Oakland

Та первая неделя в колонии была самой длинной неделей, которую Нилу когда-либо приходилось пережить в своей жизни. Делать было нечего. Они были овцами, которых пасли охранники и специалисты по работе с молодежью с едва скрываемой скукой на их лицах, переходя от одного часа к следующему, и к следующему, и к следующему, и к следующему, и к следующему, и ничего никогда не менялось. До сих пор его жизнь представляла собой череду все более хаотичных решений. Не было места скуке или застою — был только бег. Теперь ничего не оставалось делать, кроме как ждать, и ожидание ничего не дало, кроме как заставило его сердце биться так, что оно выскакивало из горла, в то время как ладони потели от беспокойства. Эндрю, казалось, отключился теперь, когда ему дали кусочек правды. Он полностью перестал приставать к Нилу и становился все более замкнутым, почти не разговаривая с Нилом вообще. Нила это вполне устраивало. К середине недели он, наконец, достиг предела после нескольких дней, проведенных без сна, и вырубился на нижней койке. Он резко проснулся несколько часов спустя, руки тряслись, а тело дрожало, но Эндрю не подходил к нему. Это не было доверием, но Нил в конце концов сдался и начал спать по ночам, а Эндрю, казалось, было все равно. В среду доктор Добсон спросила его, прописывали ли ему когда-нибудь успокаивающие лекарства. В пятницу перед завтраком его отвели в медицинский кабинет и вручили крошечный пластиковый стаканчик с белой таблеткой. Нил прикусил ее задними зубами, и в ту же секунду, как его выпустили из комнаты, выплюнул ее. Он проводил свое утро, расхаживая взад-вперед, днем бегая круги в крошечном дворике, а вечерами молча выполняя домашнее задание, в то время как Эндрю по-прежнему не произносил ни слова. Затем, в пятницу днем, расписание изменилось. Вместо того чтобы после обеда разойтись по своим комнатам, их повели по коридору, которого Нил не видел. — Куда мы идем? — спросил Нил, тыча мальчика перед собой. Парень обернулся и бросил на него раздраженный взгляд. — Экси, — наконец сказал он. — Пятница - выходной день. Желудок Нила сделал неприятное сальто. — Мы сможем посмотреть? — спросил он. — Да. Но не слишком радуйся. Они отстой. Это чертовски скучно, но это лучше, чем сидеть в камере. — Он пожал плечами, затем снова отвернулся и продолжил идти. Стадион был не столько стадионом, сколько беспорядочным нагромождением ветхих материалов, собранных вместе в некое подобие порядка. Нил понятия не имел, как раньше использовалось здание на месте, но в том виде, в каком оно было сейчас, они обнесли «корт» пленкой из плексигласа, а вокруг этого чудовища стояли шаткие деревянные трибуны — большинство из них едва держалось на ржавом алюминии. Нила проводили в середину одного из них, и через несколько мгновений он был неловко окружен другими мальчиками. Он упер локти в бока и держался как можно тише, чтобы ни с кем не столкнуться. Корт все еще был пуст, и на трибунах царил хаос по мере того, как голоса становились все громче, не сдерживаемые меньшими помещениями следственного изолятора. Парнишке, сидевшему перед Нилом, удалось стащить одну из тетрадей, которые были у них в классах наверху, и он с впечатляющей скоростью складывал бумажные самолетики, отправляя их в полет по направлению к корту, где они отскакивали от стекла, их крошечные бумажные кончики сильно разбивались. На следующем ряду трибун кто-то заиграл гимн, и грохочущий, гулкий звук ударов ног по дереву тошнотворным эхом отозвался в здании ангара. Кто-то шлепнул Нила по спине, и его сердце чуть не выпрыгнуло из груди, прежде чем он обернулся и бросил яростный взгляд на мальчика, который болтал ногами по скамейке. — Извини, чувак, — сказал парень. В его голосе совсем не звучало сожаления, и Нил отмахнулся от него, прежде чем вернуться взглядом на корт. Через несколько мгновений в дальнем конце здания открылась одна пара дверей, и Нил увидел, как на площадку вышла команда экси из исправительного учреждения округа Окленд. Снаряжение было в лучшем случае