Не смешно

Потоки воды медленно омывают тело Ильи, но едва ли он их замечает — слишком уж много вопросов оставил у него этот разговор с Мирой. Как он, Илья, мог проморгать такое? Неужели он шлялся рядом и в упор не замечал, что с Мирой происходит что-то неладное, что-то такое, что его тяготит? Нет, Илья не мог вдруг взять и оказаться слепцом, и он сам это знает и поэтому не позволяет самобичевательным мыслям брать над собой верх. Если что и произошло, то совсем-совсем недавно. Иначе Илья бы заметил. Непременно. Они с Мирой близки, невероятно близки. Особенно сильно это проявилось после начала невообразимой трагедии прошлого года. Илья боится даже думать о том, что могло бы случиться с его рассудком, если бы не Мирослав. Собственно, оба они вряд ли пережили бы этот леденящий, опустошающий кошмар друг без друга. Илья не хочет вспоминать об этом, хотя всё равно помнит каждый чёртов день. И они продолжают проживать эту беду, они проживают её каждый, чтоб его, чёртов день. Потому что она никуда не ушла. Лишь, может, чуть притупилась. Другие люди могут сочувствовать, сопереживать, даже как-то понимать и пытаться поддерживать, но по-прежнему не находятся в этом и оттого бессильны. Они с Мирой близки. Может, они и не крутятся вокруг друг друга сутки напролёт, но ведь это вовсе не обязательно. Каждый из них знает, что может найти спасение, убежище, утешение рядом с другим. Или просто хорошо провести время вместе. Может, они и не понимают друг друга с полуслова, не читают мысли. Зато они умеют разговаривать. Слушать. Спорить, не скатываясь в ссоры. Искать корни проблем и решать их. Радоваться. Грустить. Тосковать. Смеяться. Плакать. Может, они и не классические идеальные друзья. Не закадычные неразлучники. Может, и нет в их связи чего-то такого неземного и возвышенного. Но это и не нужно. Непомерная сила их близости, скорее всего, и заключается именно в её необычайной приземлённости и человечности. Если Мира не пришёл к Илье сам, чтобы рассказать, что его гложет, значит, это действительно серьёзно. Значит, ему нужна помощь. Все эти мысли, воспоминания, рассуждения медленно и в разных формах перекатываются среди извилин Илюшиной головы, пока тот намыливается. Впрочем, время не безгранично, и Илья это помнит, поэтому постепенно ускоряет процессы. Споро смывает с себя накопленную за день усталость, высушивает непослушные волосы, чистит-полирует зубы. Но думать не перестаёт. Неужели он когда-то дал повод усомниться в себе? Илья беззвучно чертыхается, вытираясь досуха полотенцем. Может, ляпнул чего ненароком, даже не заметив? Ведь Мира, похоже, боялся, что он, Илья, Миру не примет. Оттолкнёт. Ранит. Или чего похуже. Илья роется в шкафу, натягивает на себя чистую одежду, а у самого на душе кошки воют, хотя вообще непонятно, почему кошки и почему именно воют. Ну конечно. Конечно, он много чего успел наляпать. И много где. И далеко не он один, хотя его это совершенно не утешает, скорее наоборот. Какими матерными словами на букву «П» пользуется примерно любой дотер, да что там, примерно любой человек? Сколько раз на дню бросается ими при любом мало-мальски удобном случае сам Илья, даже не задумываясь, ни на секунду, ни на йоту? Он, Илья, материт правила Твича, воспрещающие использование этих слов, сразу успокаивая себя мыслью, что, мол, это же не про саму группу людей, это просто ругательство. А это нихуя не просто. Нихуища. Те же самые люди потом будут называть этими же словами уже вполне конкретных людей