Не смешно

Мира медленно перекатывается на спину, беспорядочно складывая руки на груди. Очерчивает взглядом потолок. — С чего начать-то… — бормочет он, видимо, самому себе. — Ты не торопись, хорошо? — Илья всё так же лежит на боку, ласково всматриваясь в Мирино задумчивое лицо. — Времени ещё полно, спешить некуда. Ты же всё так же засыпаешь, ну, ближе к трём? Мирослав зависает, вспоминая. Хотя чего там вспоминать, не особо ясно. Просто голова другим забита. — Да-да, как обычно, — наконец отвечает он. — Всё-то ты, Илюш, помнишь. — Такое не забывается, — Илья расплывается в широченной улыбке. — Забавные были недельки. — И ты из всего этого решил запомнить, во сколько я засыпаю? — усмехается Мира. — Там так-то более любопытные вещи происходили. Это они, кажется, о совместном съёме квартиры годовой давности. — Да что вы говорите! — Именно это и говорю. Точно о нём. — Кстати, надо было ещё тогда вместе поспать как-нибудь, — подумалось вдруг Илье. — Там и кровать побольше была. — Н-да? — Мира поворачивает голову в сторону этого недоразумения. — И давно вас преследуют такие мысли? Илья прыскает. — Честно говоря, я раньше бы и не додумался до такого, — признаётся он, отчего-то быстро смурнея. — Чёрт. Какие же мы всё-таки ограниченные идиоты. А, вот отчего. — Мы? — Мы, в смысле, люди, — уточняет Илья, вздыхая. — Столько хорошего упускаем. На ровном, блять, месте. Мирослав не очень знает, что на это ответить. Но пытается. — Ну, не такое-то оно и ровное, если честно, — говорит он, хотя внутренне чувствует скорее согласие со сказанным. — Типа, вот ты уверен, что тебе комфортно со мной вот так вот рядом находиться? — Абсолютно. — без тени сомнения отвечает Илья. — Я сам так-то тоже в древности с мальчиком встречался, и чего теперь, я должен на всех парней набрасываться? Это ж так не работает. — Ты… — Мира ошарашенно хлопает глазами, — с-серьёзно? Ну и новости. Нет, не то чтобы Мирослав как-то особенно был в курсе всех Илюшиных приключений, но всё же такого определённо не ожидал. — Ага, было дело, — подтверждает Илья, с лёгкой улыбкой наблюдая за удивлением на Мирином лице. — Недолго, правда, с месяц где-то, но факт есть факт. — И… как? — спрашивает Мира после небольшой паузы, сам не особо понимая, какого ответа ждёт. — Да обыкновенно, — теперь и Илья переворачивается на спину, немножко обнажая грудные мышцы. — Я об этом частично в том винном интервью упоминал. Ну, в смысле, о том периоде, когда я, так сказать, плотно личной жизнью занимался. — То есть как это? — с некоторым недоумением переспрашивает Мирослав. — Ты ж там только про девушек говорил. — Неа, это как раз Ваня спрашивал про девушек, а я ответил нейтральненько, без уточнений. Можешь переслушать потом, я это хорошо помню. — Да верю я, верю. Хитрый ты, Илюх. — Так а чего хитрого, если так подумать? Естественно, господин интервьюер не предусматривает, шо у парня могут быть не только девушки. Да я и сам, честно говоря, иногда забываю про такую опцию. Илья прерывается на пару секунд. Затем продолжает: — И нечему даже удивляться тут. У нас же до сих пор всё негетеросексуальное если и существует, то якобы «где-то там», а где это «где-то там» находится — никто знать не знает, только тычут пальцем куда-то за горизонт. — Да уж, — Мира вздыхает, ведя блуждающим взглядом по потолку. — Так-то похоже на правду. — Конечно, блин, похоже! — Илья аж немного всплёскивает руками, наполовину сбрасывая с себя одеяло. — Выйди на улицу, походи в школу, в универ, на работу какую-нибудь обычную или не очень, и посмотри вокруг. Предусматривает ли вообще это пространство каких-то, например, геев, бисексуалов, лесбиянок? Да каждая ебучая стена скажет тебе со всей своей бетонной уверенностью, что нет, таких здесь не видывали и не увидят. Он умолкает, утихомиривая свой порыв, в то время как Мира молча переваривает сказанное. Ещё с минуту, наверное, они проводят в тишине, пока её снова не нарушает Илья. — Чего-то занесло меня, — говорит он, снова натягивая одеяло почти до подбородка и окидывая виноватым взором Мирославово лицо. — Мы ж про твой коллапс хотели поговорить, а я тут со своим… — Ха-ха, Коллапс, — Мира повторяет за Ильёй это слово и еле слышно усмехается. — Ты прям пророк, Илюх. И вообще, мне теперь тоже