Oakland

Неделя катилась к чертям собачьим. Эндрю нахмурился, затем бросился обратно в отжимания, закидывая ноги на кровать для этого раунда. Колония для несовершеннолетних — это, подумал он на подъеме, дерьмо, подумал он на спаде. Экси, вверх — дерьмо, вниз. Семья, вверх — дерьмо, вниз. Сосед по комнате, вверх — дерьмо, вниз. Снова и снова он повторял это в своей голове, жестокую мантру, которая только приводила его в еще большую ярость. Ему до смерти хотелось кого-нибудь ударить. Чтобы причинить кому-то боль. Наброситься и– Его руки сжались, и Эндрю перевернулся на спину, задыхаясь, когда пот стекал по его лицу. Потолок над ним был бетонно-серым — ржавая крышка вентиляционного отверстия была единственным ориентиром, на котором можно было зациклиться. Вентиляция почти ничего не делала — Эндрю даже не был уверен, что кондиционер работает в этой части помещения. Жара была удушливой и гнетущей, высасывая из него все остатки энергии, которые у него были, но также делая невозможным сон. Он мог бы снять толстовку, но… Одиночка — это дерьмо, подумал он с резкой усмешкой. Хотя это было не так. Одиночка была способом побега, которым он мог пользоваться лишь время от времени, не продлевая свой маленький тюремный срок, но это был способ побега, на который он отчаянно полагался в течение таких недель, как эти, которые шли… К черту. Эндрю глубоко вздохнул, поморщился от ожога на руках, затем снова перевернулся на живот и снова приподнялся. Колония для несовершеннолетних — это дерьмо. Экси — это дерьмо. Семья — это дерьмо. Сосед по комнате — дерьмо. На второй день он сдался, закатал рукава своей толстовки и начал ковырять струпья на предплечьях. Большинство из них полностью зажили и покрылись шрамами — остатки молодого Эндрю, который не знал ничего лучшего. Эти новые отметины были не столько криками о помощи, сколько наказанием за то, что он жил. Когда ты сидел взаперти, у тебя было много времени подумать, а когда у тебя было много времени подумать, у тебя было много времени поразмыслить над каждым осколком памяти, который резал тебя изнутри, и когда ты был Эндрю Миньярдом, было много гребаных осколков, которые врезались глубже с каждым вздохом. Команда экси в колонии проводила первые двадцать минут каждой тренировки, сидя и слушая своего «тренера», а на металлических скамейках стадиона было много острых углов. Для Эндрю это стало чем-то вроде игры. Как быстро вы можете незаметно прижать кожу к металлу? Как глубоко ты можешь порезаться, прежде чем у тебя потечет кровь через одежду? Он провел ногтем под одним из более свежих струпьев и медленно оторвал его, наблюдая, как на нем появляются крошечные капельки крови. На третий день у него над головой зазвоним зуммер, потому что это было хорошее заведение. Это было такое заведение, где детей не держали в одиночках. Это было то заведение, из которого дети могли выйти измененными к лучшему. Эндрю не верил в перемены. Дверь открылась. — Как прекрасно видеть тебя, Брайан, — прощебетал Эндрю с кровати. Его специалист по делам молодежи вздохнул, затем, с планшетом в руке, жестом пригласил Эндрю выйти из камеры. — Пропустил свое посещение в субботу, — вздохнул Брайан, читая из блокнота, пока они шли. — Избиение своего соседа по комнате так важно для тебя? Эндрю ничего не сказал. Ручка постукивала по планшету, пока они заворачивали за угол. — Прямиком на терапию, — объявил Брайан, ведя их вверх по лестнице. — Теперь у тебя дополнительная группа по вторникам и четвергам. И твой послужной список выглядит не очень хорошо. Ты получаешь еще одну запись, и тебе светит дополнительное время. Снова. Внутри Эндрю бушевал. Снаружи он был прохладен, спокоен