Остров Пяти Божеств

      Следующие дни прошли, как в тумане. Светероль продолжал выполнять все свои обязанности, не отлынивая, не игнорируя самые занудные и рутинные детали своего распорядка, но занимаясь чем-то — чем угодно — в любой момент застывал на несколько секунд, а затем выуживал из-за пазухи сокровенное письмо, чтобы убедиться, что он не придумал его себе.       Ему казалось, что если не найти сиюминутное подтверждение, не достать заветную бумагу, она исчезнет, испарится и истлеет прямо под пальцами, и он больше не сможет доказать себе, что не придумал из крайней тоски и печали все то, что Майк ему написал.       Иногда, оставаясь наедине с собой, он не просто ощупывал приятный сухой пергамент, а перечитывал некоторые строки. То лечился о них, то, наоборот, тревожился, но ответ все не посылал.       Он никак не мог собраться с мыслями, извел столько бумаги, что сам опорожнял свою плетеную корзину, чтобы избежать понимающего взгляда Дженнифер, которая могла додумать неизвестно что.       Что было бы куда ближе к правде, чем ему хотелось признавать.       Кажется, Уилл выучил все письмо наизусть, но все равно пробегал глазами по строкам, хотя уже скорее не читал, а просто повторял про себя каждое слово:       Дорогой Уилл!       Снова меня лишили возможности писать тебе часто. До снегов в самых дальних землях много работы для гвардии. Король даже грозился сослать часть воинов на восток до конца времени Семейности, но мой ранг слишком высок для такого, к тому же мое положение обязывает участвовать и в светской жизни тоже. Если раньше я и грезил о военной карьере и полной отдаче делу, теперь мои мечты полностью изменились, как и планы на меня.       Не буду утомлять тебя рассказами о походах — в этот раз все вышло совсем скучно. Мы то и дело гоняли разбойников на трактах и дорогах, выслеживали шайку воришек, на деле оказавшуюся сборищем беспризорных детишек, которых собрал у себя какой-то сумасшедший безбожник по удаленным деревням, чтобы они не попали на остров. Знаю, что твое сердце болит за всех сирот, но судьба этих пока не решена — идут споры о том, стоит ли теперь, когда все они вот-вот выйдут из отрочества и не успеют выучиться богословию перед тем, как им будет позволено покинуть святую землю.       Старика же, утаившего сирот, будут судить по всей строгости закона — у нас это очень серьезное преступление, а королева и вовсе подозревает, что это умышленный сговор целой деревни или вовсе интервенция Церполя, во что ни я, ни Лукас, ни принцессы не верят.       Нескончаемая дорога от одного конца страны до другого в дождь — так себе удовольствие, но я старался не унывать и не думать о сложностях и лишениях, поскольку возможно я больше никогда не уйду в дикие земли Кленнистерра так надолго.       По возвращении матушка и сестрица, предчувствуя скорую разлуку, окружили меня таким вниманием, что я едва выдержал столько непривычной и несвойственной нашей семье нежности. Даже отец пару раз вызывал меня к себе чтобы вместе выпить — такого вообще никогда не бывало. Наверное, он рад, что я стану принцем-консортом Озвиля, или просто так своеобразно выказывает мне свои родительские чувства.       Не знаю, писал ли тебе наш общий друг, но считаю важным сообщить, что он ходит такой довольный после возвращения из их с Максин уединения, что это натолкнуло меня на некоторые мысли, которыми я поделюсь с тобой позже.       Я с одной стороны очень рад за него, а с другой — немного раздражаюсь от ее реплик в мою сторону и хотел было обрадоваться хоть одному плюсу моего предстоящего брака — отъездом от этой барышни в другую страну.       Все время в походе я старался примириться со своей предстоящей свадьбой, представлял, как мы с леди Джейн стоим — собранные и нарядные — перед всей этой многоликой толпой гостей, но главное — перед тобой в этой удивительной одежде, которая так тебя красит, и ты произносишь все эти прекрасные слова, а в глазах у тебя вся тоска мира, которую ты можешь спрятать от всех, но уже не от меня.       