второсортным. Большинство клюшек были покрыты сетками, такими тонкими, что было бы впечатляюще, если бы они вообще могли поймать мяч, и все дети были одеты в электичную смесь набивок, которая абсолютно не соответствовала нормативным стандартам. Если бы Нилу пришлось гадать, он бы предположил, что программа существовала только как способ дать детям возможность выплеснуть свой гнев более продуктивным способом, чем если бы они дрались на улицах, — но для него все равно было шоком, что они разрешили группе преступников использовать тяжелые ракетки, которые могли легко переломать кости. — Финли исключили на прошлой неделе, — парень, который выглядел не старше 13, наклонился к нему с заговорщическим шепотом, как будто в ответ на мысли Нила. — Сломал нос Дэвису в прошлой игре. — Он указал на мальчика на корте, который был по меньшей мере на фут выше Нила и щеголял с двумя великолепными черными глазами. Нил не особенно хотел участвовать в разговоре, но он также отчаянно нуждался в любой информации, которая могла бы помочь ему попасть в эту команду, на эту площадку, ловить этот мяч… Он напрягся, тело внезапно стало ощущаться слишком горячим, сердце снова бешено забилось. Его мать убила бы его. — Его выгнали за то, что он причинил ему боль? — Нил услышал свой вопрос. — Довольно сложно играть в экси без- — Без насилия, да? Да, чувак. Хотя я думаю, что это было чертовски преднамеренно, понимаешь? Типа, экси становится жестоким, в этом вроде как и есть смысл, просто Финли, знаете, подошел прямо к Дэвису после игры и ударил его, и вот так, дружище, вот так тебя выгоняют из команды, вот как ты получаешь форварда в дебюте… Он продолжал говорить, и Нил мысленно ругал себя за то, что вообще поощрял разговор, в то время как Эндрю вышел на корт. На нем было надето гораздо больше снаряжения, чем на ком-либо другом, и он ленивой походкой подошел к воротам, где быстро сел на пол и положил клюшку себе на колени. — …это когда проходят отборочные, но я в принципе уже получил место, я имею в виду, тренер — мой специалист по работе с молодежью, чувак, и мы давно знакомы, и- — Отборочные? — спросил Нил, немедленно возвращая свое внимание к разговору. Нос парнишки сморщился, глаза раздраженно сверкнули. — Верно. Отборочные. Я так и сказал. В любом случае- — Ты проходишь отборочные в команду? Здесь? — Да, чувак, отборочные в команду. Впрочем, это не имеет значения, потому что я… — Когда они проходят? На какую позицию? Может ли кто-нибудь… — Нил замолчал, с трудом сглатывая из-за тяжелого комка в горле, вызванного таким желанием играть. Ему не разрешалось играть в экси. Ему не разрешалось ничего хотеть, ему не разрешалось быть кем-то, ему было позволено только дышать и бежать. Все остальное сводило на нет всю цель его существования. — Да, чувак… Теперь парень наблюдал за ним, осуждающе прищурившись. — Я имею в виду… ты должен получить одобрение. Психолог и рекомендация твоего специалиста. Но это не имеет значения, потому что я уже принят, я уже играл нападающим в малой лиге до того, как случилась эта херня с усыновлением, они сказали, что у меня талант, уверен, черт возьми, намного больше таланта, чем у других долбоебов здесь, это гребанная шутка, что они позволяют некоторым из этих засранцев играть, они… Нил снова отключился от разговора, когда тренер вышел на корт. Он похлопал игроков по головам, раздал некоторым ярко-желтые майки в сеточку, бросил одну туда, где Эндрю все еще демонстративно сидел в воротах, затем прошел в центр площадки и указал на круг, нарисованный красным на полу. Около десяти ребят ушли с корта и сели на длинную тонкую скамейку сразу за дверями. Остальные 12 игроков на корте заняли стартовые позиции. Мальчишка выпустил несколько самолетиков и получил «пять», когда все, кроме одного, попали в оргстекло. Корт ожил. Двери закрыли. Звук свистка разнесся по корту. Парень рядом с Нилом был прав — они были ужасны. Игра быстро переросла в настоящую потасовку, чтобы не нанести реального ущерба, и все насилие совершалось под предлогом игры. Нападающий