и безмолвен. Через пару недель после того, как он впервые попал сюда, ему добавили год к сроку за драки и насилие. С тех пор, как пришло письмо от Лютера, в котором излагались все причины, по которым ему нужно было переехать туда, а не сюда, с тех пор, как случился Аарон, с тех пор, как все снова пошло насмарку, потому что почему бы этому не пойти насмарку, он старался держаться как можно ближе к черте, чтобы не тратить свое время. Ему нужно было выйти на свободу через шесть месяцев. Для Аарона. — Ты вообще меня слушаешь? — спросил Брайан. — Я пытаюсь помочь- — Я слушаю, — пробормотал Эндрю. — Ладно. У тебя такой большой потенциал, Эндрю. Мне неприятно видеть, как ты выбрасываешь это вот так, с мелким насилием. Ты умный. Ты талантлив- — О, смотрите, мы пришли, — объявил Эндрю, когда они подошли к стеклянной двери, застекленной для задержанных. Эндрю мог видеть Бетси, сидящую внутри за своим крошечным столом, улыбающуюся, несмотря на рабочее пространство размером со шкаф, где вообще не было уединения. — Могу я теперь пойти на терапию? — спросил он. — Ты знаешь, место, где настоящий психотерапевт выпускает дым мне в задницу вместо какого-то полицейского, которому переплатили. Я надеюсь, что налогоплательщики знают, какую фантастическую работу вы лично делаете для развития современной молодежи. Поистине звездная работа. Оценен по достоинству. Глаза Брайана сузились, но он ничего не сказал, просто постучал в дверь. Раздалось еще одно жужжание, и она открылась, позволив Эндрю проскользнуть внутрь. — Привет, Эндрю! — воскликнула Бетси, жестом приглашая его сесть. Он должен был отдать ей должное. Несмотря на самую дерьмовую из работ, потраченную на то, чтобы разбирать мозги невменяемых подростков-подонков, ей всегда удавалось казаться жизнерадостной. — Би, — пробормотал он в ответ. — Бзз, бзз, бзз. Он бросился в крошечное кресло и закинул ноги на ее стол, не в силах сдержать усмешку, когда стопка бумаг, лежавшая на краю, была перевернута прямо в маленькую корзину для мусора, стоявшую на соседнем столе. Она не сбилась с ритма, просто наклонилась и собрала все, затем убрала на полку позади себя. — Я пропустила твою игру в пятницу, — сказала она. — Но я слышала, ты замечательно сыграл. — Так говорят. — Ты доволен тем, как все прошло? — Это экси. Мне похуй, как все прошло. — Понятно. Я знаю, что здесь, к сожалению, это единственный вариант, хотя нам повезло, что у нас есть эта программа. Она не сказала, что тебе повезло, она сказала, что повезло нам, и с Бетси было очевидно, что она включила себя в это заявление. Ненавидеть ее было невозможно, поэтому за те два года, что Эндрю был здесь, он позволил себе чуть-чуть открыться ей, а затем развернулся и направил всю эту ненависть обратно на себя. — А если бы у тебя был другой вариант, — сказала она, наклоняясь и щелкая кофейником, — Во что бы ты хотел играть? — Ты спрашивала меня об этом раньше, — пробормотал Эндрю. Он наблюдал, как жидкость начала стекать по стенкам, слегка шипя, когда она нагревалась. Она никогда не добавляла кофейные зерна — просто использовала кофейник, чтобы подогреть воду для чая или горячего шоколада. — Я знаю, — она улыбнулась. — Иногда ответы меняются. — Мои — нет. Ее улыбка не дрогнула. — Я думаю, что иногда мы попадаем в замкнутый круг рассуждений, который затягивает так туго, что бывает невозможно увидеть какой-либо выход. Однако достаточно бабочки, чтобы вызвать бурю, которая может разорвать порочный круг. — Просто нужно найти бабочку, — невозмутимо сказал он. — Вода готова. — Горячий шоколад? — спросила она, хотя знала ответ, даже несмотря на то, что он прервал ее. Она налила ему полный бумажный