интересно, что у тебя там было с парнем в твоей древности. — Коллапс? — Илья подвисает на секунду, а затем, догадавшись, стонет что-то неразборчивое, закрывая лицо ладонью. — Так это у тебя из-за Маги так, да? Боже, какой же я слепошарый… — Да ну ты брось! — Мира не хочет, чтобы Илья начал терзаться на ровном месте, поэтому берётся за его запястье и пробует восстановить зрительный контакт. — Это совсем недавно всё началось, тебе даже нечего замечать-то было. — Точно? — Илья слегка сопротивляется, но всё-таки позволяет Мирославу отнять собственную руку от собственного же лица. — Точно. — уверяет друга Мирослав, в то время как их взгляды вновь соприкасаются. — Я буквально на этой неделе понял, что что-то не так, а надумал чего-то и вовсе вчера-сегодня максимум. Ну вот не было у тебя времени проявить свои замечательные аналитические способности. Илья встречает последнюю фразу смущённой улыбкой, пусть даже и думает, что она больше тянет на иронию. — Тогда ладно, — а рядом с таким открытым во всех смыслах Мирой у Ильи в принципе не особо получается самобичеваться. — Но сарказмов твоих про мои способности я не потерплю! — Да не такой уж это и сарказм, Илюх, ты ж у нас умненький, это факт. — Тоже звучит как сарказм, если честно. — Боже мой, — Мирослав, всё так же мягко держась за запястье Ильи и, похоже, уже забыв об этом, закатывает глаза. — Кто по моему расходу сигарет высчитывает, всё ли у меня в порядке? Вот этот человек. — Мира тыкает Илью пальцем свободной руки куда-то в щёку. — А кто по поводу моего минимально подозрительного выражения лица уже начинает что-то уточнять про моё состояние? Вот он. — снова тык в щёку. — Ну и так далее, и так далее, и так далее… — Так я тогда назойливый получаюсь, а не умненький, — с грустинкой в голосе заключает Илья. — Да нет же, ты и прав оказываешься в большинстве случаев, и вообще всегда переспрашиваешь, выводы свои обо мне об меня же и перепроверяешь. А там уже и я сам колюсь почти сразу. Илья опускает глаза, натыкается взглядом на своё запястье, пленённое Мирославовой ладонью, и молча накрывает его ладонь своей свободной, вытягивая её из-под одеяла. Мира, реагируя на прикосновение, тоже сдвигает взор туда же. Кровь снова приливает к его щекам. — Илюш? Мира произносит имя друга, поднимая на него взгляд. Скользит им по его щетине, по едва заметно подрагивающим губам, достигая глаз, из которых буквально наружу рвётся видимая даже при столь неярком освещении тревога. — Мне страшно. — выговаривает-вышёптывает Илья, робко встречаясь взглядом с Мириным. — Постоянно. За тебя, за себя, за команду, вообще за всех. Как будто в любой момент я могу чего-то упустить, и всё полетит к хуям. Нет, даже такое близкое присутствие Миры не способно насовсем остановить губительный поток Илюшиных самокопаний. Он всё равно прорывается наружу. — Куда уж больше хуёв-то, — пытается пошутить Мирослав. — Да всегда, блин, есть куда! — Илья сжимает на мгновение Мирину ладонь, но тут же поспешно ослабляет хватку. — Нет дна, Мира, не существует! Снова проиграем, или снова вот ты депрессовать будешь, а я продолжу ходить вокруг, как блаженный. Он застывает на секунду. — Мне постоянно кажется, что я делаю недостаточно. И ведь, похоже, мне не кажется. Вот ты бы пошёл ко мне сам с теми мыслями, которые тебя жрут сейчас? Пошёл бы? А Мира не знает, что ответить на это. Он совершенно точно хотел бы поделиться всем этим бессвязным кавардаком с кем-то очень близким, и особенно с Ильёй. Но вот решился бы Мира сам к Илье обратиться — вопрос безумной степени кошмарности. Почему? Ведь Мира на самом деле не верил, не думал, что Илья, узнав о нём такое, побежит всем рассказывать, или ударит, или оскорбит, или ещё что-то подобное сделает. Не верил и не думал, но всё равно боялся. Всё равно ждал казни. — Не з-знаю, — выговаривает-таки Мирослав, глядя в преисполненные чудовищной печали Илюшины глаза. — И д-дело вовсе не в т-тебе. Просто ситуация т-такая. — Но я же мог её исправить! Мог подумать, блять, башкой, мог не говорить эти ужасные слова, которые якобы ничего не значат! — Илюш… — А я что делал? Что? Правильно, блять — отмахивался. Отмахивался! «Да кого это обижает, да где все эти люди». Да хоть бы даже вот здесь! — Илья с какой-то отчаянной