Не смешно

Через несколько минут посвежевший и изрядно повеселевший Илья выходит-вышагивает из ванной. Он встаёт посреди комнаты, ловя на себе выжидающий Мирославов взгляд, ставит руки на пояс, будто позируя, как-то так игриво-лукаво Мире улыбается и тут же, с короткого разбегу, плюхается на постель рядом с ним. Забирается под одеяло, устраиваясь быстренько на боку, подпирает голову рукой и смотрит Мирославу в глаза уже вблизи, всё так же улыбаясь и провоцируя Миру тоже засветиться своим лисицыным оскалом, что тот без промедления и делает. — Шо лыбимся? — задаёт-таки Мирослав Илье этот невероятный по степени риторическости вопрос. — А сам догадывайся, Мир, — Илья улыбается ещё шире. — Ты так сильно рад меня видеть? — Ага. Наверное, парни могли бы лежать и смотреть друг на друга вот так ещё долго, ровно до момента, пока их наконец не сморит сон. Но необходимость разговора никуда не делась, и они оба помнят это. И всё равно, чёрт возьми, как же это сложно, как же хочется просто сказать, что, мол, да всё и так понятно, да всё и так хорошо, и просто уснуть рядом. Но в то же самое время желание рассказать всё и сразу буквально распирает. И Мира с Ильёй знают, совершенно точно знают, что нельзя откладывать, нельзя жертвовать этим разговором ради сиюминутного комфорта. Именно сейчас, когда они так близко, во всех смыслах, именно сейчас должны прозвучать все вертящиеся на языках слова, все вихрящиеся в головах мысли. Решительно все. — Ты первый, Илюх. — Да? Ты в этом уверен? — Илья хихикает, получая лёгкий щелчок по носу. — Хотя мне не принципиально, на самом деле. Он картинно откашливается. Выдерживает паузу. — Что я вообще успел выложить, Мир? — Ты встречался с парнем где-то в древности, с месяц, кажется, — напоминает Илье Мирослав, в очередной раз имея возможность прочувствовать, как… странно эту информацию слышать и особенно произносить самому. — И вверг меня в изумление заодно, уже не в древности. — Да, я заметил, сложно было не заметить, — Илья снова хихикает, но тут же делается серьёзным. — А это так удивительно? — Ну да, — отвечает Мира, немного зарываясь носом в одеяло. — Ты же сам сказал, что иногда забываешь, ну, про то, что есть альтернатива. И это у тебя ещё какой-то отличающийся опыт был. — Но небольшой. — Но хоть какой-то, блин! — восклицает Мирослав несколько громче, чем ожидал бы от себя. — Это уже должно что-нибудь да менять, по идее. — Конечно, и оно меняет. Только… не так резко, как хотелось бы, — Илья задумывается, накручивая волос на палец. — Наверное, если этот опыт не становится новой полноправной частью твоей реальности, то он рискует остаться лежать где-то в чердаке, до лучших времён, так сказать. — До времён, пока Мирослав не выдаст, что заинтересован в собственном оффлейнере, да? — Мира усмехается, ощущая, как волнительно звучат эти слова о нём самом из его уст. — Да, как вариант, — Илья вновь улыбается, видя, как упоительно это раскидистое чудо преуспевает в такой новой для него откровенности. — Однако… — тут он хмурит брови, — я мог бы созреть куда быстрее, если бы себе тогда крылья не обрезал. Хоть и не совсем по своей воле. Речь Ильи внезапно пропитывается болью. Такой тихой, глубинной, но в то же время отчётливо осязаемой, в том числе и лежащим рядом Мирославом. Илья перекатывается на спину, Мира непроизвольно пододвигается к нему ещё немного, буквально наблюдая за тем, как медленно выползают из Илюшиной памяти давно лежавшие без дела и поросшие мхом воспоминания. Проходит минута, за ней другая, и вот Илья вновь начинает говорить: — Я даже не помню толком, как всё началось-то. Общались сперва просто, как обычно, приятельствовать затем начали. А потом… — Илья чуть морщит лоб, — потом то ли какой-то случайный поцелуй в пылу игры, то