за вполне конкретную ориентацию. Вот так же вот просто, впроброс. И сам Илья наверняка хоть раз так делал, небрежно комментируя в каком-нибудь узком кругу подходящую под описание новость. Боже, да конечно делал, это даже не вопрос. Это ебучий факт. Илья останавливается. Встряхивает головой. Нет, только не накручивать себя. Нельзя. От этого только хуже. Тем более что сейчас Илья всё равно ни черта не знает. Мира доверился ему, согласился на это предложение поспать вместе, что вынырнуло откуда-то из глубин Илюшиного сознания, ошарашив его самого. Значит, Илья сможет узнать всё из первых уст, без этих дьяволовых игр в предположения. Значит, ничего ещё не потеряно. Он всё ещё может помочь. Помыслив примерно таким образом, Илья гасит свет в своей комнате и решительно направляется к комнате Миры. Замирает у самой двери, беззвучно осмеивая себя за этот свой всеспасительный вид. Ангел-хранитель Илья, блин нафиг. — Мир, ты тут? — он осторожно приоткрывает дверь, чуть заглядывая в щель. — Да уж скорее всего. Голос Миры звучит бодро. Он сидит в позе лотоса в самом центре уже расправленной кровати в своей привычной длинно-бесформенной домашней одежде, более-менее освещённый скромной настольной лампой. — Блин, надо было хоть одеяло прихватить, — Илья вплывает внутрь, прикрывая за собой дверь. — Да не, если вдруг что, у меня там что-то завалялось в запасах, — отвечает Мирослав, с тёплой улыбкой оглядывая беспорядочные Илюшины вихры. — Дефицитами не страдаем, так сказать. Он выглядит по-будничному спокойно. Даже слишком. — Чего застыл, Илюх? — А? — Илья даже не заметил, как опять увяз в своих мыслях. — Боже, да столько вопросов в башке, хоть убейся. — Вот убиваться не надо, это лишнее, — резонно замечает Мирослав. — И потом, из нас двоих автором наибольшего числа зубодробительных предложений пока что являешься именно ты, Илюх! Так что из реальности выпадать, по идее, должен я. — Так а ты, может, тоже выпадаешь, просто по тебе не видно, м? — озорно парирует Илья, моментально пристраиваясь подле Мириной кровати. — Я уже под душем навыпадался, мне хватило, — Мирослав ухмылкой встречает игривый блеск Илюшиных глаз. — Может, ещё чего предложишь? — Ещё? — переспрашивает Илья с расползающейся по устам почти что хищной улыбкой. — Хочешь ещё, Мира? — Хочу, Илья, — отвечает Мирослав с совсем уж дьявольским оскалом, заглядывая другу в самые зрачки. — Покажи мне свою мощь. Илья, не отводя взгляда от друга, делает несколько демонстративных шагов назад. — Скажите-ка мне, Мирослав, — начинает он, растягивая слова, — а в каком виде вы обычно спите? Мира замирает, хлопая глазами. Сглатывает. — В исподнем, — уже негромко произносит он. — Ну, не в исподнем виде, а просто в исподнем. Чёрт. Илья прекрасно знает, куда он бьёт. — Какая неожиданность! — Илюша картинно вскидывает руки. — Представьте себе, я тоже! Пауза. — А вы знаете, что это значит, Мирослав? — спрашивает у уже откровенно прифигевшего Миры Илья. — А вот что, — с этими словами он стягивает с себя кофту, оставаясь лишь в футболке и штанах. Ядрёна вошь. Илья с присущей ему потаённой грацией отшвыривает кофту точно в угловое кресло, будто и предназначавшееся специально для таких кульбитов, и уже берётся за низы футболки. — Ил-л-люш, — Мирослав просто безумными глазами вперивается в Илюшины руки, — это в-ведь… с-слишком м-мощно, нет? — Не-не-не, Мира, — Илья с деланным осуждением качает головой, — мы же не станем изменять своим совершенно безобидным привычкам на