злобой бьёт себя кулаком в грудь. — Но нет, блять, надо из себя корчить чего-то, сопротивляться. Очень же мне нужны ёбаные уголовничьи словечки! Ненавижу! Илья, издавая что-то похожее на всхлип, пытается нанести себе ещё удар, но Мирослав встревает. Перехватывает обе его руки. Буквально вжимается в сотрясающееся от дрожи тело друга. Илья крупный, мощный, он мог бы вырваться, хотя бы попытаться, но вместо этого он просто обмякает, пряча лицо в подушке. Мира слышит, как шумно, как судорожно он втягивает ноздрями воздух, будто сдерживая в себе что-то из последних сил. — Илюш, ты замечательный. Слышишь? Всхлип. — Но не всесильный. Не идеальный. Ни ты, ни я. Никто. Мирослав шепчет всё это почти что в самого Илью, в самой непосредственной близости. Шепчет первое, что приходит в голову и что он находит верным, быстро и твёрдо, словно боится одновременно и опоздать, и не пробиться, не достучаться до сжавшегося в своём панцире Илюши. — И я сам говорил всё то же самое. И тоже теперь не понимаю, как у меня только язык поворачивался. Зато теперь я что-то понял. Могу лежать рядом с тобой и рассказывать всё это. И ты ведь тоже, ты тоже здесь, рядом, верно? Значит, мы по-любому на верном пути. Слова Миры с трудом достигают сознания Ильи, вся сущность которого сейчас направлена на то, чтобы не завыть, не заорать, не затопить несчастную Мирину подушку этой проклятой солёной влагой, которая так и норовит хлынуть наружу. Илья крайне требователен по отношению к окружающим его людям. Но самые чудовищные, самые монструозные требования у Ильи всегда припасены для него самого. Поэтому всякий его провал, даже если он не совсем его или не только его, даже тот, что со стороны может и вовсе не казаться таковым, провоцирует в Илье целую бурю эмоций. Стыд. Вину. Тоску. Ярость. Отчаяние. Всё разом. И на этой волне Илья порывается нацепить на себя всю ответственность, до которой только может дотянуться. Собственно, ровно по этой причине Илья где-то полгода назад чуть не ушёл из команды. Февральская беда буквально выстегнула его из жизни, он играл не то на воле, не то на автомате, а затем, когда в мае они вдрызг проиграли стокгольмский мейджор, Илью снесло окончательно. Для него всё было очевидно: вот он, Илья, совсем недавний победитель главного турнира года, такой надёжный, такой разносторонний, такой непрошибаемый, а что теперь? Теперь он не может нажать одну клятую кнопку в самый ответственный момент, теперь две трети его героев просто плавятся по ходу игры, и теперь, что самое для Ильи ужасное, в его голове царит подлиннейший хаос, с которым он ничего, по сути, не может поделать. И выход из этого Илья видел единственный: раз он сам не способен исполнять так, как исполнял когда-то, значит, на его место должны найти кого-то другого. Согласно расхожему мнению, вразумил Илью, естественно, Дима Корбен, спиритовский бессменный менеджер. Встряхнул, успокоил, собрать раму наказал, ну и так далее. Вот только на деле громогласные и, без шуток, толковые Димины аргументы на Илью не особо-то действовали. Ну да, как бы он подведёт команду, но как будто он сейчас её не подводит своим присутствием. Да, якобы пороть, что называется, горячку вроде не сильно толково, но куда эта якобы горячка должна деться-то? Кошмар, пожирающий Илью с самого февраля, никуда не уходит и уходить сам явно не собирается. У Ильи больше не бегают восторженно руки по клавиатуре, выписывая в экстазе вензеля, Илья больше не выскакивает по утрам из постели в предвкушении нового дня, а с трудом и скрипом выползает-вытаскивается оттуда, как несчастный пленник ещё более несчастного и ненасытного оттого болота. Илья уже фактически не жив. Он барахтается. Имитирует. И как-то подвылезти, подвыбраться и в конце концов отказаться от самоизгнания Илье на самом деле помог никакой не Корбен, а вполне конкретный Мирослав Колпаков. И сейчас, этой лунной зимней ночью, Мира, сам, может, того не вполне осознавая, видит в свернувшемся почти по-панголински в его постели Илье отчётливо знакомую картину. Сгорбленная донельзя поза, массивные плечи, подрагивающие от внутренних тектонических сдвигов, прячущийся в самом себе тоскливо-тусклый взгляд. Этот человек, Илья Мулярчук, так хорошо Мирославу знакомый, так горячо