Я научился видеть ее и в твоих улыбках и в изгибе бровей, и мне интересно — принцесса, что знает тебя с детства, так же хорошо угадывает ее?       И какие пять слов я мог бы сказать ей на церемонии? Таких, чтобы звучали искренне перед тобой и Пятью? «Я не хочу этого брака»? «Мой мир перевернул другой человек»?       Я молился. Пятеро свидетели. Я не хочу разбивать ей сердце, я не хочу видеть ее печаль и уж тем более слезы, но я весь измучился и тебя измучил.       Вид счастливого, пышущего довольством Лукаса заставил меня задаться вопросом: почему я не достоин того же? Почему не достойна Джейн? Я обманывал себя, считая, что смогу играть свою роль верного подданного своей страны, а потому усилием воли стану ей хорошим мужем. Только не бывать этому!       Оттого, как она тянется ко мне, положение еще хуже. Принцесса заслуживает счастья тоже, и наверняка где-то в мире есть тот или та, что способна ее одарить всей своей любовью, а не только хорошо продуманной гадкой ложью.       Но больше нас обоих счастья достоин ты. Все мы так или иначе заложники наших положений, но у нас есть хотя бы иллюзия свободы, мираж выбора, тогда как ты — пленник, и заслуживаешь человека, который раскрасит твое заточение на службе у Богов настолько ярко, что на твоем жизненном пути не останется места сожалениям.       Я смею лишь надеяться, что ты мог бы счесть меня достойным стать таким человеком для тебя. Для меня же это была бы честь и почет, и никакие сопутствующие лишения никак не умалили бы моей главной награды.       Теперь ты ясно видишь, что именно занимало меня и в дороге, и дома, и почти каждую минуту моих дней. Наше прощание разрывало мне душу, потому что казалось предательством всего, что я чувствую, самой страшной ложью, какой я даже не могу найти сравнения.       Правда, писать я все равно не решался. Наш немой уговор был заключен во имя твоего покоя и во имя моей миссии, а потому идея нарушить его казалась мне преступной.       Я держался, писал заметки, не собираясь ничего отправлять, но вихрь моих мыслей кружил, кружил, кружил, сметая все, что я мнил правильным, переставляя понятия и смыслы.       Оставалась лишь одна незыблемая константа во всем этом хаосе — я так много думаю о тебе, что это попросту невыносимо! Каждую ночь, что я провел хоть в своей постели, хоть на голой земле, ты являлся мне во сне когда просто чтобы наградить меня своим ликом после утомительного дня, а когда с таким подарком, о котором я бы и не помыслил делиться в письме — даже пергамент не достоин стать свидетелем того, что разделяли мы в этих грезах.       Все эти дни в разлуке доказали мне одно — я не могу так просто покориться судьбе, которую выбрали за меня во имя неясного мне блага, а потому я больше не намерен оставлять положение дел таким, каким оно нас застало.       Не буду обещать, что мне хватит силы и смелости сделать самое роковое, но, знайте, я больше не намерен просто молиться о разрешении моей беды. Прошло время молитв и слов. Речи — это твое оружие, мое же — дела, и настало время мне вспомнить об этом.       Я без тебя уже не смогу — и это мой главный аргумент и союзник.       Пока рано говорить о том, когда последствия моего решения настигнут нас, и, надеюсь, сообщить о переменах я смогу уже лично. Есть вероятность, что рано или поздно мою почту начнут проверять, и тогда сообщить что-то важное я уже не смогу. Коли получишь от меня сухое и подчеркнуто-вежливое послание, знай — началось.       Теперь, когда я сообщил тебе все это, пути назад у меня уже нет. Я не могу подвести тебя. Себя. Нас.       Помолись за меня лишний раз, коли веришь, что это мне подсобит, и думай обо мне хотя бы в три раза реже, чем думаю о тебе я — мне этого будет достаточно.

С любовью, Майк.