ли ещё что-то такое, не помню, и вот мы типа уже встречаемся. — Прям так просто? Мире, что неудивительно, с трудом представляется сценарий, в котором он мог бы просто поцеловаться с каким-то парнем и начать с ним, эм, встречаться. Буквально встречаться! Чёрт, это даже звучит почти нереально. — Да, так и вышло, — несколько рассеянно кивает Илья. — Это ж всегда примерно так выглядит. Ну, в плане, не выходит же где-то в черепных коробках у людей одновременно уведомление о том, что, мол, вот вы двое с этого момента встречаетесь, точка. — Ну да, было бы странно. — Правда, потом вдруг, ха-ха, вдруг выясняется, что нихуяшечки тут ничего не просто, — на этих словах Илюша вздыхает так, будто внутри него кто-то плеснул бадью воды на раскалённые камни. И затем кинул эту бадью в топку. Он замолкает на минуту. Мира не торопит его. Ждёт. — Вот ты в школе с кем-нибудь же наверняка целовался? — Бывало иногда, — вопрос Ильи в некоторой мере застаёт Мирослава врасплох, хотя и не то чтобы так уж сильно, если честно. — Не прям много, но мне вроде хватало. А что? — Я просто вспомнил, какая всё-таки большая разница в том, гм… кого целуешь, — Илья снова переворачивается на бок, лицом к Мире. — Что ты имеешь в виду? — тихо спрашивает Мирослав, уже во многом понимая, впрочем, к чему ведёт друг. — Ну вот как объяснить… — Илья сопит, формулируя мысль. — Я помню, например, как целовался там с девочками где-нибудь в коридорах, на подоконниках или ещё где, не суть, и это так… так будоражаще было, так… живо, что ли… — Или живительно, может. — Да, вот, тоже вариант, — охотно подхватывает Илья подкинутое Мирославом слово. — Вы как бы не перед всеми напоказ это делаете, естественно, всё равно как-то к стенке жмётесь, но эта атмосфера… — он снова застывает на мгновение. — Это и лёгкий адреналинчик, что-то такое вот интимное в публичном всё-таки месте, и ощущение того, что можно, понимаешь? Вы будто даже хотите, чтобы вас видели, хоть краем глаза. Старик-охранник пройдёт мимо вас, усмехнётся про себя добродушно, вспоминая, видать, былое. Одноклассники прошмыгнут, захихикают, потом будут шушукаться о вас по углам, передавая это всё изо рта в рот вроде как с шутками-прибаутками, но как достижение такое. И ты чувствуешь, что всё правильно делаешь, что ты правильный, что тебя одобряют. Илюша чуть-чуть откашливается. Мира продолжает внимательно слушать. — А с Пашей всё совсем не так было. Вместо коридора у вас тёмная подсобка со швабрами, и вы, как две швабры, будто хотите слиться с ними в одно коллективное целое, почти не шевелясь, — чем дальше Илья говорит, тем тусклее и как-то одновременно яростней становится его лицо. — Тут уже ни о каких лёгких адреналинчиках и речи не идёт, вам как раз одно-единственное и нужно — чтобы не нашли вас. И это ёбаная мания, Мир. Вроде вам здорово должно быть, вроде так хочется в губах этих потонуть уже, с концами, но этот треклятый, десятиклятый липкий страх просто обволакивает. И вы трогаете не друг друга в заворожении, вы эту мёртвую оболочку из стороны в сторону тягаете. Понимаешь? Может, у Мирослава и не было никакого отличающегося опыта, но вострые страшные Илюшины образы вбиваются в него, как ржавые, но неумолимые гвозди. Он не говорит ничего, а просто берёт Илюшину ладонь в свои. Кивает. — И так во всём, просто, блять, во всём! — шепчет-шипит Илья зло, будто задыхаясь почти что от забивающих горло воспоминаний. — И знаешь… Он снова тяжко вздыхает. — Мне кажется, мы… так и не поняли, что нам делать друг с другом. Вот буквально. Мира ничего не говорит, просто тянет Илюшину руку на себя. Прижимает её к своей грудной клетке, смотрит на друга, почти не мигая. — И это ж всё хрен поймёшь, если не внутри находишься. Тоже думаешь, мол, чего все эти геи условные