Сестрица

      Чуя размышлял на крыше о том, что сделал. С одной стороны, это было тем, чего он хотел вот уже продолжительное время, с другой — стоило бы вообще спросить мнение сестрицы на этот счёт. Юноше казалось, что он, несмотря на то что сделал всё правильно, не должен был вообще прикасаться к ней. Мизуки для него, как старшая сестра, она для него единственный человек, которому на него не плевать. Но… его сердце так бешено колотилось, когда ладонь в перчатке легла на его рот. Что же он натворил. Накахара разрывался от чувств. Губы старшей Дазай были приятными, мягкими, кажется, на них был привкус кофе и конфет из той вазочки, которая всегда стояла на кофейном столике в кабинете Хироцу.       У чувств Чуи не было и шанса почти с самого начала. Он почти с самого начала знал, что между ней и её младшим братом есть какая-то связь, и она куда глубже, чем просто братско-сестринские отношения. Это куда чувственнее, порочнее, страстнее. И Накахара завидовал Осаму. Завидовал, что у него есть старшая сестра, которая его всегда защитит, что есть тот, к кому он мог обратиться, кого… мог коснуться и поцеловать. Это несправедливо! Почему этот придурок суицидальный должен получать от жизни всё, но не ценить, почему у него есть то, чего нет у рыжеволосого? Это нечестно!       Чуя не отдал Мизуки вторую пачку сигарет — припрятал на случай, если что-то подобное произойдёт, поэтому, выудив из кармана картонную коробочку с никотиновыми палочками, губы Накахары зажали фильтр одной. Юноше нужно успокоить нервы, ему нужно забыть, что он любит её, нужно забыть, что, скорее всего, Осаму почти вжимал Мизуки в стену своим телом. Интересно, а какая она? Мягкая ли, нежная, смущается, когда лежит обнажённая на кровати, хихикает ли от неловкости? А как она стонет, как она любит, как ей нравится? Любит ли она нежности? Чуя замечтался, настолько, что даже не заметил, как догорела сигарета, а он не затянулся ею ни разу за это время. Пришлось прикурить другую. К счастью, в этот раз никотин в лёгких прогнал мысли из головы о старшей Дазай, которая на шатких ногах шла в апартаменты.       В доме было тихо. Осаму ждал её в комнате, даже перестелил постельное бельё на тёмно-вишнёвое, представляя какой прекрасный контраст это могло бы создать с телом старшей сестры, лежащим на простынях. Осаму даже свечки ароматические купил для такого случая. Ему хотелось, чтобы этот раз был особенным, несмотря на то что у его сестры сломаны пять рёбер. Он не позволил бы ей лежать под ним в таком состоянии, даже если бы она приняла весь блистер обезболивающего.       Едва только юный мафиози услышал, как открылась входная дверь и ключ брякнул о керамическое блюдце на полке в прихожей, он шустро разделся, сняв даже бинты, но оставил на себе только боксеры. Прихватив розу в зубы, шатен лёг боком на кровать, подпирая голову рукой. Мизуки прошла в комнату и застыла в дверном проёме. Губы медленно растягивались в улыбке. Девушка как могла старалась сдерживать смех, который всё подступал. — Блять, ты серьёзно? — Она не смогла удержаться. Очень сложно не засмеяться, когда Осаму ещё начал шевелить бровями. И всё это с ухмылкой и попыткой в страстный взгляд. Младший Дазай вытащил розу из зубов. — Я тебе рот с мылом вымою, сестричка. — То, с какой интонацией Осаму сказал это, заставило Мизуки рассмеяться ещё сильнее. Он делал это специально, хотел услышать звонкий смех своей сестры впервые за столько времени. Юноша всегда любил её улыбку, любил её смех и голос, любил, когда она смотрела на него с привязанностью и любовью. Ведь всё это он хотел отдать ей сторицей.       Когда старшая подошла к кровати, Осаму не решился потянуть сестру и повалить, зная, что рёберные кости на этапе сращивания, поэтому такое запрещено. Как же шатен хотел сказать ей о том, насколько восхищается ей и её силой. Ещё когда он был мальчишкой Мизуки запомнилась ему, как сильная старшая сестра, которая никогда не даст его в обиду. Под рёбра неприятно кольнуло, когда Осаму вдруг вспомнил, что по его вине он чуть не лишился самого важного для себя человека. Ему нужно было просветить её в свой план, но он знал, что старшая ни за что бы не согласилась пожертвовать друзьями Чуи.       