      Как мог он продолжать спокойно жить после всех этих слов? Каждый раз, закончив чтение волнительного послания, Уилл прикладывал ладонь к груди, чтобы убедиться в том, что не умер на месте, что его сердце продолжало биться под ребрами.       Оно неслось в диком темпе, навсегда забыв размеренный, спокойный ритм, который сопровождал каждый его шаг, каждый его вздох на протяжении всей жизни ровно до того момента, когда Майк завладел всеми его мыслями.       Бессонными ночами Уилл перебирал все их совместные мгновения, гадая, в который из них протянул на раскрытых ладонях свою душу? Неужели в обмен на букет? Глупо и нелепо, если так. Не в его положении отзываться всем собою на подобные будничные жесты! Майк бы еще драгоценностями его задарил, как какую-нибудь бесприданную девицу, невидевшую в жизни ни романтики, ни ласки.       Хотя и он не видел, даром, что не девица.       Никак не поддавались анализу разговоры и вечера в молчании. Может быть, Уилл только и ждал человека, готового коснуться его души, а потому в тот самый первый вечер только прикрывался молитвами и Богами? Хотя он отчетливо помнил, что потеплел к Майку после его откровенности у водопада, а там, стало быть, дело оставалось за малым.       А может и смысла гадать не было — все равно ничего не изменить.       В один из совсем промозглых вечеров его, замершего в паутине своих невеселых дум, нашла Джойс, что куталась в шерстяную шаль и потирала покрасневшие ладони. Уилл даже не сразу понял, где его застали и стал беспокойно озираться, обнаружив себя на тропинке, ведущей к кладбищу.       Не успел он что-то сказать, увидев, как незнакомо покраснели ее глаза, когда она подошла к нему совсем близко и положила озябшую ладонь ему на щеку:       — Ты сам не свой последние дни, Светероль, — прошептала она, и разница ее обращений почему-то сделала сказанные слова еще более личными. — У меня душа за тебя болит с самого дня принцевой свадьбы, но до недавнего времени ты не давал мне повода усомниться в том, что справляешься со всем сам.       — Я справляюсь.       Она сочувственно поджала губы, словно не решаясь что-то сказать. Не чувствуя себя вправе говорить.       Уилл накрыл ее ладонь своею, ощущая, как она стала теплеть, и почему-то почувствовал, что своенравные слезы подкатили слишком близко. Глаза его не предали — проморгались, прогоняя влагу, но внимательная Джойс успела заметить и подалась обнять его. Такая маленькая, она обхватила его крепко-крепко, и от того тепла, что окутало его — не только физически — ему захотелось назвать ее «мама».       Конечно, это инородное, чужое для него слово так и не сорвалось с его губ, зато тихий, сухой всхлип нарушил тишину и заставил устыдиться своих эмоций.       Ничего же не случилось! Наоборот, Майк сказал ему в письме такое, на что он не смел надеяться, такое, чего едва ли был достоин! Только ощущение надвигающейся бури никак не отпускало его с того самого мига, когда он прочитал заветные строки.       — Ты можешь поделиться со мной, милый, — прошептала Джойс, словно боясь, что может получить от Светероля нагоняй за такую фамильярность.       Уилл же только сильнее обнял ее, силясь выровнять дыхание и решая все же заговорить. Разделить тяжесть этой ноши с кем-то близким.       — Что-то грядет, — также тихо сказал он. — Вот-вот все переменится, и, кажется, я тому виной.       — Дело в сэре Майкле? Ты хотел со мной поговорить, но так и не пришел, — напомнила она, и Уилл то ли услышал, то ли додумал нотку обиды в ее тоне.       — Дело и во мне тоже, — решительно признал он, отстраняясь, чтобы не прятать от нее своих бесстыжих глаз. — Я всем кругом лгал, утаивая то, что творилось на душе, и вот теперь на нас надвигается настоящая буря.       — Ты не обязан обнажать душу перед всеми, даже перед близкими, милый, — грустно улыбнулась она. — Пойдем в тепло, и там ты мне все расскажешь, хорошо? Глядишь, и буря окажется слабым ветром.       — Не окажется, — упрямо отрезал Уилл, следуя вместе с ней обратно, в сторону Храма. — Эта — не окажется.       Ночи на острове становились с каждым днем все холоднее и холоднее — ветра дули с севера, а берег Церполя вдалеке потерял все свои зеленые краски, являя собой унылое черно-белое зрелище. Словно этот промозглый ветер сдул все цвета куда-то за море. Кленнистеррские скалы, по понятным причинам притягивавшие взор Уилла куда чаще, и выглядели не так мрачно за счет горных пород разных оттенков серого и коричневого и близости столицы со всеми ее огнями, стягами и синими крышами башен королевского дворца, которые с острова казались не больше ноготка.       