за публичность эту так трясутся, занимались бы своими делами дома у себя и всё, типа никаких проблем. Ага, блять. Нет бы хоть просто подумать о том, с чего вдруг ни в чём не повинные люди должны прятаться в четырёх стенах и нежные глазоньки всяких существ беречь от самых обычных, чёрт возьми, человеческих контактов. Господи, это такой бред! — уже чуть ли не со стоном восклицает Илья. — И ведь, что самое мразотное-то, пока тебя самого по башке этим всем добром не огреет, хрена с два ты чего-то сам поймёшь. Более того, с первого раза может и не дойти, надо ещё, чтобы в этой башке как-то удачно сошлось всё, чтобы осенило! Ну прелесть же, а! Мирослав слушает Илью, который теперь уже сам сцепил обе свои ладони с Мириными прямо у Миры на груди, и думает. Думает о том, как, оказывается, много можно не знать о собственном друге. Как даже действительно доверительные отношения всё равно рискуют оставить части ваших биографий в тени. И не только друг перед другом, но и даже перед самими собой, и вот так просто, буквально на раз плюнуть. Как, оказывается, много могут значить даже те части этих самых биографий, которые кажутся неважными, незначительными. Даже если они и впрямь выглядят маленькими, крохотными, любыми подобными, жертвовать ими — значит закладывать бомбу внутри себя. И бомба эта непременно рванёт, рванёт в самый неожиданный момент. — Илюш? — Да? — Илья прерывается в своём порыве, получая возможность перевести дух. — Ты… так много думал об этом, выходит? — тихо спрашивает Мирослав, глядя Илюше в глаза. — Я не знаю, если честно, — признаётся Илья, только сейчас замечая, как пригрелись его ладони у самой Мириной груди, и давит нервный смешок. — Такой кавардак в голове. Меня просто несёт как будто. И когда я успел, эм, руки на тебя положить? — Кажется, это была моя инициатива, — Мира добродушно усмехается. — Могу вернуть тебе их, если надо. — Нет, оставь себе, так оно… спокойней как-то, — Илья смущённо улыбается, затем тыкает одним из мизинцев куда-то в равнину Мирославовой груди. — Тык. — Ты рассказывай давай, тыкальщик. — Хе-хе, — Илюша негромко смеётся над словом «тыкальщик», прежде чем снова погрузиться с головой в воспоминания. — Ну и вот, значит… Оказались мы с этим Пашей в отношениях, получается. А отношения — это вообще что такое? Это ж не просто условный секс в спальне и разговоры на кухне, это буквально всё подряд. Все взаимодействия, публичные, полупубличные, недопубличные. А если вы свои отношения скрываете, то вы должны, выходит, всё, что делаете, фильтровать, чтобы, не дай Бог, никто вокруг ничего не подумал. И это просто пиздец! Во-первых, вам теперь перманентно хочется друг друга, условно говоря, трогать по-всякому. Какие-то пошлые шутки шутить, которые теперь вообще по-особенному звучат, или буквально прикосновениями обмениваться, потому что ну хочется же, блин, у вас новый уровень близости, надо его реализовывать! Он делает паузу. — Во-вторых, у этой фильтрации, как выясняется, конца и края нет. Даже если вы жесть какие скрытни, не будет такого, шо вы в один момент скажете себе, типа, всё, уж теперь-то нас невозможно вычислить, можно расслабиться. Да даже если это действительно так, что, по-моему, невозможно, вам вечно будет мерещиться, что вы, не знаю, здороваетесь как-то не так, надо по-другому, разговариваете слишком часто, что подозрительно, или слишком редко, что тоже подозрительно. Всё подозрительно. А это уже не жизнь, Мир. Это паранойя ёбаная. Илья мягко разворачивает одну из Мирославовых ладоней к себе и начинает медленно водить по ней пальцем туда-сюда. — И потом… — тянет он, додумывая мысль, — с другими людьми тоже контактировать легче не становится. Мы ж всё время говорим о том, кто там с кем встречается, не