Сестрица

      Чуя и Осаму вернулись в штаб Портовой мафии. Проходя мимо многочисленных кабинетов, огибая широкие коридоры, шатен всё никак не мог понять одну вещь. Ему казалось, что обстановка немного изменилась, будто воздух вокруг стал значительно легче. Охрана вокруг и бойцы Чёрных ящериц были подозрительно спокойны.       Словно офицер их подразделения вернулась. В это тяжело верилось, хоть и очень хотелось. Однако, что мог сделать Осаму в этом случае? Он не мог с ней общаться — лишь пожирать её черты глазами, смотря на неё с расстояния в несколько метров, мог лишь думать о том, как прикоснётся к её волосам, вдохнёт их запах, услышит её голос, её смех, увидит улыбку, адресованную только ему. Он мог лишь только мечтать об этом, и мечты эти были хуже пытки, превращаясь в один сплошной кошмар       И всё же, она была там. Проходила мимо с небольшим чемоданом, в котором были, предположительно, её вещи. Перебиралась в апартаменты в соседнем высотном здании? Дазай застыл, глядя на девушку, которая остановилась тоже. Они стояли друг напротив друга. И сердце Мизуки разрывалось на части. Ей хотелось оставить чемодан, подойти к брату и что есть сил обнять его. Но она не могла — считала, что нужен весомый повод для неё подойти поближе. Ей казалось, что брат её ненавидит за принятое решение. Как она могла просто его бросить одного, оставить один на один со своими кошмарами, дать ему повод думать, что она его не любит?       Накахара наблюдал эту немую сцену с непониманием на лице. Тишина в большом коридоре была невыносимая, будто всё вокруг умерло. Даже солнце, которое только недавно освещало путь сквозь панорамные окна, спряталось за тяжёлыми облаками, погружая коридор в полумрак. Рыжеволосый нахмурился и ткнул локтем Дазая. — Чего застыл? Мы идём, или как? — Нарушил тишину Чуя, чем привёл всё в движение. Темноволосая девушка тяжело вздохнула, перехватила чемодан с вещами и продолжила идти по своему первоначальному маршруту до холла. — Это кто вообще, кстати? На тебя похожа.       Осаму оставался молчаливым. Если до этого у него было настроение дразнить Чую, подтрунивать и вести себя, как самый обычный подросток его возраста, то после встречи взглядами со своей старшей сестрой его выражение лица вновь стало нечитаемым, как было в тот момент, когда юноша расстреливал бойца СБГ, лежавшего в луже его же крови. Шатен оставался молчаливым до самой приёмной Мори. Мужчина уже ждал их обоих, потому стучать не было смысла. — Как я уже сказал: мы почти закончили, — отчитывался младший Дазай перед своим начальством, предполагая, что мужчина и без того был в курсе событий. Огай был серьёзнее обычного, слушая доклад о проделанной работе. О способностях Накахары ему было известно не только из отчёта Осаму днём ранее, но и из документов, которые поисковой группе удалось достать из научной станции возле Сурибачи.       Накахару Чую нельзя было уже отпускать к «Овцам». Он был слишком полезен для Портовой мафии, наравне с Осаму и его способностью обнулять способности других одарённых. По этой причине Мори согласился отпустить пленных, когда Дазай, демонстративно игнорируя угрозы убить его — как будто никто ранее этого не делал, — звонил ему. Он знал, что люди из «Овец» начнут сомневаться в верности Чуи, доверие к нему подорвётся, и рыжеволосому более ничего не останется, кроме как дать присягу на верность боссу мафии. При иных обстоятельствах юноша бы ни за что не согласился. — Прекрасно, — кивнул Мори, выслушав Дазая. И правда — прогресс на лицо. Дело почти закрыто, и это не могло не радовать. На решение загадки потребовался буквально день. Меньшего от младшего брата Мизуки и не ожидалось. На вопрос о том, где Чуя может переждать ночь, Осаму получил следующий ответ, не обращая внимания на возмущения Накахары, — у нас в этом здании освободилась одна комната как раз.       