в команде Эндрю выглядел так, словно никогда в жизни не держал в руках ракетку, два защитника в команде соперника тратили время не сколько на то, чтобы помнить о своей настоящей цели, сколько на то, чтобы быть нападающими и забивать голы, и в целом, это был едва организованный хаос. За исключением Эндрю. Он встал, как только прозвучал свисток, и с этого момента не пропустил ни одного результативного удара. Сила, которую он вкладывал в свои удары, заставила Нила трепетать от того, что он не переломил клюшку ровно пополам, и хотя ни один из ударов по воротам не был особенно метким, он отбивал все мячи обратно на другой конец площадки, практически не двигаясь. Это был необузданный талант, непохожий ни на что, что Нил видел после Балтимора, и он не мог удержаться от того, чтобы мысленно не прокрутить все возможные сценарии. Как долго Эндрю играл? В каких командах он вырос, играя? Следил ли кто-нибудь за ним до того, как он оказался здесь — или этот уровень таланта был чем-то таким, что могло быть похоронено только под тяжестью дерьмовой судебной системы и ужасного везения? Это болезненное, отчаянное желание в горле Нила превращалось во что-то худшее — во что-то ядовитое и отвратительное. Зависть. Эндрю вырос с возможностью играть в экси, у него было то, чего хотел Нил, чего Нил жаждал, к чему он стремился. Нил вырос с псевдонимами, пулевыми ранениями и страхом. Нил проглотил все это так глубоко, как только мог, и превратил свое лицо в ничто. Когда игра, наконец, закончилась со счетом 19:0 в пользу желтой команды, он не испытал ничего, кроме болезненного чувства безнадежности. Кто-то провел рукой по его лицу, и Нил, подняв глаза, увидел, что парень, который что-то бормотал, смотрит на него сверху вниз. — Игра окончена, чувак. Вставай. Нил не хотел, чтобы к нему кто-то прикасался, но рука никуда не исчезла, поэтому он оттолкнул ее, позволив тому парню убрать ее. — Меня зовут Коннор, — пробормотал парень, притягивая Нила слишком близко. — И это место нападающего — мое. — Затем он толкнул Нила так сильно, что Нил, спотыкаясь, спустился с трибуны. Никто не смотрел на них, поэтому никто не видел, как Коннор провел пальцем по своему горлу, многообещающе изогнув брови, прежде чем отвернуться и исчезнуть в толпе других мальчиков. — Пошел ты, — пробормотал Нил, затем позволил загнать себя обратно в ряд, чтобы вернуться обратно в здание, обратно по коридору и обратно в крошечную комнатку, которую он делил с мудаком, который мог защитить ворота лучше, чем любой игрок колледжа, которого видел Нил.

***

Нил сидел, скрестив ноги, на кровати, сочиняя чушь по книге, которую он уже читал в шестом классе, когда Эндрю снова впустили в комнату. Эндрю не посмотрел на него, просто подтянулся к верхней койке и упал на обратно. Нил долго ждал, прежде чем, наконец, вылезти из-под своего колючего шерстяного одеяла. Эндрю лежал лицом к стене, его серые спортивные штаны стандартного образца ярко выделялись на фоне выкрашенного в белый цвет шлакоблока. Нил скомкал листок бумаги и швырнул его в голову Эндрю. Эндрю даже не вздрогнул. — Хорошая игра, — протянул Нил. Ничего. — Знаешь, ты скрыл это от меня. Ты никогда не говорил, что ты бывшая звезда. — он хотел сказать это с сарказмом, но слова не прозвучали, слишком много эмоций все еще бурлило в его крови. Эндрю по-прежнему ничего не говорил, и Нил чувствовал, как начинает накапливаться необузданная ярость, угрожая разорвать его на части изнутри. Он оторвал еще один листок бумаги и, скомкав его, бросил так сильно, как только мог. Он отскочил от задней части шеи Эндрю. Он делал это снова и снова, а Эндрю по-прежнему ничего не говорил, поэтому Нил запрыгнул на нижнюю койку и приподнялся, чтобы толкнуть Эндрю так сильно, как только мог. Эндрю отреагировал немедленно, развернувшись, и толкнув Нила так сильно, что Нил, спотыкаясь, упал на пол. Затем Эндрю слетел с койки, обхватив Нила рукой за шею, отбросил его к двери их комнаты и прижал его там. В его глазах бушевал огонь, а челюсти были сжаты так