таком ровном месте, верно? Мира молчит, не зная, что сказать. Да? Нет? Что, блять, происходит? А Илья, шельмец, продолжает. Следом за кофтой летит и футболка. Его взгляд, такой жгучий, такой вызывающий, скользит по окаменевшему лицу смятённого в смятку Мирослава. И тут же меняется, стремительно наливаясь беспокойством, почти страхом. — Мира? — Илья порывается к нему, заглядывая в распахнутые настежь глаза, прямо в том же обличье, в каком и был — босой, в одних мешковатых трико марки неизвестно чего, растрёпанный, ловкий и неловкий единомоментно. А Мира, очевидно, немножко в шоке. Множко, если по-честному. Но долго в этом шоке, видя, как напугался вдруг и сам Илья, он пробыть не может. Лицевые мышцы оживают, оттаивают, расколдовываются. — Я переборщил, да? — теперь дрожь в Илюшином голосе говорит чуть ли не об ужасе. — Мира! Мирослав моргает раз. Затем ещё. И ещё. И тут пока ещё блёклая, но уже хитрая ухмылка начинает материализовываться на его бумажно-белом лице. — Может быть. — Мира снова, прямо как совсем недавно, тыкает указательным пальцем Илье в нос. — Но идейка-то ничего. Быстрый, как олицетворённый свет, он стягивает, стаскивает уже свою кофту и приземляет её на голову взятого тёпленьким Ильи. Но преимуществу Мирослава не суждено было продлиться долго. Совсем чуть-чуть медлит Илья, прежде чем увернуться от нападения Мириной футболки, и тут же следом перехватывает её на лету, и уже запускает новообретённое добро всё в то же несчастное угловое кресло. Безудержный смех топит в себе комнату, не оставляя альтернатив. Избавившиеся от остатков уже никому не нужной и откровенно лишней одежды тела обрушиваются на всклокоченную постель. Мира, оказавшийся ближе всех к прикроватному столику, вытягивается, поправляя попутно скособоченные от возни боксеры, и вырубает лампу, оставляя их с Ильёй хоть и в относительной, но всё же темноте. Теперь они лежат, устроившись на боках, и смотрят на подсвеченные луной лица друг друга, переводя слегка сбитое в пылу суматохи дыхание. Смотрят жадно, внимательно, как в первый раз в жизни, но всё так же неизменно мягко, чуть ли не бархатно, с лёгкой-лёгкой улыбкой на устах. Илья опоминается первый. Ничего пока не говоря, выуживает откуда-то из-под их ног одеяло и аккуратно натягивает на обоих. Мирослав, наблюдая за этим, лишь мирно хихикает. — И всё же я переборщил, — не то спрашивает, не то уже прямо утверждает Илья, прерывая-таки затянувшееся молчание. Он снова серьёзен. Глядит в Мирины глаза, ожидая реакции. Как же всё-таки хорошо этот парень умеет переключаться, думает Мира, всё так же глядя на Илью. Только что он бешено метал в кресло свою одежду, и вот он, всё тот же Илья, снова в сознании, снова говорит и может говорить. И вовсе не как-нибудь там через призму миновавшего акта безумия, а совершенно осмысленно. Илья, называющий сам себя клоуном и расшвыривающий вокруг себя шутки с невозмутимым лицом, и Илья, готовый и способный говорить почти о чём угодно, даже самом серьёзном, важном и личном — это один и тот же человек. — Если честно, я бы, по идее, и сам предложил, если бы мог, — наконец отвечает другу Мирослав. Илюшины брови немного приподнимаются. — Вот как? — Ага. Они снова замолкают. Впрочем, теперь уже совсем ненадолго. — Но… — Илья, видимо, ещё сомневается. — У тебя такое лицо было, знаешь. Бетонное. — Ну, слушай, я всё-таки не ожидал, что ты такой решительный! — смеётся над сравнением своего лица с бетоном Мирослав. — Сперва предлагаешь спать