Сестрица

      Всё та же семья Дазай. Овдовевшая Аямэ, казалось, немного тронулась рассудком, часто оставляла детей в одиночку. И если Мизуки ещё как-то могла с этим справиться, то Осаму было непросто. Плюс по одному только взгляду в его глаза можно было предположить, что он понимал: Арата добровольно наложил на себя руки, повесив на семью оскорбительное клеймо. Два неполноценных ребёнка, которые ведут себя, как все только при условии, если они вместе, отец вздёрнулся, а мать… О ней даже говорить не хотелось. Многие соседи обходили дом семьи Дазай, чурались его, будто на нём проклятие. Некоторые соседи поговаривали, что семью и правда прокляли, и сделала это какая-то женщина, которая была влюблена в Арату.       Очередная учебная неделя, которую Мизуки пропускает, потому как надо присматривать за братом, который и сам скоро пойдёт в начальную школу. В школе, где она учится, все уже привыкли не видеть её неделями. Некоторые одноклассники дразнятся и унижают, называя девочку инвалидом без отца. А Дазай молча терпит, не обращая на это никакого внимания. Всё это не имеет никакого значения. Важно только то, что Осаму дома, он жив и здоров, у него есть еда и он ни в чём не нуждается. — Да брат у неё такой же неадекватный, бьюсь об заклад, — слышала девочка в коридоре. И это был первый случай, когда единственное чувство обуяло ею. Гнев.       Мизуки била своего одноклассника по лицу. Другие дети хватали её за волосы в надежде снять её со своего друга, который предпринимал тщетные попытки защитить лицо от кулаков. Девочка кричала, срывая голос, что никто не имеет никакого права оскорблять Осаму. «Он самый лучший брат на свете!» — повторяла она раз за разом, даже когда всё-таки оттащили и ударили затылком об стену.       Аямэ вызывать в школу было бессмысленно — женщина не приходила ни разу, сколько б её ни приглашали. Удивительно, но органы опеки тоже уходили из дома Дазай ни с чем. Дети сыты, одеты, дома порядок, атмосфера царила прекрасная, поэтому и придраться было не к чему. — Сестрёнка, что случилось? — Осаму очень обеспокоен состоянием сестры, что пришла с занятий. В последнее время девочка возвращалась домой с синяками и стёсанными костяшками, однако та лишь гладила брата и качала головой, говоря, мол, «Всё хорошо».       Мальчик нередко спрашивал, когда они все вместе смогут навестить отца в больнице. Конечно, он всё понимал, поскольку был очень сообразительным, опережая многих детей его возраста. Уже к четырём годам его речь была связной и вполне осознанной, к пяти он умел читать и складывать простые числа. Осаму пытался вести себя на свой возраст, рисуя в альбомах и играя с игрушками, но ему было интереснее знать, чем занималась его сестра. Потому иногда он садился к ней на колени, пока та делала уроки, и наблюдал за тем, что происходит.       Младший Дазай всё понимал. Понимал, где на самом деле мать, понимал, что отца нет в больнице и его в принципе нет среди живых. Однако он всё равно верил сестре, когда она говорила, что всё хорошо, даже если это не так. Он верил ей потому, что точно знал: она желает ему только добра, она его любит и обязательно что-нибудь придумает. Аямэ он, увы, так же верить не мог, пускай она его мать. — Осаму, уже поздно, идём, я уложу тебя спать, — подзывала старшая сестра своего брата. Тот насупился и, надув щёки, отвернулся. Мизуки вопросительно уставилась на него. — В чём дело, ты не хочешь спать? — Я не хочу спать один! — Заявил мальчик, всё ещё дуясь. Девочка улыбнулась, хоть всё ещё не понимала причины такого поведения. Раньше брат всегда спокойно ложился в свою кровать, не капризничал, а в этот раз его будто подменили. Дазай вздохнула. — Я хочу спать с тобой!       Повисла тишина. Такое поведение и правда было чем-то новеньким, однако, что это было Мизуки объяснить для самой себя казалось чем-то невозможным. А Осаму продолжил причитать, что спать один в своей кровати не будет. Пришлось сдаться. — Хорошо, хорошо, идём. Будешь спать вместе со мной. — Мальчик повернулся, и в его взгляде можно было с лёгкостью уловить: «Правда?». Когда сестра кивнула, тот бросился к ней с крепкими объятиями, лепеча, как сильно он её любит. — И я обещаю, что не переложу тебя обратно.       