сильно, что Нил мог видеть, как вены на его шее вздулись на фоне бледной кожи. — Что, — выдохнул Нил, хватаясь за руку Эндрю на своем горле и пытаясь оторвать ее. — Не можешь принять комплимент? — Он не мог вдохнуть полной грудью, но он также не мог перестать смеяться, только, может быть, он плакал, только, может быть, он был сумасшедшим, только, может быть, он умирал. — Не смей никогда, блять, прикасаться ко мне снова, — прорычал Эндрю, затем внезапно отпустил, отвел кулак назад и ударил Нила прямо в левый глаз. Боль взорвалась на лице Нила, и он согнулся пополам, прижав руки к глазу, пытаясь заглушить пронзительный вопль, который, как он мог слышать, исходил из его собственного рта. Это было не похоже на него. Это звучало слабо, и отчаянно, и потерянно, и ужасно. — Никогда больше, — сказал Эндрю. Все было болью. Нил пытался сморгнуть слезы, но все по-прежнему было расплывчатым, и он чувствовал вкус крови во рту там, где прокусил щеку. Он опустился на колени, но Эндрю все еще был перед ним. Он внезапно оказался на одном уровне с ним, Эндрю запустил пальцы в волосы Нила и откинул его назад так далеко, что тот едва мог дышать. — Ты меня не знаешь, — прошипел Эндрю. — Ты ничего не знаешь. Ты здесь уже неделю, и у тебя явно мания величия. Ты здесь, живешь в моей комнате, спишь под моей кроватью, гадишь в мой унитаз. Ты играешь по моим правилам. Ты не прикасаешься ко мне. Ты не разговариваешь со мной, пока я специально не спрошу твоего мнения. И ты никогда больше не прикоснешься к моим вещам, капишь? — Пошел ты, — простонал Нил, протягивая руку и хватая Эндрю за запястье. Эндрю ударил его снова, на этот раз в нос. Нил почувствовал, как все оборвалось. Кровь выступила на задней части его языка, и мучительная боль пронзила его лицо, когда все начало опухать. — Не. Трогай. Меня, — выдавил Эндрю, снова наполнившись ядом. Нил хотел драться. Ему хотелось прыгнуть на Эндрю сверху и вдалбливать его в землю до тех пор, пока его кулаки не будут сломаны и окровавлены. Ему хотелось кричать, и брыкаться, и биться, и причинять боль. Вместо этого инстинкт взял верх, и он отпустил запястье Эндрю и свернулся калачиком. — Будь маленьким, — говорила его мать. — Не издавай ни звука. Они не увидят тебя, они не заметят тебя, они уйдут. С нами все будет в порядке. Просто будь маленьким. Из его носа доносился ужасный хрипящий звук, и он попытался остановить его так быстро, как только мог, потому что если они услышат его, то он умрет, а если он умрет, то и его мать умерла зря, а если его мать… Нил сглотнул и почувствовал вкус пепла. Он почувствовал запах бензина. Его руки дрожали, когда он возился с ремнем безопасности, и он слышал лязг металла. Где-то раздавались голоса, и Нил заставил себя вернуться в настоящее, обратно в тюремную комнату, обратно туда, где дверь была открыта и где на Эндрю надевали наручники охранник с каштановыми усами, который стоял ночью в их коридоре. — Полегче, — сказал Эндрю. — Я и так иду. Он без проблем позволил охраннику прикоснуться к себе, но в его глазах все еще светилась ярость, когда он впился взглядом в Нила. Рация на поясе охранника с треском ожила, и он включил ее. — Медика в камеру 280 блока С. Сопровождаю некоего Эндрю Миньярда в одиночную камеру. Нил моргнул, прогоняя туман из глаз, и снова поднялся, прислонившись к стене для опоры. — Что, — сумел выдавить он из себя. Он потерял время, он не помнил, как открылась дверь, или как вошел охранник, или что-то еще, кроме удара Эндрю кулаком в лицо и воспоминаний о своей матери. — Что случ- — Думаю, ты потерял звезду экси, — сказал Эндрю с веселой улыбкой, когда охранник выводил его из комнаты. — Ты же знаешь, они выгоняют из команды за насилие. Ничего, в другой раз повезет, сосед. Подошел другой охранник и помог Нилу подняться, подтянув его к двери. — Давай, малыш, — сказал он. — Доктор ждет. Нил позволил вывести себя из камеры, кровь все еще стекала по его лицу, головокружение поглотило его целиком, безжизненный, пустой взгляд Эндрю Миньярда пронизывал все его существо.