Огай бросил ключ от двери, а Дазай нахмурился — понимал, чья она. И потому меньше всего желал, чтобы Чуя там находился, пускай это и была всего одна ночь. Осаму уставился на ключ, который поблёскивал в приглушённом свете ламп — единственном источнике света. Солнце было спрятано за тяжёлыми щитами, закрывавшими панорамные окна. — Эту ночь в той комнате проведу я. Чуя пусть у меня поспит, — возразил шатен, всё ещё игнорируя Накахару, который не понимал причины изменений в поведении навязанного ему компаньона. Огай же пустил ситуацию с комнатой на самотёк — не дети почти, разберутся сами. Вручив ключ от своей комнаты рыжеволосому, Дазай устремился на выход. — Кстати, Дазай, — притормозил юношу Мори. Шатен остановился у самой двери, даже не думая оборачиваться. Он уже предполагал, что хотел сказать ему мужчина — сам видел её там, в коридоре. — Твоя Мизуки-чан вернулась. Не забудь поздравить её с новосельем.       Последняя фраза звучала, как плевок в лицо. Осаму ещё не знал, что уговор нарушен, ничто не будет мешать ему и его сестре быть ближе друг к другу вновь. Однако между ними образовалась такая пропасть, что заделать её будет очень непросто. С другой же стороны юноша уже полностью осознал, для чего всё это было нужно, потому гнева на сестру не держал. Его он залил алкоголем. Вместо гнева была лишь небольшая обида, шлифуемая пониманием.       Юный мафиози не сказал ничего в ответ — покинул кабинет Огая в тишине. На удивление, Чуя, что не был особо в восторге от ситуации, тоже молчал, не сыпал вопросами, хоть и имел на это полное право. Вместо этого он размышлял о той девушке, которую увидел. Почему она так похожа на Дазая, не это ли Мизуки, о которой Мори говорил? А вдруг она сестра этого «суицидального маньяка»? Если это так, то ничего хорошего ожидать от неё не стоило. Чуя был почти уверен, что она такая же ненормальная, как и Осаму, если они и правда брат с сестрой. Однако любопытство — не порок, и никто не мешал Накахаре узнать её, поговорить хотя бы раз.       И мысль о разговоре с девушкой разбивалась об нежелание иметь дело с кем-то ещё из Портовой мафии — достаточно Дазая и Мори. Плюс вокруг шатена буквально витала аура: «Не подходи — убьёт». Между ними есть особая связь? Рыжеволосый не хотел в это верить. Чтобы это суицидальное чудовище кто-то любил?! Да ни за что! Это, по мнению Накахары, было уже чем-то за гранью добра и зла. — Твоя комната этажом ниже, прямо под этой. — Накахара даже не заметил, как они дошли до двойной массивной, резной двери, за которой располагалась бывшая комната Мизуки. Больше никаких разъяснений рыжеволосому не дали — Осаму предпочёл скрыться за дверью быстрее, чем его «напарнику» пришла бы мысль спросить о чём-то. Шатен запер дверь изнутри, прижался к ней спиной и вдохнул полной грудью, закрывая глаза.       В комнате по-прежнему было свежо. Всё так же пахло свежескошенной травой, цветами и морским бризом. Юноша вдыхал запах вновь и вновь, будто утопленник, который поднялся со дна — так же жадно. Кровать была заправлена; постельное бельё на ней всё ещё присутствовало. То самое, запах которого Осаму вдыхал. Наконец-то у него появился шанс окружить себя им, уткнуться в подушку, на которой спала Мизуки, представляя, что это она. Единственная проблема — бинты. Дазай менял их каждый день, сжигая предыдущие, объясняя это тем, что в его случае носить одни и те же небезопасно для здоровья.       