стаканчик, затем высыпала туда порошок, размешивая его пластиковой ложкой, прежде чем, наконец, вручить ему. Даже на терапии им не разрешали быть независимыми. — У твоего соседа по комнате все хорошо, — небрежно сказала Бетси. Эндрю держал чашку двумя руками и заставил себя посмотреть на кружащийся комок шоколада, который еще не растворился. — Сломанный нос, как, я уверена, ты понял- Эндрю почувствовал хруст кости под костяшками своих пальцев и изо всех сил постарался не дать своей челюсти напрячься. — …но с ним просто все в порядке. Ты хочешь поговорить о том, что произошло? Он закрыл глаза. — Неа. — Хорошо. Я знаю, что ты пропустил посещение. Твоя мама должна была приехать на этой неделе… — Она не моя мама, — он не хотел говорить об одиночке, он не хотел говорить об экси, он не хотел говорить о Ниле, блять, Джостене, который запустил свои руки в дерьмо Эндрю, и он абсолютно не хотел говорить о Касс. — Хорошо, — сказала Бетси. Она больше ничего не сказала, просто наблюдала за ним из-под нелепых розовых очков. Эндрю нарочно сделал большой глоток слишком горячего какао. У него возникло внезапное желание одернуть рукава своей толстовки, хотя он знал, что они уже были опущены, но он также знал, что она прочла это, точно так же, как она прочла волнение, которое ему было трудно скрыть, точно так же, как она прочла его отказ говорить. — Я знаю, трудно привыкнуть к жизни с кем-то новым, — наконец сказала она, возвращая разговор обратно к Нилу. Как бы Эндрю ни испытывал облегчение, он ненавидел то, насколько хороша она была в этом. Он поймал себя на том, что кивает в такт, просто чтобы отвлечься от темы с Касс. — Твоего бывшего соседа по комнате освободили, верно? — спросила она. — Должно быть, было приятно какое-то время побыть в комнате в одиночестве. — Всего пять дней, — проворчал Эндрю. — И все же. Пять дней тишины. А потом все превратилось в хаос, и ты оказался втянутым в жизнь с кем-то, о ком ты ничего не знаешь. — Все в порядке. — Ничего страшного, если это не так. Перемены никому не даются легко, но это определенно нелегко, когда вы уже живете в тесном помещении без какой-либо личной жизни вообще. Вы двое много разговариваете? — Он хочет говорить только об экси. Это было неправдой. Эндрю не дал Нилу возможности поговорить о чем-то еще, хотя он был на 99% уверен, что даже при такой возможности Нил не собирался раскрываться. Что вполне устраивало Эндрю. Бетси никак это не прокомментировала, но Эндрю знал ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она заметила. — У него гораздо больше проблем, чем у меня, так что я надеюсь, тебе весело пытаться взломать его код, — пробормотал Эндрю. — Все люди разные, — согласилась она. — Как ты думаешь, может быть, у вас обоих есть что-то общее? Эндрю нахмурился. — Я не ищу друга. — Я и не говорила, что ты ищешь. — Он скрывает дерьмо. И он несносный. И это не имеет значения, потому что я уезжаю через шесть месяцев. — Шесть месяцев — это долгий срок, чтобы жить с кем-то, кого ты находишь несносным. Просто отлично. — Просто отлично, — услышал он свое бормотание, затем схватил чашку с какао, чтобы скрыть свое раздражение из-за того, что проговорился ненамеренно. Эндрю допил остатки какао, выбросил пустую чашку в мусорное ведро, затем скрестил руки на груди. — С меня хватит. — У нас все еще есть двадцать минут, Эндрю. — Отлично. Я устал. Все это одиночество действительно отнимает силы, — он одарил ее усмешкой, затем опустил ноги обратно и наклонился вперед к ее столу, спрятав голову в своих руках. Поскольку Бетси была Бетси, она ничего не сказала по этому поводу. Это не заставило его чувствовать себя лучше. Но он оценил этот жест.