Эту ночь Осаму предвкушал. Он и раньше хотел спать в обнимку с сестрой, но ни Арата, ни Аямэ не поняли бы это правильно. «Брат с сестрой не должны быть настолько близко», — утверждала женщина, хоть и понимала своего сына. Он очень привязан к сестре, она для него многое значит. Бывало, женщина иногда даже завидовала дочери, ведь не слышала в свой адрес простого «Люблю тебя» с такой же теплотой и добром, как к сестре. Младший Дазай очень её любил.       Мизуки уложила брата поближе к стене, чтобы он не упал с кровати в случае, если будет ворочаться. Накрыв их обоих одеялом, сестра поправила волосы брата, которые падали ему на глаза. Мальчик чуть поёрзал, принимая более удобное положение для себя. Он положил руку на плечо старшей Дазай и мягко улыбнулся.       На самом деле мальчик спал очень мало, когда лежал на своей кровати. Ему казалось, что чего-то не хватает, и даже плюшевый кролик, которого Мизуки отдала ему несмотря на то, что это была её любимая игрушка, не спасал положение. Плюшевый друг не мог заменить ему сестру и её тёплые объятия, когда она дома. Мальчик очень скучал по ней, когда той не было, очень переживал и отказывался вообще хоть что-либо делать. Его сон спасала лишь кровать Мизуки, на которую Осаму по-прежнему забирался, когда та уходила на занятия.       Ведь подушка сохранила аромат волос. — Когда я вырасту, я на тебе женюсь, сестрёнка, — пробормотал Дазай, медленно засыпая. В моменты сна он становился таким милым и пухлощёким, как в годы, когда он был ещё совсем малышом. — Сладких снов, Ми-тян, люблю тебя.       У старшей Дазай аж дыхание на мгновение перехватило. Нет, Осаму и раньше говорил ей, что любит её, вот только в этот раз это звучало как-то нежнее и трепетней. Возможно, всё дело в том, что мальчик засыпал. Мизуки любила своего брата так же, как он её. По крайней мере, ей казалось, что у них исключительно братско-сестринская любовь. Иначе же быть никак не может, верно? Оставив лёгкий поцелуй в макушку, сестра прижала своего брата к себе, медленно проваливаясь в сон.       Она проснулась утром. Ещё только начинало светать, когда старшая Дазай заслышала странный шум из родительской спальни. Потом она расслабилась и легла обратно. Аямэ снова привела кого-то к ним. Подоткнув одеяло, чтобы Осаму ничего не слышал, девочка прижала вновь к себе своего любимого брата.       Такое бывало периодически. Мать приводила каких-то мужчин, они оба были пьяны. Пару раз Мизуки даже заставала маму полностью обнажённой перед другим мужчиной. Нет, она уже этому не удивлялась. Девочка относилась спокойно к таким вещам, хоть и увиденное в первый раз её сильно шокировало. Больше было обидно за покойного отца. Почему-то Мизуки казалось, что он всё это видел. «Ему, наверное, очень обидно и грустно», — предположила девочка, с ужасом осознавая, что Осаму слышал всё, что происходило за стеной.       Но самое страшное заключалось в том, что мальчишка всё вполне понимал. Он понимал, чем занималась его мать в соседней комнате, но делал вид, что ему всё равно. Младший Дазай не понимал для чего всё это, не мог понять почему Аямэ так поступает, потому всё отчаяннее держался за сестру. Она ведь так не поступит, верно? Она ведь всегда будет с ним, не будет искать кого-то на стороне?       Понимая, что в скором времени брату нужно будет идти в начальную школу, Мизуки тайком таскала деньги, которые находила у матери, откладывала их в коробочку с наклейкой «Брату для школы». Аямэ, казалось, не особо беспокоилась, что деньги из её сумки пропадали. Семейные вопросы в принципе мало беспокоили её, потому девочка десяти лет взяла всё в свои руки. Помогала пожилым по бытовым мелочам за небольшую оплату, мыла окна в их доме, гуляла с их собаками, если те были. Осаму тоже был с ней, потому что боялся оставаться один.       Уже в те годы маленький мальчик понимал: всё катится в тартарары, и только старшая сестра ещё хоть как-то старается держать всё на плаву. Осаму ей гордился. Его сестра такая смелая, умная и сильная. Он тоже хотел быть таким же, чтобы защитить её.       