В небольшой ванной, которая была в каждой комнате, Осаму надеялся найти аптечку. Сестрице же однозначно хранила какие-никакие медикаменты, чтобы не обращаться к Мори. Поэтому путь шатен держал до тёмной межкомнатной двери.       Ванная не была какой-то особенной. Душ и ванна, спрятанные за предбанником, в котором была раковина, полки, корзина для белья, люк для прачечной и зеркало. За другой дверью был туалет. Среди полотенец затесался ящик с отметкой в виде красного креста. Даже дурак бы понял: это аптечка.       Пластыри, обезболивающее, жаропонижающее, спирт для обработки ран, перекись, немного ватных шариков и на самом дне бинты. Всего три упаковки, что было мало. И потому Осаму стремительно шёл к своей комнате. Там был отдельный ящичек с бинтами, помимо аптечки. По прибытию до двери в свою комнату юноша нахмурился — Чуя оставил ключ в замочной скважине снаружи. Ну что за безалаберность. Или он таким образом решил выказать Дазаю своё неуважение? Да он должен быть благодарен! Ему предоставили комнату, и не абы какую!       Накахары, к слову, в комнате не было, в ванной тоже — там было тихо. Потому юноша, проскочив ловко до предбанника, нашарил ящичек с бинтами.       Шатен ещё никогда не был так близок к провалу. Из ванной в предбанник вышел Чуя, убирая рукой прилипшие пряди волос. Оба замерли, глядя друг на друга. Взгляд карих глаз медленно пополз вниз, до пояса. Дазай усмехнулся, понимая, что у него теперь появился ещё один повод подшучивать над Накахарой. — Пошёл нахрен отсюда! — Вспылил рыжеволосый, хватая полотенце с полки и бросая его в Осаму, который ловко уклонился. — Ты что забыл здесь?! И что это за ухмылка?!       Чуя быстро набросил на пояс полотенце, под смех Дазая и его кое-как выговоренное: «Было бы что прикрывать!». Под угрозы сравнять мафиози с асфальтом до такой степени, что шпателем соскоблить не выйдет, Дазай, чуть дважды не потеряв равновесие, с громким смехом убежал, захлопнув за собой дверь. Он всё ещё слышал отборные ругательства в свой адрес. Кажется, даже что-то в дверь бросили. Уже в комнате своей сестры он позволил себе отдышаться и отсмеяться, как следует. Сменную одежду юноша тоже не прихватил, что было упущением, однако не таким критичным, как бинты.       Горячие струйки воды стекали по обнажённому, стройному телу шатена, усеянного шрамами — результаты его попыток покончить с собой, заглушить моральные терзания по сестре, её теплу и присутствию, но шрамы были не только по этой причине. Иногда Осаму причинял себе боль, борясь с подступающей истерикой и паническими атаками. Боль отрезвляла разум, как никогда. И горячая вода, попадающая по шрамам, обжигала их. Тело содрогалось от каждого удара горячих капель воды по ним. Конечно, Осаму мог убавить температуру воды до комфортной, но зачем?       Воздух в ванной был тяжёлым из-за сырости и пара, заставляя прикрыть глаза. Шатен потянулся рукой к своей шее, чтобы придушить себя. Он иногда делал это, не зная сам для чего. Ему просто нравилось понимание, что его дыхание ограничено. Однако в этот раз что-то было не так. Дазай не пил в этот раз, он более-менее нормально спал, так почему же он чувствовал чужие прикосновения на своём теле? Будто это нежные, женские ладони, оглаживающие его грудь, пресс, бока, но не опускающиеся ниже? Почему же в звуке ударяющейся воды о кафельную плитку он слышал женский голос, голос его сестры? Она трепетно шептала ему на ухо, как сильно скучала по нему, как она рада, что брат пришёл к ней в комнату.       И только в момент, когда нежная женская ладонь скользнула вниз с бока, Дазай понял: он сдавил свою шею немного сильнее обычного. Он задыхался. В страхе он резко разжал ладонь и выключил воду. Даже обернулся на всякий случай — Мизуки позади него не было.       