***

Их комната была пуста, когда Брайан, наконец, привел его обратно. Расписание Нила говорило, что он уже должен был быть здесь, но Брайан отмахнулся, сказав, что он заработал привилегию на посещение библиотеки на выходных. Жалкие привилегии, Эндрю хотелось рассмеяться. Была одна хорошая вещь в том, что из тебя здесь выбивали дерьмо — взрослые, как правило, чувствовали себя плохо и делали поблажки. Брайан помахал рукой, затем дверь за ним закрылась. Снизу, из комнаты отдыха, где один из блоков отбывал свое время, доносилось слабое эхо криков. В углу работал унитаз, поэтому Эндрю подошел и подергал ручку, ожидая, когда прекратится литься вода. Он подошел к комоду и долго стоял перед ним, слушая, как секундная стрелка на часах тикает, тикает, тикает, тикает, тикает. Взгляд Эндрю метнулся к зеркалу всего на секунду, прежде чем снова опуститься. Он не хотел пялиться на этого мальчика — этому мальчику было грустно, этому мальчику было одиноко, и у этого мальчика ничего не было. Он сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Затем он открыл верхний ящик и достал стопку писем, вытащив из стопки самое верхнее — новейшее дополнение, пришедшее в среду. Забравшись к себе на койку, он положил оставшуюся стопку рядом с собой и развернул письмо. Дорогой Эндрю, Я была так счастлива получить твое письмо в прошлом месяце! Спасибо тебе за то, что написал. Я так сильно беспокоюсь о тебе там, но я поговорила с твоим куратором и знаю, что все идет хорошо. Мне также сказали, что будет игра экси с открытым доступом на просмотр для родителей! Я так взволнована, что смогу увидеть, как ты играешь. С сегодняшнего дня отсчитывается месяц, так что приготовься. Я знаю, что на самом деле у тебя там нет командных цветов, но я все равно буду смущать тебя своей поддержкой команды ;) Сегодня утром испекла печенье с шоколадной крошкой, но без тебя оно уже не то. Я надеюсь, ты будешь готов к огромному количеству выпечки, когда снова вернешься домой. Я практиковалась в выпечке хлеба — не такого сладкого, но обещаю, тебе все равно понравится. Мы скучаем по тебе, Эндрю. Мы все. Я надеюсь, ты знаешь, как много ты значишь для всех нас, и как сильно мы хотим, чтобы ты вернулся домой. Кстати, об этом. Я не уверена, когда ты получишь это письмо, так что, возможно, ты уже увидишь нас! Я приеду навестить тебя во время субботнего посещения в последнюю неделю апреля и принесу сюрприз! (Хорошо. На самом деле это неудивительно. Я уверена, ты уже догадался!) Дрейк приехал домой на выходные с базы, и он хотел присоединиться. Он спрашивал о тебе — я знаю, он был бы просто в восторге, если бы ты тоже написал ему письмо! Я позволю ему сообщить тебе его новый адрес в субботу. Я не могу дождаться, когда снова увижу обоих моих мальчиков в одном месте! Я так сильно люблю тебя, Эндрю. Пожалуйста, будь в безопасности. С любовью, Мамочка Он перечитал его еще раз. И еще раз. Не было причин перечитывать — слова уже отпечатались в его предательском мозгу в первый раз в прошлую среду. Тем не менее, закольцованный почерк письма Касс, нанесенный на страницу черной шариковой ручкой, был чем-то, чего ему будет не хватать, и то, что он держал эту бумагу в руках было более осязаемой вещью, чем когда-либо будет его память. Он глубоко вздохнул, прочитал его в последний раз, затем порвал, изорвав бумагу так мелко, как только мог. Он проделал то же самое со следующим письмом, и еще со следующим, систематически разрывая каждый кусочек Касс на части. Потребовалась пара походов, чтобы отнести все пригоршни обрывков в туалет, каждый раз, когда он бросал их в воду, он наблюдал, как они пропитывались водой и опускались на дно, медленно превращаясь в грязный комок. Он смыл все это как раз в тот момент, когда открылась дверь. — О, — сказал Нил, входя в комнату. Эндрю обернулся. Оба глаза Нила были опухшими и окрашенными в потрясающий черно-синий оттенок. Синяки на этом не закончились — они распространились на его скулы и виски, по краям став ужасного зеленовато-желтого цвета. Я сделал это. Эта мысль несла в себе нечто вроде ужасной гордости. Я могу причинить боль, — пело оно. Я тоже могу причинить людям боль. Нил перешагнул через нижнюю койку и заполз внутрь, сделавшись маленьким в дальнем углу и подтянув ноги кверху. У него была книга, и он открыл ее, опустив глаза к тексту и больше не глядя на Эндрю. — Я ненавижу тебя, — сказал Эндрю. — Ни хрена себе, — пробормотал Нил, не поднимая глаз. Гнев и горе вскипели, густые, горячие и ужасные. Эндрю с трудом проглотил это. Он посмотрел вниз, на унитаз. Он все еще работал, точно так же, как это было, когда он вошел в комнату. Секунду он наблюдал, как сливается вода, затем покачал ручкой, чтобы она остановилась. Делать было больше нечего, поэтому он забрался на верхнюю койку, схватил свой экземпляр «Франкенштейна» и заставил себя посмотреть на страницу. Он не мог сосредоточиться ни на одном слове. Он ничего не мог поделать, кроме как наблюдать, как обрывочные воспоминания перед его глазами воспроизводятся в реальном времени, снова, и снова, и снова.