Если в иные вечера в сумерках островитяне еще сновали туда-сюда по деревенским улочкам, то теперь едва солнце клонилось к горизонту, все прятались по домам и только дым из каждой печной трубы шел вверх, обещая сильные морозы, которые все равно не могли развернуться на святой земле во всю силу.       Обычно Уилл не придавал значения смене сезонов, считая, что любое время — Божья благодать. Ему для молитвы годился любой день года, а без осадков самой страшной непогодой на острове мог быть только сбивающий с ног ветер, но и за такие дни он всегда воздавал Богам.       Теперь же мороз почему-то пробирал до самых костей, даже если он кутался в шерстяную сутану или на ночь укрывался пуховым одеялом и жался к стене, за которой топилась печь. Стало быть, не от воздуха и промерзшей земли весь этот холод — изнутри.       В кухне было натоплено, и Уилл понадеялся, что хотя бы тут согреется, а потому расположился поближе к печи, с благодарностью принимая из рук Джойс ароматный травяной чай. Она выглядела очень встревоженной и не сумела этого спрятать, смущая его своим пристальным взглядом.       Не привыкший делиться чем-то личным — да и не имея ничего такого, кроме самых сокровенных дум, — он продолжал молчать даже когда она уселась рядом. Наверное, Джойс не чувствовала себя вправе лезть к нему с расспросами. Одно дело — спросить, в порядке ли он, совсем другое — выпытывать подробности.       Его глаза не отрывались от миниатюрного листика, который лениво покачивался на глади чая. Уилл знал, что его очередь говорить, но никак не мог собраться с мыслями, а потому замер, слыша собственное громкое дыхание, потрескивание дров в печи и вой совсем разгулявшегося ветра.       — Он что-то сделал тебе? — не вытерпела Джойс.       Ее пальцы барабанили по столу, и Уилл подумал, что ей, должно быть, очень хотелось закурить, но она никогда не делала этого в кухне. Что же такое она себе придумала, пока они возвращались, вдохновленная его закрытым молчанием? Неужели невольно перенесла свою трагичную историю на него?       — Нет-нет! Майк никогда бы не обидел меня! Намеренно, — прибавил он, секунду подумав. — Почему ты решила, что он мог бы?       — Одного взгляда на тебя в тот вечер было достаточно, чтобы так подумать. Я уже не помню, когда в последний раз видела твою улыбку — так он расстраивает тебя.       Губы сами собой растянулись после этого замечания, но вышло как-то горько, потому что ком вернулся на прежнее место, заставляя мелко-мелко вдыхать, чтобы совсем не расчувствоваться.       — Вот об этом я и говорю, — покачала головой Джойс, снова понимая все без слов.       Почему же она не могла понять главное?       — Все дело в том, что это несвоевременно и неуместно. А еще нечестно по отношению к Джейн.       — Разве это не политический брак?       — Не для нее.       — Я могла бы догадаться по ее словам. Тогда вам стоило бы просветить ее, — нравоучительно заметила она. — Рассказать, что происходит. Или вы планируете прекратить все до свадьбы?       — Нечего прекращать, — упрямо напомнил Уилл, отставляя кружку и складывая руки на груди. — Те объятия, что ты видела — самое большее, что мы когда-либо себе позволяли. А чтобы не искушаться, решили больше вообще никак не общаться, вот только он прислал мне письмо.       Руки, словно против его воли, сами собою полезли за уже изрядно измятым письмом, чтобы в очередной раз убедиться, что это не плод его воображения. Он протянул его Джойс, но та, выставив вперед ладони, замотала головой, отчего ее волосы совсем растрепались.       — Я не буду читать твои личные письма. И не проси. Оно написано только для тебя.       — Ты права, — кивнул он, бездумно поглаживая теплый от ношения под одеждой пергамент.       Когда они с Джойс снова встретились взглядами, она смотрела хитро-хитро, явно уловив его трепет по отношению к этому посланию, а Уилл даже смутиться во всю силу не мог, поскольку держал в руке свое первое настоящее сокровище — обещание, слова любви. Те самые, что могли обернуться для всех катастрофой.       — А вот и твоя улыбка! Это он заставляет тебя так сиять? Тогда я спокойна, — ухмыльнулась она, поднимаясь со своего места, чтобы налить себе еще чая, тогда как Уилл едва расправился с третью кружки.       — Зря, — хмыкнул Светероль, прикладываясь к почти остывшему напитку. — Толку от моих улыбок, если все равно исход предрешен?       — Жизнь длинная, милый. Всякое может случиться.       — И куда раньше, чем можно подумать, — вздохнул он и снова поднял письмо. — Кажется, он собирается разорвать помолвку из-за меня.       Это роковое признание, впервые облеченное в слова, впервые коснувшиеся чьих-то — даже его собственных — ушей, должно было, по его представлению, оглушить, словно раскат грома. Только Джойс даже бровью не повела и по всему готовилась слушать продолжение, которого не было. Неужели она не понимала?       