Она слишком человечна для этого места. А вот Мори у младшего Дазая эту человечность забрал.       Взяв руку сестры в свою, шатен поднёс тыльную сторону нежной ладони к своим губам и принялся целовать каждую фалангу, приближаясь к костяшкам, на которых были мелкие шрамы из-за частых драк в школе, когда они были детьми. Мизуки защищала его, всегда его берегла, но он… мог ли он защитить свою сестру? Что он вообще мог, кроме как строить гнусные планы и манипулировать людьми для достижения целей? Он слаб, он ничего не мог, но вот его сестра…       Она идеальна, и вся для него одного.       Но, может, не поздно сказать, что он чувствует к ней, как сильно она важна ему? — Ми-тян, есть… есть кое-что, что ты должна знать, — ему очень тяжело давались эти слова, пока он целовал её руку. Приняв сидячее положение на кровати, юноша второй рукой потянулся к пуговицам на жилетке Мизуки. Каждое слово он осторожно подбирал в своей голове, и потому с каждым пройденным «рубежом» голос Осаму начинал дрожать только больше. — Я люблю тебя. Люблю сильнее всего на свете. Ты мой мир, моя душа, моя… человечность. Для меня ты всегда была героем, который придёт, чтобы помочь мне, и меня сильно ранит то, как я отплачиваю тебе за это…       Это не была манипуляция в попытке давить на жалость. Осаму истязал самого себя каждый раз, когда сестра получала ранение, ему хотелось верить, что так он забирал её боль себе. Он истязал себя, когда был груб с ней, пренебрегал её чувствами и любовью. Он истязал свои запястья, предплечья, ноги и живот в момент, когда она оказалась в больнице после столкновения с Верленом.       В тот вечер, когда он разгромил своё второе убежище на свалке, он хотел убить Поля своими собственными руками настолько же сильно, насколько повеситься, когда понял, что всё обернулось не самым лучшим образом для его сестры. Он хотел умереть за неё, он хотел покончить с собственной жизнью, когда ему сказали сколько крови она потеряла, сколько ранений на её теле.       Его сердце всегда страдало по ней, но он не мог понять этих чувств. Ему казалось, что это нормально: испытывать такое в отношении сестры, нормально целовать её, желать касаться, забрать себе её боль, быть рядом и стараться сделать всё, чтобы она снова улыбнулась ему, посмеялась от его глупых шуток, хоть он и не умел шутить никогда. Центром его мира были только два человека: Ода и Мизуки. Оба для Осаму были важнее всего на свете. Сакуноске был его лучшим другом, с которым они периодически сталкивались и общались.       Было дело, когда они спорили в «Люпине» на тему: «Смерть злого клона от рук оригинала будет считаться убийством или самоубийством?» В тот момент Ода, попивавший виски, сказал: «Вне зависимости от того, что это клон, его смерть от твоих рук будет считаться убийством. Клон — отдельная часть тебя, на мой взгляд». Ода размышлял точно так же, как и Мизуки. — Ты заслуживаешь большего. Я дерьмовый брат, но… — Осаму приостановился, всё ещё держа свои губы близко к ладони сестры. Подушечкой большого пальца он массировал шрамированные костяшки. — Я не знаю, как это исправить, как стать братом, которым ты бы гордилась.       В тот момент в голове Мизуки будто что-то щёлкнуло. Эти слова показались ей возможностью искупить свою вину за весь тот ужас, через который она невольно заставила пройти своего младшего брата. Но нужно было всё, как следует обдумать. А пока… Дазай мягко толкнула своего брата на кровать, стянула с себя жилетку, галстук-боло и юбку.       