встречается, трахается, не трахается, а в те времена особенно, когда это всё плюс-минус в новинку, эмоции хлещут во все стороны, поделиться хочется. Вот и мне хотелось, разумеется. А как, блять? Ну хорошо, не было у меня там никакого яркого гомофобного окружения, но всё равно страшно пиздец как. Оно и понятно, мало кому захочется на своей шкуре проверять. Не повезёт — всё, Илья, тикай с городу. И поможет ли кто-то вообще — неизвестно. Вот и… ходишь со своей компашкой, как неприкаянный. Они там девушек вовсю обсуждают, своих или не своих, а у тебя теперь совсем другие штуки на уме. И хотя ты как бы всё ещё можешь поддерживать разговор, всё-таки до этого у тебя и девушки тоже были, но всё равно это мёртвый диалог, всё равно тебя ж сейчас не это заботит, не об этом сердце болит, так сказать. Илья в очередной раз вздыхает. — И всё, начинаешь изолироваться волей-неволей. Потихоньку так. И попутно, видимо, вопрос возникает: может, и не надо оно мне тогда? Может, стоит вернуться туда, где всё понятно, всё определено более-менее. Где не надо мучительно пытаться понять, что делать с людьми, друг с другом, с собой. Так же проще. Но… часть личности есть часть личности, её без вреда не закопаешь. Вот. — И вы, как я понимаю, после всего этого вскоре и расстались, да? — Да, примерно так и было. До сих пор грустно, на самом деле, — Илья заворачивается поглубже в одеяло, не выпуская при этом Мириных рук. — И обидно. Ладно бы поругались если, хоть понятно было бы, что сами виноваты, а так… просто растворились во времени, по сути. — Да уж… И потом у тебя с парнями больше ничего не было, значит. — Всё так. И тут уже хрен поймёшь, то ли мне просто больше не повезло ни с кем скликнуться, то ли я себе эту опцию заблокировал фактически. Если второе, то я не представляю, сколько всего классного понаупускать мог за всё это время. И я ставлю на это второе, честно говоря. Мало что обходится без последствий. Мира не знает, что тут вообще можно сказать. Поэтому продолжает молча греть полубеспокойные Илюшины руки об себя ещё какое-то время, пока оба они пребывают в молчании. — Ну, вот и вся история, в принципе, — Илья первым подаёт признаки жизни. — Теперь могу я наконец узнать, что происходит в голове у князя Мирослава? — У князя Мирослава? — Мира вмиг заливается хихиканьем. — Да было бы шо рассказывать этому князю Мирославу, особенно после твоей-то исповеди. — Исповеди, хуисповеди, а ты, Мир, не отвертишься, — Илья придвигается ещё чуть ближе и внимательно смотрит в Мирославовы глаза. — Боже, хорошо, — хотя это и было изначальной целью их пребывания в одной постели, Мире всё одно сложно собраться с мыслями. — Вот что сказать? Есть я, есть Мага. У меня до этого одни д-девушки были, я вообще не п-представляю, откуда у меня эти все м-мысли новые вдруг родились. Типа, что изменилось-то? — А что-нибудь изменилось, собственно? — Ну… — Мирослав крепко задумывается. — Во мне — едва ли. В этом-то и суть, п-понимаешь? Откуда это всё тогда? Разве оно не д-должно когда-то раньше всплывать? П-почему сейчас? — Насколько я помню, оно в принципе может когда угодно всплыть, там от кучи всего это зависит. В общем, просто так бывает. — Это же к-кошмар, Илюш! — Мира, кажется, вдруг начинает паниковать. — После п-прихода Дэна в-всё наперекосяк! Мага т-теперь т-трогает почти одного его. И это я что, п-получается, ревную? Я, когда п-подумал об этом, просто в-выпал к чертям. Я хотел бы д-думать, что п-просто по п-прикосновениям соскучился, но н-нет же, нет! Или д-да? Я п-просто нихуя не п-понимаю, Илюш, я… я… А Илья не медлит, Илья прижимает Мирослава к себе, придерживая его раскидистые плечи, пока он, подрагивая, устраивается кое-как у Илюши на груди. — Тише, Мир, тише, — шепчет Илья другу, осторожно гладя его по