Прохлада предбанника чуть отрезвила разум, однако не тело. Те образы, которые рисовало сознание, раз за разом прокручивались в голове, лишь подогревая желание. С ним было очень тяжело бороться. Сердце колотилось в груди, как бешеное, пульс стучал в висках, а истома внизу живота тянула уже неприятно. Нет, Осаму и раньше делал это, однако ничего не представлял — снимал механическое возбуждение с тела. Адреналин от убийства, погони или пыток всегда играл против его тела, выбрасываясь в кровь. Однако в этот раз это была не просто реакция тела. Это было большее, гораздо большее.       Взяв себя в руки с горем пополам, шатен на ватных ногах прошёл до кровати. Мягкость одеяла и постельного белья приняли его в свои объятия. Худощавые руки с длинными, тонкими пальцами потянулись к подушке поодаль и прижали её к груди. Осаму и не заметил, как провалился в короткий сон. И в этом коротком сне вновь была она. Старшая сестра сидела рядом с ним, нежно гладила его по обнажённому плечу, груди. На её нежных щеках был едва заметный румянец. — Я так скучала, Осаму, — ласково шепнула она, склоняясь над его лицом. Тепло её тела было почти реальным, мягкость губ ощущалась, как настоящая, когда Мизуки касалась ими его собственных. Девушка осторожно взяла его ладонь и приложила к своей груди. Пальцы юноши рефлекторно сжались, в чуть огрубевшую от оружия ладонь упёрся уже твёрдый сосок.       Дазай очнулся в поту, вздирая руки к потолку. Дыхание шатена было прерывистым, глубоким. Сон. То, что он видел, было всего лишь сном, однако каким реалистичным… Настолько, что тело, только-только успокоившись, вновь среагировало вполне однозначно. И простым отпугиванием мыслей отделаться уже не получалось. За окном царила глубокая ночь. На прикроватной тумбочке лежал металлический гипс, который однозначно бы пригодился, бинты, чтобы спрятать шрамы, и коробка бумажных платков.       Осаму прикоснулся пальцами к своим пересохшим губам. Лёгкая дрожь прошлась по его всё ещё обнажённому телу. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не издать стон, когда грубоватая ладонь обхватила пульсирующий член. А насколько вообще было правильно делать это в кровати, где некогда спала Мизуки? Она же его сестра, в конце концов! Бороться с самим собой уже не было сил. Если обычное, «механическое» возбуждение ещё можно было сбить, отвлекаясь на что-то ещё, то в этот раз, когда перед глазами вновь и вновь была темноволосая с лёгким румянцем на щеках, держать в узде поток довольно развратных мыслей было уже невозможно.       Как же это низко: вбиваться в свой же кулак, рвано двигая бёдрами, шумно дыша через нос, и не выбрасывать из головы образ Мизуки, прокручивая её «Я так скучала», словно мантру. Осаму прокусил свою губу до сукровицы, запрокидывая голову. Его тело в раз стало чувствительнее обычного. Сжимая в ладони свой член, юноша почти хныкал, двигая рукой чудовищно медленно. Он хотел растянуть удовольствие настолько, насколько это представлялось возможным. Он держал себя на грани разрядки, подводя себя к ней и не давая закончить. Это пытка, невыносимая пытка, но такая сладостная… Пусть это неправильно, пусть это грязно, противоестественно, но Дазаю впервые за всё это время было настолько приятно. Уткнувшись лицом в подушку, что лежала рядом, Осаму излился на свой живот и ладонь с тихим стоном на губах.       Не хотелось двигаться — лишь смотреть в потолок, узор которого двоился и расплывался. Осаму было жарко, его лоб покрылся испариной, но его губы, на коих был лёгкий привкус железа, искривились в улыбке, полной удовлетворения.