Пришлось потупить взгляд, чувствуя, как тесно ему в собственной коже. Ветер словно стих за стенами, позволяя им продолжить разговор в большем уюте, но внутренний холод снова разлился по телу так, что пальцы попросту стыли даже в теплой кухне.       — Кажется, тебя эта новость не радует? — предположила Джойс, когда он так и не нашел в себе сил продолжить.       — Как я могу радоваться? Как я могу? — сидеть спокойно уж не было никакой мочи, и Уилл встал, зашагал от печи к окну и обратно. — У них же уговор! Все кругом твердят: что-то в вековых договорах сейчас не так, мир хрупок — а тут расторгнутая помолвка с принцессой! И я уже молчу о разбитом сердце Джейн, которое я бы с готовностью променял на собственное!       — Ты и так едва этого не сделал.       — И так все и было бы, если бы этот взбалмошный неугомонный человек не вздумал бы разрушить — что? Внешнюю политику своей страны? Мировые соглашения?       — Полно, милый! Ты преувеличиваешь значимость этой свадьбы!       — А мне сдается, что преуменьшаю!       — Послушай меня, — попросила она непривычно серьезным и даже строгим тоном, сцепляя руки в замок. — Ты напуган и так боишься обрадоваться своему счастью, что готов сам выстроить новые и новые препятствия, чтобы только снова вернуться в то время, когда можно было тихо грустить и смиренно принимать свою судьбу.       — И что в этом плохого? — остановился Уилл, снова отгораживаясь от нее сложенными на груди руками.       — Не ко времени Смирения будет сказано, но извечная кротость и покорность — не всегда есть добродетель.       — Это богохульство!       Джойс только махнула на это рукой:       — Я просто хочу сказать тебе, что у тебя есть право на счастье. Есть право принять все то, что сэр Майкл готов будет тебе дать. А судя по его действиям, — она хитро улыбнулась, но не встретив ответной улыбки, продолжила, — он готов даже пойти против королевы. Еще хочу напомнить, что брак этот инициировала Джейн, а не Ее Величество, а значит ни о каком разрушении внешней политики и речи нет, милый.       — А Джейн?       — Это другой разговор, — тут же помрачнела кухарка. — Сэру Майклу стоило сразу дать ей понять, что для него их союз вынужденный, а не желанный, и тогда у нее бы не было никаких иллюзий об огромной любви между ними.       — Что она говорила тебе? — снова сел Уилл, боясь за хождениями упустить хоть одно слово.       — Многое говорила, — печально кивнула Джойс. — Девочка очарована им сверх меры, видит его наиблагороднейшим, наикрасивейшим, самым изысканным и вежливым, самым праведным и богобоязненным.       — Майка? — опешил он. — Богобоязненным? Изысканным? Да она же… Она совсем его не знает! Он несносный, раздражительный и вздорный, а его манеры и вовсе непростительны для тех, кто бывает при дворе! В его настойчивости нет никакой деликатности, а еще он ленив, своенравен и…       — Если он так ужасен, то почему ты наконец-то снова улыбаешься?       Уилл настолько не поверил словам Джойс, что поднял руку и пальцами коснулся губ, убеждаясь, что они и правда растянуты — так неуместно, так обличительно. Все эти бестолковые чувства творили с ним что-то невообразимое, превращая из серьезного молодого человека — Светероля — в плавящуюся даже на морозе патоку.       Проведя ладонью по лицу, он все равно не смог стереть это глупое выражение, которое почему-то так умиляло Джойс, что она потянулась взять его за руку.       — Позволь себе порадоваться, что твои симпатии взаимны. Позволь себе верить, что ты достоин этого ничуть не меньше, чем все кругом. Короли сами решат, как вершить судьбы мира, а ты подумай о своей.       — Но я Светероль! Я не могу забыть обо всем и думать только о своей персоне! Это просто невозможно!       — Кажется, я теперь буду молиться только Богу Свободы за тебя, а то ты отчего-то решил взвалить на себя все мировые дела, а это, уж поверь мне, непосильная ноша для любого человека, и уж тем более для такого юного и чистого, как ты.       — Не нужно меня идеализировать, я всего лишь человек, — устало напомнил Уилл, за что получил только более крепкое пожатие от рук Джойс.       — Об этом я тебе и говорю, — кивнула она. — Ты ответил на его письмо? Нет? Он же, полагаю, томится и переживает. Особенно если уже начал действовать. Он, стало быть, полностью в тебе уверен, раз отважился на такое.       — Он… однажды спросил меня, — внезапно позволил себе новую откровенность Уилл, — согласился бы я на… если бы не было их с Джейн брака. И я почти против воли ответил правду.       — Видишь, ему этого хватило, милый, — подытожила Джойс. — Тебе нужно перестать хандрить и, для начала, ответить на это письмо, что ты так трогательно носишь под сердцем.       Ее довольный вид заставил Уилла закатить глаза. Пусть уже завтра это теплое «милый» уйдет из ее обращений, превратившись в привычное и строгое «Светероль», сегодня она играла роль самого близкого для него человека на всем белом свете. Слов не хватало, чтобы выразить свою благодарность, но он верил, что эта чуткая и причудливая женщина все понимала без его слов.       Из новых объятий он весьма неловко выбрался и пообещал, что отправится спать тотчас же, но соврал — ноги сами понесли его в молельный зал. Здесь ветер свистел куда сильнее, а огоньки свечей сгибались под его натиском, но приятные и знакомые запахи все равно действовали успокаивающе.       Чувствуя сильную усталость, Уилл все равно шел твердо и целенаправленно в коридор Бога Семейности. Редко он являлся именно к нему в первую очередь, но после такого растревожевшего в нем все чувства разговора помолиться нужно было именно ему.       Забавно, что теперь никакая робость перед статуей слишком красивого мужчины его не сковывала, потому что не было для Уилла никого прекраснее Майка. Да, иногда нелепого, с торчащими из смоляных волос кончиками ушей, с яркими веснушками и большими внимательными глазами, он был самым красивым из всех людей, встреченных за жизнь.       О том, чтобы все неясные планы Майка сбылись, Уилл у Богов не просил. Он решил послушаться Джойс и в этот раз побыть эгоистом, молясь лишь о том, чтобы Джейн с легким сердцем приняла новости, чтобы проблемы, что сорняками-одуванчиками расцветут после того, как все начнет устраиваться, решились без боли и лишений.       Кажется, в этот раз Светероль стоял на коленях у безмолвного мрамора добрую часть ночи, пока не поблагодарил всех Пятерых за смелость того, к кому так тянулось его сердце, за сердечность той, кто могла бы зваться его матерью, за доброту той, кто когда-то была ему ближе сестры.       Утром, сидя за столом в своем кабинете после необычайно длинной проповеди, Уилл никак не мог решиться взяться за перо и ответить Майку. К тому же, он принял решение написать и Джейн тоже — будет лучше подготовить ее к плохим новостям. Правда, он боялся испортить планы паладина, а потому с посланием для нее не торопился. Сообщить ей только о своих чувствах без привязки ко всей остальной ситуации, он просто трусил, а потому раз за разом опускал острый кончик пера в чернила, да так и замирал.       Зато стоило ему все же взять себя в руки и вывести аккуратное «Дорогой Майк!», слова сами полились — видимо, вчерашний разговор благотворно сказался на его решимости.       По итогу письмо вышло не длинным, но искренним настолько, насколько Уилл мог себе позволить, боясь, что почту могут проверить.       Он перечитал его всего раз перед тем, как запечатать, потому что боялся передумать и составить более официальную копию.       Дорогой Майк!       Всех слов в нашем языке не хватит мне, чтобы описать все то, что я испытал, когда впервые прочел твое письмо. Теперь, после сотни прочтений, я, кажется, выучил его наизусть, и мне даже не неловко в этом признаваться, поскольку то, о чем ты написал мне, настолько невероятно, что я до сих пор не могу в это поверить.       Что именно ты задумал? Что ты уже сделал за все эти дни, пока я не удостаивал тебя ответом? За это прими мои извинения — мне потребовалось много времени и молитв, чтобы отважиться полностью принять происходящее.       Когда я отвечал тебе своим согласием на гипотетический вопрос, я даже подумать не мог, что ты решишься изменить ситуацию, которая, казалось бы, никогда не была в твоей власти.       Я, если честно, опасаюсь огромных, непоправимых последствий, но один разговор (мне жизненно необходимо было хоть с кем-то разделить ношу моих дум, и я открылся Джойс, кухарке, что застала нас тогда в лесу) убедил меня, что нет ничего катастрофического в любом из исходов. Все поправимо.       Ты же не решил инсценировать свою смерть и скрыться ото всех на острове, правда? Очень надеюсь, что выбранный тобою путь никак не нарушает законов чести — иначе ты сам перестанешь себя уважать. Это слишком высокая цена.       Не могу дождаться, когда снова увижу тебя. Надеюсь, это случится по хорошему поводу и с благими новостями.       Я чувствую себя должным написать Джейн и рассказать свою часть этой истории, чтобы заранее просить ее прощения за сыгранную мною роль. Остается надеяться на ее понимание, потому что именно за нее сейчас у меня сильнее всего болит душа.       Не томи меня, не утаивай новости. Очень жду твоего ответа, визита — чего угодно.