В марте перед началом учебного года сестра с братом закупали ему форму и школьные принадлежности. Прохожие, которые наблюдали эту картину, были, мягко говоря, в шоке. Мизуки, девочка десяти лет, вела себя, как взрослая. Некоторые соседи, которые видели её до гибели их отца, утверждали, что и выглядеть та стала чуть старше, чем положено. Забота о брате, ответственность за домашние дела — всё это накладывало свой отпечаток на ней, как на растущем организме. К своим десяти годам девочка уже умела грамотно распоряжаться финансами, чтобы хватало на всё и даже немного оставалось, умела готовить и в принципе была ответственной, какой некоторые взрослые не бывают.       Осаму поступил в ту же школу, что и его сестра. Так ей казалось, что она смогла бы приглядывать за ним и знать наверняка, что никто его не посмеет задирать. Так они были в глазах окружающих нормальными, как все.       Это продолжалось два года. Два года оба из семьи Дазай были, как все обычные дети, и все даже решили оставить их в покое. Они оба научились притворяться нормальными, надевали маски пред всеми, копируя чужие эмоции в зависимости от ситуации, но и добавляли что-то от себя. Своё привычное спокойствие.       И все эти два года сестра таскала деньги из сумки матери, чтобы было хоть что-то, на что можно купить еды или школьные принадлежности для неё и брата. Плюс часть оставшихся денег Мизуки сохраняла на непредвиденные обстоятельства. Девочка догадывалась, что рано или поздно это пригодится. Брат с сестрой продолжали учиться, хоть им и было скучно. Особенно Осаму. Мальчик опережал своих сверстников в умственном развитии, и это скорее минусом, чем плюсом. Его стали бояться, его сторонились, с ним никто не хотел общаться. Единственным человеком, кто не позволял ему замыкаться в себе, была его сестра. С ней одной он проводил больше всего времени несмотря на то, что та перешла уже в среднюю школу.       Они проводили вечера за её уроками, поскольку Осаму ни в какую не хотел делать свою домашнюю работу, ссылаясь на её однообразность и скучность. И, на удивление, им обоим было комфортно быть вдвоём дома. Брат с сестрой спали вместе в одной кровати, обнимая друг друга, Мизуки целовала младшего в макушку перед сном, желая ему приятных сновидений. — Обещай, что всегда будешь со мной, Ми-тян, — нахмурился мальчик, когда они болтали о будущем. Ещё немного пухлощёкий, Осаму старался выглядеть максимально серьёзно, думая, что нахмуренные брови, пристальный взгляд и поджатая нижняя губа, что тряслась, придадут ему серьёзности. — Я никому тебя не отдам! Идея!       Осаму убежал в другую комнату, зная, что у матери ещё сохранилось что-то от её свадьбы. И из нижнего ящика комода тот достал уже немного посеревшую вуаль. Старшая Дазай, немного удивляясь, уставилась на брата, который попросил её сесть пред ним на колени. Та так и поступила. Осаму с серьёзным видом накинул на них обоих вуаль матери встал вплотную. Мальчик взял сестру за руку и, приложив свой лоб к её, глубоко вдохнул. — Я клянусь быть для тебя опорой, быть рядом с тобой в радости и горе, болезни и здравии. Я клянусь любить тебя, Ми-тян. И так пока мы не умрём, — Мизуки была немного ошарашена его словами, однако списала всё на простую детскую шутку. Осаму ведь прекрасно понимал, что они брат с сестрой, и такое, даже если и было всерьёз, никто не принял. — А ты? Поклянись, что будешь со мной!       Мизуки решила подыграть. На свою голову. — Я клянусь быть с тобой до конца, делить радости и печали. Клянусь быть рядом в болезни и здравии. И… так пока смерть нас не разлучит. — Девочка понимала, что брат шутил. По крайней мере, ей хотелось в это верить, чтобы не ужасаться тому, насколько сильно Осаму привязан к ней.       Про этот случай старшая Дазай быстро забыла, будто этого и не было вовсе. И правда, Осаму всё ещё ребёнок, ему только недавно исполнилось восемь лет, поэтому ему свойственно шутить и дурачиться, как и всем детям его возраста. Да и сам Дазай делал вид, что ничего не произошло в прошлый раз. Может, просто делал вид, однако его взгляд в сторону сестры был уже иным. С некоторой ревностью, уверенностью, что она и правда поклялась ему быть с ним всегда.       Традиция спать вместе и целовать брата в макушку по-прежнему сохранялась, однако объятия Осаму были уже крепче обычных. Будто он чувствовал, что скоро что-то должно произойти.       Так и случилось.       