Оставаясь в рубашке, нижнем белье и чулках чуть выше колена, девушка нависла сверху над братом. Он смущён, глядя на сестру с такого ракурса, это взволновало его сердце. Когда его рука потянулась к её груди и мягко сжала, темноволосая мафиози тихо ахнула. Осаму читал в одной из книг у Мори в кабинете, что женское тело полностью формируется к восемнадцати годам, однако, когда он в последний раз трогал свою сестру, её грудь была немного меньше. Про это он тоже читал. Кажется, это называлось задержкой полового развития.       Мизуки поцеловала своего брата, лишь на мгновение засмотревшись на его шрамы. Какие-то из них уже зажили и побледнели, какие-то были относительно свежими, им явно не больше пары месяцев, а каким-то около двух недель или чуть больше. Они самые свежие. Дазай смутился ещё больше, когда сестра, отстранившись мягко, села на его бёдра, прошла пальцами по зажившим шрамам. Они ему никогда не нравились, он ненавидел себя таким, ведь сестра старалась не для того, чтобы он кромсал себя! Неблагодарный брат. — Не нужно… Не смотри на них, — пробормотал Осаму, замечая, что сестра всё ещё смотрела на его шрамы. Неужели ей по-прежнему не противно, неужели она не испытывает отвращения к брату за то, что он при первой же возможности хватался за лезвие в минуты слабости? Шатен отвёл взгляд, смотря в стену, как с его губ сорвался тихий стон — Мизуки начала покрывать поцелуями его шею, там, где был след от верёвки.       Это была его попытка повеситься, которая не очень хорошо кончилась, по мнению Осаму — он выжил. Люстра, на которой он хотел повеситься, была хлипко прикручена к потолку, потому она рухнула вместе с юношей почти моментально, как только табурет под ногами упал.       Следующий шрам, который Мизуки поцеловала, был от косы бывшего босса Портовой мафии, воскресшего при помощи способности Рембо. Длинный и уродливый, но не очень глубокий. Осаму помнил, как девушка плакала, когда нашла его, Чую и умершего Артюра. Это резануло по сердцу. Осаму обратил свой мутнеющий взгляд на сестру, которая была всё ещё более-менее одета. Нечестно. Его дрожащие, длинные, худые пальцы потянулись к пуговицам. Нет, он больше не мог это выносить. В одно ловкое движение юный мафиози подмял под себя сестру и резко раскрыл её рубашку. Пуговицы почти все были вырваны под негодующий взгляд Мизуки. Осаму решил, что извинится за это потом, найдёт пуговицы и пришьёт их обратно, хоть никогда этим и не занимался раньше. — Тебе не противно было? — Шатен почти молился увидеть омерзение в светлых глазах, осуждение за слабость, потому что он привык к этому, пока был в лапах Мори, который мнил его своим «воспитателем». Тот, хоть и улыбался своему протеже снисходительно, всё равно смотрел на него, как на ничтожество. Приторная и притворная доброта и снисходительность. Как же они раздражали Осаму. То ли дело «дядька» Хироцу. Он был в меру строг со старшей Дазай, зато дал ей те самые навыки и знания, которые девушке всегда помогали выживать в любой ситуации. Он не жалел её, не надевал притворные маски, говорил, как есть. — Конечно нет, глупыш. — Её улыбка искренняя, он не чувствовал лжи, исходившей от Мизуки, потому что её и не было. Его старшая сестра с ним честна; особенно она честна, когда ощутила поцелуи на своей шее. Осаму почти вгрызался в её нежную кожу, заставляя сестру стонать под ним. Любовные метки. Дазай считал своим долгом оставить их на теле сестры, чтобы «этот придурок Чуя» знал своё место и не тянул руки к тому, что ему не принадлежало.       Губы Осаму опускались ниже. Аромат кожи старшей Дазай будоражил сознание сильнее чего бы там ни было. Немного кофе, порох, какао, корица с кардамоном, его гель для душа и духи. Её духи. Этот букет хотелось вдыхать вместо кислорода, хотелось утонуть в нём, окружить себя им. Шатен постепенно терял рассудок от чувств к Мизуки. У него срывало «тормоза». Юноша целовал каждый участок на теле темноволосой мафиози, где были шрамы. В груди демонического вундеркинда клокотала радость, она бурлила и шипела, как пузырьки газировки, когда стоны сестры, её аханье и вздохи становились только громче. Каждый поцелуй — «Люблю» с его краснеющих губ.       