Веры и света. Уилл.

      Это письмо ушло с островной почтой в тот же вечер, но второе обращение никак не складывалось, и Светероль решил, что у него еще будет время хорошенько о нем подумать.       Дела снова взяли его в оборот, не оставляя места продыху: из Озвиля привезли семерых сирот, потерявших родителей в большом пожаре, стершим с карты страны небольшую западную деревеньку.       Этими детьми Уилл предпочел заняться лично. Трое из них уже вступили в отрочество, а младший словно только появился на свет, и сердце Светероля обливалось кровью от осознания потери этих несчастных. Не жалея времени и сил, он переговорил с каждым наедине, баюкая спокойного и такого теплого младенца на руках и чувствуя неповторимый грудничковый запах, кажется, впервые в жизни.       Ребятишки реагировали на его слова по-разному: те, что младше, слушали его с открытым ртом, и, видимо, еще не осознавали, как переменится их жизнь; старшие же закатывали глаза, дерзили и громогласно требовали вернуть их обратно в Озвиль — хоть на пепелище, но домой.       Пришлось проявить строгость. Вкрадчиво и твердо заявить о правилах, поясняя, что у прибывших теперь нет выбора — по закону их родины. Не зря три королевства содержали остров, снабжали провизией и обеспечивали все нужды в обмен на достойное воспитание сирот.       Все его лекции, кажется, совсем не впечатлили бунтарей, но Уилл на них не серчал — они только потеряли всех родных и не умели выразить свою боль так, чтобы не ранить всех вокруг и себя тоже. Он невольно задумался, что даже рад незнанию того, как осиротел и откуда сюда попал — куда проще вырасти здесь, чем уже будучи самостоятельным человеком, которому минуло десять, а то и больше, лет, привыкать к новому укладу.       — Вам очень идет, — улыбнулась ему Дженнифер, имея в виду спящего у него на руках младенца.       Это почему-то смутило, и он поторопился передать ей свою посапывающую ношу. Ребенок завозился и захныкал, но Дженнифер, часто имевшая дело с маленькими детьми, принялась укачивать его, проходясь из угла в угол. Половицы избы кряхтели даже под ее легкими шагами, и Уилл не стал уходить, чтобы не растревожить скрипом только затихшего малыша.       Дженнифер улыбалась, тихонько напевая под нос какую-то мелодию, и Светероль снова задумался, как просто бы все было, если бы его сердце тяготело к ней. Интересно, Майк чувствовал то же самое, глядя на Джейн? Почему нельзя силой воли выбрать правильный путь? Кто вообще решал, что правильно, а что нет?       — Тебе тоже, — прошептал он, глядя, как она укладывала дитя в подготовленную ребятами постарше люльку. — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы стать матерью?       — Я и так в некотором смысле мать им всем, хотя парочку я старше всего лет на шесть, — ответила она, утягивая его за локоть в сени.       — Как и я, — улыбнулся Уилл.       — Я пока не собираюсь покидать остров, — продолжила она. — Как представлю, что придется жить там, где с неба льется вода — дрожь берет. Я мало что помню о жизни до, но ощущение того, как дождь попадает тебе за шиворот — безобразное.       — Здесь тоже всякое может приключиться.       — Вы, Светероль, намекаете, что скоро кто-то из ребят вырастет мне в женихи? — округлила глаза она.       — Нет, — ужаснулся такого полета мысли он. — Я о гостях.       Ее выражение лица и поза тут же резко переменились, и Дженнифер отвернулась, как-то зябко поежившись, хотя здесь было почти так же тепло, как и в самой избе. Уилл нахмурился, не ожидавший этой перемены, и списал бы это на волнение от того, что они оставили кроху без присмотра, но тут ее голосом с какими-то чужими, незнакомыми нотками прозвучало:       — Вы знаете об этом не понаслышке, и что же теперь?       Ответить он не успел — дверь за ней уже закрылась. Разбираться с этим выпадом не было ни сил, ни желания, к тому же Светеролю еще требовалось убедиться, что прибывших детей хорошо устроили, не пренебрегая никем из них.       Одним словом, для сочинения послания к Джейн ему не нашлось времени. Он и на молитву потратил непозволительно малую часть вечера, за что поплатился беспокойным сном и тяжелой головой на утро.       