Мирославом любимый, снова вбирает в себя всю вину его вселенной и пытается с нею самоликвидироваться. И этого никак нельзя допустить. — Илюш, — тихо-невесомо зовёт Мира, почти что упираясь носом в бледную щеку друга, — посмотри на меня. — Не могу, — глухо, словно сквозь какой-то огромадный ком, откликается Илья. — Пожалуйста. — не то просит, не то уже просто-напросто молит Мирослав, пододвигаясь ещё чуть ближе и осторожно проводя кончиком носа по удивительно нежной Илюшиной щеке. А Илья чувствует себя в самой настоящей ловушке. Его буквально затапливает стыд, ему хочется сбежать, запереться у себя в ванной и там разрыдаться вдрызг, в хлам, мешая солёную влагу собственную с болезненно-прохладной влагой душа. Но сбежать Илья не может, он не может бросить Миру, не может подвести его ещё сильнее. Не может подвести ещё сильнее. Если на место одного члена команды действительно можно найти другого, хотя это порой и сложно, то найти другого Илью Мира сейчас попросту не сумеет. И зачем тогда Илья вообще пришёл? Чтобы что? Чтобы запереться в себе и душить слёзы? Чтобы Мирослав теперь вообще не знал, к кому обратиться и обращаться ли? Какая же я дрянь, думает зажмурившийся, забившийся Илья. И ничего не может сам с собой поделать. Зато Мира очень даже может. — Илюш. Просто посмотри на меня. Мира невыразимо тёплый. Теплы и его руки, Илью мягко обвивающие, тёпел и нос, что Илюшину щеку исследует, тепло и тавтологично-мирное Мирино дыхание. Он буквально источает нежность, и нежность такую, от которой даже беспощадное Илюшино самобичевание начинает медленно, скрипуче, но всё-таки плавиться и отступать. Идут минуты, неторопливо, степенно, и вот Илья решается. С выплёскивающейся за всякие края робостью он поворачивает к Мирославу своё примятое подушкой лицо, обнажая перед ним даже не глаза, а настоящие моря-озёра — настолько переполнены они до ужаса тоскливой жидкостью. Мира улыбается ему. Дотрагивается бережно кончиком носа до кончика носа Илюшиного, словно что-то проверяя. И только затем начинает говорить: — Мы ни разу не идеальны, это я уже успел сказать. Зато мы умеем делать выводы, признавать ошибки. Это же классно, этим надо пользоваться. Вот что, — Мирослав незаметно берёт Илью за руку, — давай не будем стопориться на месте, даже если больно и жутко хочется себя погрызть. Мы только себя убьём или покалечим, а лучше от этого никому и ничему не станет. — А если мы забудемся? — со страхом в голосе спрашивает Илья. — Перестанем бичеваться, уверимся в собственной неизменной правоте, и тогда всё, пиздец наступит. Как быть? — Не знаю. Видимо, нужен какой-то баланс между этим всем. — Видимо... Может, Мирослав и не осознаёт вполне, что он делает и как, но всё это, в общем, уже было. Горькое поражение. Разбитый Илья, порывающийся уйти. И Мира, давно знающий в Илье две главные, пожалуй, вещи — огромную любовь к нежности и неизменную базовую рациональность. Как бы ни разрывало Илью на части бурлящее внутри него нечто, Мира может дать другу достаточно нежности, чтобы растопить баррикады, и достаточно слов гласа разума, чтобы сбросить оковы всего иррационального и дорыться-таки до сути. Илья смотрит на Мирослава благодарно. Почти зачарованно. И затем просто утыкается ему в шею. Теперь уже его крепкие руки оплетают расцветающего в облегчённой улыбке Миру. Как же хорошо быть вместе. Они лежат так, в объятиях друг друга, молча, уже чёрт знает сколько времени. И всё-таки что-то побуждает Илью выглянуть из этого безмятежного транса. — Мир? — Да? — А ты ж мне так про Магу и не рассказал. Ну, про мысли свои. — Да ты что! — Мирослав хихикает ему куда-то в шею. — А ты мне ещё рассказ про свою древность должен, я всё помню. — Боже, и я весь хронометраж своими страданиями забил, — стонет протяжно Илья, перекатываясь на спину. — Ну что я за человек, а? — Отличный вулканоподобный человек, — невозмутимо отвечает Мира. — Всё равно это всё было необходимо, Илюш. А времени и так завались. — Кошмар, — Илья вдруг выскальзывает из-под одеяла. — Пойду умоюсь, в глазах, блин, сухого места нет. Мирослав провожает скрывающегося за дверью ванной Илью лучистым взглядом. Прислушивается к мирному плеску воды, к отдалённым завываниями ветра с улицы. Похоже, это будет очень долгая ночь.