Рука шатена потянулась к кромке нижнего белья старшей Дазай и приспустила его с одной стороны. Губы юноши не покидали тела девушки на мгновение. Только так, как ему казалось, он мог сказать честно и искренне, насколько сильно он любил свою сестру. Ему слова казались недостаточными. Их слишком мало, чтобы он мог точно сказать, какие глубокие чувства у него к ней были. В детстве это было нечто невинное, как любовь ревнивого младшего брата. Но, когда Осаму стал старше, его невинная любовь стала чем-то более чувственным, порочным. Он желал быть к Мизуки как можно ближе. Он хотел никогда не расставаться с ней.       Как тот кот, который жил тысячу раз.       Осаму усмехнулся, когда вспомнил эту сказку, которую сестра читала ему, когда он был ребёнком. Он нашёл свою белую кошку. Но вопрос был в том: захотела бы сама Мизуки навсегда остаться с ним? Неофициально, потому как брачный контракт их не может быть зарегистрирован. Но что мешало просто купить кольца и надеть их друг другу? Эта идея приводила юношу в восторг. Осталось только стать старше… Хотя бы немного, чтобы снова дать друг другу то обещание, которое они оба давали. Свадебная клятва, которую нельзя нарушить. Осаму по сей день относится к ней со всей серьёзностью, если это касается Мизуки.       Его поцелуи дошли до тазовых косточек. Ухватив зубами край белья, Осаму потянул его, стаскивая с сестры. Какая же она красивая, какая сильная и стойкая. Одна только мысль, что старшая сестра — его приводила в такой восторг, что юноша завидовал сам себе. — Ты можешь… Оседлать меня? — Он видел такое в порно. Это казалось красиво. Может быть, он даже мог бы пофантазировать о старшей сестре в такой позе, но куда интереснее попробовать это наяву. Юный мафиози слез с сестры и потянулся к прикроватной тумбочке, чтобы достать презервативы. Почему-то этот момент его всё ещё волновал, как в их первый раз. Младший Дазай смотрел на сестру почти умоляюще. — Я хочу, чтобы ты оседлала меня.       На это Мизуки лишь кивнула, когда Осаму с волнением теребил пакетик со средством контрацепции в пальцах. Наличие такого в шкафчике старшую по странным стечениям обстоятельств успокаивало. Господи, хоть бы Мизуки не узнала, что Осаму снова тренировался надевать презерватив, чтобы не тратить на это слишком много времени. Юноша в этом случае предпочёл бы свести счёты с жизнью, чем продолжать жить с этим позором. Шатен снял с себя боксеры. Он всё ещё чувствовал себя глупо со стоячим членом между ног. Но вот полуобнажённая сестра перед ним не выглядела глупо, даже когда снимала с себя почти полностью сорванную рубашку и лифчик. Старшая Дазай выглядела в ореховых глазах богоподобно, в ней не было ничего лишнего. Юноше странно признавать даже самому себе, но свою сестру он хотел в любой позе, какую видел в порно, которое иногда смотрел в обучающих целях. Ни для чего больше ему эти материалы были не нужны, это его даже не возбуждало.       Юноша приблизился к сестре, когда раскрыл пакетик и надел презерватив, развёл её коленки в стороны и прильнул своими губами к её. Рука юного мафиози скользнула между ног Мизуки, подушечка большого пальца начала потираться о клитор, в то время как средним и безымянным младший проник внутрь снова. Дазай готов был сойти с ума, когда ощутил, как сестра застонала ему прямо в рот, пока он целовал её. Это было невероятное чувство. Это он довёл её до такого состояния, он заставлял её ноги дрожать! Не какой-то там сопляк Чуя! Это всё он! — Ты нужен мне, братик! — Дыхание спёрло в груди, когда Осаму услышал эти слова да ещё и с таким отчаянием и нуждой. Мизуки почти молила его сделать это, пока он продолжал двигать пальцами внутри неё, шевеля ими. Он нужен ей. Это заставило его сердце колотиться в груди, как бешеное. В одно движение шатен оказался под сестрой, которая выглядела просто сногсшибательно в её возбуждённом состоянии. Её раскрасневшиеся щёки, нежные приоткрытые губы и сияющие глаза. Она не спешила, пока опускалась на его член, привыкая к новым ощущениям. В какой-то момент юный мафиози, глядя на свою сестру, задумался о том, каковы были бы ощущения без презерватива, было бы это так же приятно или в разы лучше, но тут же отбросил идею, понимая, что не смог бы удержаться.       