметить, как папа с отчаянием смотрит куда-то поверх моей головы, считая, что я уже сплю. Восстановление моё идёт очень медленно, первую неделю я лежу, не вставая, лишь с трудом переворачиваюсь на живот, чтобы, подтянув под грудь подушку, читать какую-нибудь приключенческую книгу. Ко мне постоянно прибегают Себ и Эрика, рассказывают о своих экспериментах, таскают мне сладости, книги из библиотеки, даже торжественно вручают шоколадную медаль. Себ возбуждённо говорит, что в министерстве ждёт моего востановления точно такая же, только настоящая. Да уж, я теперь герой. Только вот при мысли о моих подвигах к горлу подступает тошнота. Я никому не говорю, но с тех пор как я перестал пить зелье сна без сновидений мне снится один и тот же кошмар. Каждую ночь. Я очень чётко вижу, как красный луч бомбарды касается удивлённого лица того наёмника, пропадает, и на мгновение я уже думаю, что вот на этот раз ничего не будет. Но не проходит и секунды, как голова несчастного просто исчезает, превращаясь в кровавый туман и мелкие ошмётки раз за разом хлестающие меня по лицу. Его тело, неестественно квадратное без головы, мягко отлетает назад и бесформенной кучей опускается на пол. Я пытаюсь удержать палочку на месте, но она сама выписывает сложную фигуру заклинания, и кресло охватывает демоническое пламя, способное оплавить стекло. Запах горелой человеческой плоти, полные отчаянного ужаса и адской боли вопли, привычно оглушают меня, и я отлетаю к стене. Но вместо наёмника ко мне идёт Дамблдор. Я пытаюсь проклясть его, но лишь бессмысленно рассекаю воздух, магия ушла. Он останавливается в паре шагов от меня, и в руках у него ошейник. Я просыпаюсь с отчётливым ощущением жёсткой кожаной полоски на шее и боюсь пошевелиться, потому что мне кажется, если я подниму сейчас руку… Пальцы наткнутся на холодный металл шипов и цепи. Это ощущение настолько чёткое, реальное, что я инстинктивно натягиваю одеяло на голову в первое утро, когда в дверь стучится папа. Чтобы он не увидел на мне символ моей грязи, моего стыда и позора. Однако силы потихоньку возвращаются ко мне, я даже играю с ребятами, шучу, смеюсь, но вижу всё это будто со стороны. Я пустой, словно прохудившаяся ёмкость, магия убежала, утекла из меня, как вода. Сейчас я лишь оболочка, по какому-то странному недоразумению способная ещё двигаться, говорить. Впрочем, не всегда. Иногда я сажусь в кресло, замираю и сижу так не двигаясь, уставившись в одну точку, абсолютно без мыслей и желаний. Я не ощущаю в эти моменты ни дыхания ветра, ни холодный след от слезы, текущей по щеке, не слышу щебета птиц. Но вот словно кто-то повернул рубильник, я снова встаю, живу, чувствую. А ещё периодически ловлю на себе полные сострадания и отчаяния взгляды родителей. Я всё знаю. Знаю, что мама хочет провести ритуал передачи магии, а папа убеждает её, что это бессмысленно. Ей и самой известно, что дело не в магическом ядре, оно восстановится. Сколько магии в меня не вливай, я не перестану быть сквибом. У меня просто нет теперь магических каналов. Энергия не может упорядоченно проходить сквозь моё тело. У меня совсем иная форма общеизвестной проблемы сквибов. В отличие от них, я маг, не имеющий возможности колдовать. Дамблдор справился, с горькой усмешкой думаю я, на мне теперь всегда его чертов подавляющий ошейник. А ещё я знаю, что за эксперименты на самом деле проводят ребята. Знаю, что они зачитываются книгами по колдомедицине, работами, посвящёнными механизмам колдовства, магическим каналам волшебников. Надеюсь, они не придут в своих исследованиях к мысли, что можно просто переселить мою душу в тело другого мага, потому что по обрывкам случайных фраз я понял — создать каналы невозможно. Исправить, соеденить порванные — да, но не создать новые. То проклятие с болотно-зелёным лучем… Оно парализует их. По идее я не должен был вообще колдовать, но я каким-то образом смог. Продавил магию по каналам, буквально разрывая их в клочья, выдирая из тела. Откуда наемник знал об этом… А ведь он знал, сразу сказал… Август заканчивается, я прощаюсь с ребятами, стоя в гостинной, на вокзал мне лучше не соваться. Я чувствую себя уже довольно хорошо и готов сделать то, что задумал. Так будет лучше для всех. Я не буду обузой. Себ обнимает меня, затем отстраняется, удерживая за плечи, и внимательно заглядывает в глаза. — Джас, ты держись, ладно? Всё будет хорошо, брат. Мы с этой язвой, — он с напряженной улыбкой кивает на сестру, — будем с тобой до конца, что бы ни случилось, никогда не бросим. На Рождество приедем, жди, ладно? Эрика отталкивает его и повисает у меня на шее. И как у неё получается? Она же выше на целую голову… — Джас, а мы любим тебя, вот! Ясно? — Забавная, она пытается одновременно выдавить из меня воздух и ждёт ответа? — Я тоже вас люблю, сестрёнка, — задушено хриплю я, — не волнуйтесь, всё путём! Они уходят, а я поднимаюсь в комнату, мне тоже нужно собрать вещи. Я быстро складываю всё, что можно спокойно носить в маггловском мире, в стащенный у Себа походный рюкзак с многократным расширением внутреннего пространства и рунами малого веса и оглядываю комнату. Прости, брат, мне очень нужна эта вещь. Прости. Укладываю к одежде чемоданчик с подаренным мне инструментом, так необходимым в артефакторике, запихиваю набор материалов и ингредиентов и все мои книги по артефактам. Осталось написать письмо и можно отправляться. Я знаю, что на мне сигнальные чары, и стоит лишь чихнуть, как домой тут же аппарируют родители, но также мне известно, что они исчезнут, как только я надену собственноручно сделанный амулет ненаходимости. Быстро пишу короткое письмо, оставляю на столе и заимствую из резной копилки в гостиной десяток галлеонов, клянясь себе, что верну, как только заработаю, отправлю по почте. Почему-то сейчас я уже не чувствую той уверенности, с которой планировал побег, но отступать поздно. С болью оглядываю в последний раз просторный светлый холл, залитый солнечным светом, и решительно цепляю на шею амулет. Пламя ревёт, окрашиваясь зелёным, я шагаю прямо в него. — Дырявый котёл!