Еще два дня ни минуты наедине для спокойного размышления и подбора слов выкроить не получалось. Думать же о том, как нечестно Уилл поступил с Джейн сразу же не признавшись ей в своих чувствах к ее жениху, во время своих обязанностей он просто не мог — концентрация и так тяжело давалась ему из-за беспокойства за Майка и его планы.       Бездействие и неизвестность давили даже сильнее чувства вины. Хорошо, что ждать и верить он умел лучше всего в своей жизни.       Темнело теперь совсем рано, и Уилл невольно скучал по временам, когда мог гулять перед сном по лесу, не опасаясь оступиться во тьме. Во время Смирения сумерки сгущались еще до того, как Светероль оканчивал повседневные дела, а потому вечера приходилось проводить в Храме.       Вариантов занятия было большое множество: помолиться пораньше, подготовить программу для новеньких, которые явно отставали в знаниях от своих сверстников-островитян, ответить на письма страждущим или наконец взять себя в руки и написать леди Джейн.       Последнее уже не было мочи откладывать, но Уилл малодушно решил, что лучше садиться за любую бумажную работу, в том числе и сочинительство эпистол, при естественном свете от окна, а не надеясь на свечи и лучину.       Только он повернулся к молельному залу, как по ступеням буквально взлетела Дженнифер, не выпускавшая младенца из рук все эти дни. Он не спал и своими крошечными ручками пытался схватить ее за растрепавшиеся волосы, и Светероль, решивший было, что причина ее непривычной поспешности в какой-то детской хвори, взволновался, готовый выслушать причину ее визита.       — Светероль! — выговаривая обращения, она задыхалась от быстрого подъема по лестнице. — Принцесса! Я решила, — вздох чуть не заставил ее подавиться, — сообщить вам прежде, чем она появится.       — Принцесса? Которая из? — нахмурился он, почти уверенный, что уже знал ответ.       — Принцесса Джейн прибыла на остров, Светероль, — наконец совладав с собой, доложила Дженнифер. — И судя по рассказу Эми, она в очень расстроенных чувствах.       — Насколько расстроенных? — нахмурился Уилл.       — Не принято о таком говорить, — смутилась она, но все же сдалась под его упрямым взглядом. — Ее Высочество в слезах.       В груди стянуло. Кажется, причина ее слез была ему известна, и он был не готов встретиться со всем этим лицом к лицу. Правда теперь никакое письмо писать ему уже не нужно — объясняться придется прямо сейчас лицом к лицу.       Выдохнув, он взял себя в руки и стал медленно спускаться вниз, надеясь подготовиться за эти жалкие секунды к неизбежному.       Джейн Уилл встретил на подходе к Храму, и он ожидал от нее чего угодно: обвинений, оскорблений, даже пощечины, но она удивила его, просто бросилась ему на шею и полностью отпустила себя, дав волю и так едва сдерживающим чувствам.       Конечно, он просто не мог не обнять ее крепко-крепко, чувствуя, что на ней слишком легкая накидка для такого холодного вечера. Создавалось впечатление, что она ни секунды не готовилась к путешествию на остров, а только лишь узнав новости, бросилась сначала в конюшни, а затем в лодочную, чтобы одной примчаться сюда во тьме холодного вечера и поделиться своим горем.       Может быть, дело вовсе не в Майке? Вдруг что-то случилось с королем? Или с ней самой?       — Что такое? Что такое? — повторял Уилл, гладя ее по спутавшимся от ветра и дороги через лес волосам.       — Майк разорвал помолвку, — глухо сказала она ему в плечо. — Он не хочет на мне жениться!       Уилл заслуживал ее гнев, заслуживал всю ту боль, но скручивало его внутренности от вида ее слез. Только не мог он понять, почему она цеплялась за него в поисках утешения, а не насылала свои магические проклятья. Чем он заслужил такое слепое доверие?       Ответ был прост — она не знала о том, какую роль он сыграл во всем этом. Не знала, что именно он, Уилл, стал той причиной, по которой Майк отважился отказаться от свадьбы.       Джейн не знала, но ему предстояло ей об этом рассказать, а потому он легонько отстранил ее от себя, чувствуя, как сжалось сердце от вида ее покрасневших век и мокрых щек.       — Пойдем в Храм, а то простудишься на ветру, — выдавил он, не решаясь стереть слезы с ее лица.       Оставалось надеяться, что Боги подсобят ему в этом непростом разговоре.