вместе, после моих-то заявлений, а через полчаса и вовсе устраиваешь приватный, прости Господи, танец! Конечно, я выпал в осадок. Спрашивается, кто бы не выпал. — Да уж, — теперь смеётся и Илья, немножко краснея от осознания услышанного. — Навёл я драматизму. — Илюш, вот только не вздумай париться по этому поводу, — спешит успокоить его Мира. — Сейчас бы мучились оба в этих тряпках. Кто вообще спит в одежде? — Ну, вообще-то много кто вроде как. Да и не в одном этом дело, — Илья опускает глаза на мгновение. — Вдруг тебе было бы некомфортно. Конечно, Мира думал и об этом тоже, стоя в душе под струями воды и ещё не ведая, в какие дебри может занести их стремительная мысль Ильи. Как он будет себя чувствовать? Как будет чувствовать себя Илья? Не придётся ли им в итоге строить забор из подушек посередь кровати? Все эти и многие-многие другие вопросы тогда занимали Миру колоссально. Но только не сейчас. Почему-то. Почему-то именно сейчас, когда Илья лежит с ним под одним одеялом, почти обнажённый, как и он сам, да ещё и на расстоянии едва протянутой руки, Мира не чувствует ни смущения, ни стеснения, ни боязни невольного возбуждения. Ничего такого, даже близко. — С тобой, Илюш, всегда комфортно, — отвечает Мирослав. И тут же, внезапно даже для себя, добавляет: — Ты мой клоунский пирожок. Да! Вот именно! Стоп, что? — Боже, Мира! — Илья моментально заливается краской, в то же время не имея никаких сил сдерживать смех. — Теперь я скорее клоунский помидор. — Это потому что кровь приливает к лицу, Илюх! А приливала бы куда-нибудь ещё, и был бы ты тогда сплошной клоунский перец! Илья издаёт звук, похожий на вой, и накрывается с головой одеялом. Мирослав, вдохновлённый собственной шуткой, пытается извлечь друга из-под укрытия. Безуспешно. — Ну Илюх, ну вылезай! — взывает к нему Мира, буквально давясь от смеха. — Изыди! И только сейчас Мира вспоминает, что они вообще-то под одним одеялом. Недолго думая, он ныряет под плотный покров и немедленно прижимается к Илье, заключая того в объятья. Илья затихает. Мира тоже. Как странно. Ну вот теперь-то всё должно посыпаться, верно? Илья окончательно побагровеет. Мира ужаснётся своей смелости. Они отдёрнутся друг от друга, как ошпаренные. Застынут на самых краях кровати, спинами друг к другу, и едва-едва смогут уснуть. Ведь так же должно быть? Но нет. Вместо всего этого Илья буквально льнёт к Мире. Чувствует, как тает, расплывается в его мягких длиннющих руках. Как тепло. Не горячо, нет, именно что тепло. И как чертовски здорово. Чертовски здорово находиться здесь, с Мирой, быть рядом, и быть рядом так, как едва ли кто-то может себе позволить быть. — Мир? — шепчет Илья. — Да? — ещё более тихим шёпотом откликается Мира. — Мы тут скоро весь воздух выдышим. Мирослав фыркает чуть ли не в лицо Илье, и они оба выныривают из-под одеяла. Мира всё-таки расцепляет объятья, но не отодвигается. Он просто смотрит на Илью, сияя самой что ни на есть тёплой своей улыбкой. Пожалуй, он даже не до конца осознаёт, насколько благодарен Илье. За то, что не оставил. За то, что лежит с ним рядом вот так, будто не узнал тем же вечером, что Мира гей. Просто за то, что он, такой вот Илья, самый серьёзный в мире клоун, есть. Как это возможно? Мира не знает. Наверное, ему всего-навсего пиздецки повезло. — Господин Колпаков! Илюшин голос выводит Мирослава из раздумий. — Чего вам, господин Мулярчук? Илья хихикает, однако очень быстро принимает серьёзный вид. — Так что всё-таки с тобой произошло?