Мизуки двигалась медленно. Поза непривычная, хотя это вторая, которую она с братом пробовала за всё это время, но ощущения совсем иные, они заставляли сжиматься вокруг разгорячённой плоти Осаму, слушая его стоны. Юноша оказался гораздо чувствительнее, когда был подмят старшей сестрой. Как же она прекрасна в его глазах. Он готов был поклоняться ей и каждой клеточке её тела, любить, целовать и превозносить. Его по-настоящему первая и самая любимая женщина. Старшая Дазай целовала его шрамы, когда двигалась на нём, её тёплое дыхание стелилось по его коже. Осаму тихо зашипел, когда темноволосая мафиози прихватила зубами его за шею у её изгиба. — Сделай это ещё раз… Прошу тебя, — заскулил шатен, трогая бёдра сестры. Его широкие, большие ладони с изящно-худыми длинными пальцами сжимали их, впиваясь ногтями в мягкость плоти. Юношей овладевала страсть, когда он вновь ощутил лёгкие, любовные покусывания Мизуки. Она любит его, она любит его так же, как он её! В этом уже не может быть сомнений. — Сестрёнка, в тебе так тесно. Я едва держусь… Едва держусь, Ми-тян!       И Осаму не врал. Он и правда держался изо всех сил, чтобы оттянуть момент своей кульминации, но внутри было так жарко, тесно и приятно, что делать это становилось всё сложнее. Подогнув немного колени, юноша уложил на себя сестру плашмя, начиная двигать ей навстречу своими бёдрами. Между их телами не было ни миллиметра расстояния, когда они, казалось, сплелись в единый комок желания и вожделения, выстанывая признания в любви друг к другу.       Шатен двигался всё быстрее, иногда сбиваясь. Его руки сжимали бока Мизуки, её бёдра и иногда грудь, когда она немного приподнималась. Когда у юного мафиози получилось прижать сестру к себе, он стал покрывать поцелуями её плечи, ключицы и шею, оставляя любовные укусы. Осаму был близок. Звуки соприкосновения тел и неприличное хлюпанье заводили и смущали одновременно. Сколько же раз он должен сделать это со своей сестрой, чтобы прекратить смущаться? Увы, на этот вопрос в его голове не было ответа — были только любовь и обожание. — Осаму, братик, я близко, я не… Я не могу больше! — Вскрикнула Мизуки, когда младший Дазай толкнулся в неё особенно глубоко. Он продолжал двигаться в ней, насаживая сестру на свой член, помогая ей пережить момент чистого экстаза. Он сам был близок. Их губы слились в поцелуе.       Мизуки его болезнь, его зависимость, но он не хотел избавляться от этого приятного чувства. Он хотел слушать её голос, слушать, что она говорила, воспринимая это как вселенское откровение, будто фанатик. Он готов был делать это, чтобы болеть этим. Готов был слушать её ложь, даже если знал правду, готов был слышать истины, любя сестру ещё больше. Он готов был взять её в свои руки, обернуть её в шёлк и кружево, чтобы заключить их союз где угодно: хоть рай, хоть ад.       С громким стоном он кончил, заполняя презерватив. Его тело напряглось лишь на несколько секунд, пока белёсая жидкость выходила. Осаму трясло от того, насколько чувствительным он был. Каждое касание сестры было как разряд тока по телу. Ему нравилось. Он хотел этого ещё. Избавившись от презерватива, юноша лёг рядом с расслабленной сестрой, поцеловал сначала лоб, потом бровь. — Люблю тебя. Люблю больше жизни, Ми-тян, — прошептал Осаму, прижимая к себе засыпающую сестру. Какая же она хрупкая в его руках, такая уязвимая. Его сердце в груди, казалось, разбухло настолько, что ему мало места.       Он никому не отдаст её, даже если ему придётся пойти против Мори.