Рано утром, когда в прихожей вновь послышался шум, старшая Дазай осторожно покинула тёплую постель, чтобы проверить, что произошло. Мать едва стояла на ногах, её макияж был испорчен, волосы растрёпаны. Её светлые глаза, которые излучали любовь и тепло к своим детям, стали холодными и, казалось, безжизненными. Женщина, которую Мизуки едва ли уже могла назвать их матерью, уставилась на дочь и засмеялась, прижимаясь спиной к стене. Смех был полон отчаяния и отвращения. В нём уже не было добра и света. — Я разбудила монстра. А что, твой младший ещё спит? — Аямэ сползла вдоль стены вниз, потому как собственные ноги её уже не держали. Женщина икнула и запустила пальцы в свои растрёпанные волосы. Мизуки осторожно подошла к ней, что было ошибкой. Женщина в момент среагировала, с силой ухватила дочь за шею сзади и повернула голову к ней. — Я знаю, дрянь, что ты деньги у меня таскала. Это ж очевидно. У тебя и твоего ублюдка братца не было бы всего, что нужно, чтобы пойти в школу. И то, что ты моей печатью воспользовалась, чтобы документы на поступление заверить, я тоже знала.       Мизуки впервые за всё это время стало по-настоящему страшно. Страшно за Осаму. Что эта гарпия могла бы сделать в таком состоянии, поднимись она с пола. В её холодных глазах почти в открытую читались ненависть и гнев. Однако же Аямэ разжала ладонь, понимая, что дочь не издаст и звука — не хочет напугать и разбудить брата. Женщина снова рассмеялась, пряча в ладонях своё лицо. Она уже сама не понимала, что творила. В один момент она хотела удавить своих детей, а потом уйти вместе с ними. В другой же женщина испугалась этих мыслей, осознавая, что оставила всё на свою дочь, которая только-только растёт. Она кое-как достала конверт с деньгами и швырнула его под ноги старшей Дазай.       Аямэ не стала ничего более говорить, кое-как поднялась со своего места и на шатких ногах покинула дом, бросив свой комплект ключей в щель почтового ящика. До старшей из семьи ещё с минуту доходило, что произошло. Она смотрела на конверт, на дверь, а после её внимание привлёк шум со стороны их спальни. Из комнаты вышел заспанный Осаму к ужасу своей старшей сестры. — А куда мама ушла? — Конечно, мальчик уже знал, что сестра не ответила бы ему честно, но всё равно задал вопрос. Младший был слишком юн, чтобы знать множество из жестокого мира, однако столкнувшись с этим в не самое подходящее время, Осаму был вынужден, как и сестра, принять во внимание, что мир — штука несправедливая даже в отношении детей.       С той поры дети семьи Дазай держались друг за друга. Соседи, которые были неравнодушны к их участи, помогали какое-то время. Ни о какой дальнейшей учёбе в школе разговор уже не шёл. А сбережения, которые были у девочки припрятаны, постепенно кончались. Нужно было что-то делать с этим.       Мужчина, который работал в комбини, был добр к девочке, потому позволял ей за небольшую оплату подрабатывать у него. Работа была простой: смотреть на срок годности продуктов и складывать всё, что вот-вот испортится. Однако такая подработка не продлилась долго. Люди, которые не так поняли жест доброго человека, сделали всё, чтобы у мужчины не осталось места работы. Его магазинчик прикрыли. Однако перед этим он смог поделиться остатками продукции со своим юным сотрудником. Конечно, это были консервы, которые ни на что не годились, но в случае семьи Дазай выбирать особо не приходилось. — Папа ведь умер. — Сказал Осаму невзначай в один из дней, что очень сильно озадачило Мизуки. Так он всё это знал, но всё равно продолжал верить сестре и её лжи, даже не разочаровался в ней ни на мгновение. — И мама тоже не вернётся. А ты? Ты ведь останешься со мной, или тоже бросишь?       Мизуки села пред братом на колени и крепко обняла, тихо заплакав. Ей было так больно и страшно осознавать, что Осаму пришлось познать все эти ужасы так рано. Да что говорить — старшая Дазай и сама познала многое из жестокого мира слишком рано. Что ровесники могут быть жестокими, что взрослые готовы удавить друг друга, не разбираясь в том, кто прав, а кто виновен. Что родители, на худой конец, могут спокойно предать своих детей и бросить. — Обещаю, я навсегда останусь с тобой, — старшая Дазай взглянула на своего брата, который и сам готов был вот-вот расплакаться. Его миниатюрные пальчики стёрли со щёк старшей сестры слёзы. «Я не плачу — и ты не плачь», — услышала девочка, и всё, что она могла — лишь кивнуть в ответ.