спине. — Всё будет в порядке. Я обещаю. — Я с-себя не хейчу, не п-подумай, — голос Миры, уткнувшегося почти что носом в Илюшину грудную клетку, звучит приглушённо, но разборчиво. — Просто не з-знаю, что делать. Это чересчур. Илья даёт другу время, чтобы прийти в себя. Лишь когда дыхание Мирослава вновь делается ровным, он продолжает задавать вопросы: — И всё-таки, Мир, как именно у тебя это началось? — Да как-как… — Мирослав сдвигается чуть повыше, на уровень Илюшиного плеча, чтобы видеть его лицо. — Пришёл Денис, как я уже и сказал, они с Магой задружились, стали бегать друг за другом, как умалишённые. Понятное дело, по этому поводу Мага стал со мной поменьше времени проводить, и тут меня, кажется, понесло. — Понесло? — Да, что-то в этом роде, — Мира сдвигает со лба мешающие соображать своим существованием пряди волос. — Я сперва думал, что просто скучаю, по более частым посиделкам, по всему такому, и это тоже, конечно. Но больше всего меня как будто заботили прикосновения Магины, знаешь. Я и сейчас, когда вижу, как они с Дэном в пятисотый раз начинают на диване зажиматься, словно на Денисовом месте страшно оказаться хочу. Это ведь не похоже на то, что я просто скучаю, правда? — Не назвал бы себя экспертом в этом плане, к сожалению, — честно отвечает Мире Илья. — Давай так: ты чувствуешь какое-то, не знаю, влечение к Маге, например? Или что-нибудь ещё в таком духе, что угодно? — Я хочу трогать его, вот что я точно знаю, — говорит Мирослав, чувствуя, как стремительно краснеет. — И чтобы он трогал меня. Вот как мы с тобой сейчас, только… глубже, что ли. — Глубже? — Илья тихонько хихикает, провоцируя ответный Мирин смешок. — Пошло звучит, наверное? — О да. Мирослав давит смущённую улыбку, пряча её в Илюшином плече. — Да ладно тебе, Мир! — Илья ободряюще взъерошивает Мирославовы душистые волосы. — Магомед — жгучий дагестанский мальчик, это просто факт. — Отстань. Илья, поддаваясь порыву, легонько целует Миру в самую макушку. — Это тебе за Интик, запоздалый ответ, — Илюшу прорывает на смех, смеётся вместе с ним и Мирослав, — Всю голову мне тогда излобызали, черти. Впрочем, вскоре веселье иссякает. Парни лежат в тишине ещё немного. Мира чувствует, что может так и уснуть нечаянно, но тут вновь раздаётся Илюшин голос: — Если серьёзно, я думаю, тебе надо с Магой поговорить. Об этом. — Что? Как? — Мирослава обдаёт волной жара от одной лишь такой мысли. — А если он дружить больше не захочет, Илюш? Или из-за этого мы вовсе распадёмся… — Ну, во-первых, Мага не особо консервативный дагестанец, мягко скажем, да и ты сам это знаешь не хуже меня. — Но всё равно… — Во-вторых, на это просто нельзя забивать, Мир! — Илья сползает ближе к лицу друга, глядит ему в глаза почти что пристально. — Нельзя забивать на свои чувства. Только хуже будет. Всем. Мирослав, может, и хотел бы прежде что-то возразить на это, но не теперь. Можно, наверное, понадеяться на то, что это временное явление, что через неделю или месяц всё само сойдёт на нет. Но Мира в это не верит, не верит от слова совсем. И бомбу с таймером близ сердца закладывать он явно не намерен. Поэтому Мирослав готов попытаться. — Если хочешь, я тебе помогу, — Илья снова проводит рукой по Мириным волосам, давя всё-таки прорывающийся зевок. — И как же это? — Пока не знаю. Но что-нибудь мы точно придумаем. Один не останешься, это я тебе гарантирую. — Спасибо, Илюш, — Мира глядит на друга, улыбается. И зевает, теперь уже сам. — А меня рубит, похоже. — Тогда спи давай, князь Колпаков. Завтра всё решим. Мира снова хихикает над князем, но от накатывающей неумолимо дрёмы более не может увернуться. Как, собственно, и Илья. Так они и засыпают где-то в четвёртом часу ночи, практически друг на друге, едва-едва освещённые ласковой луной.