Oakland

— Как ты себя чувствуешь? — Замечательно, — ответил Нил, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди, когда он уставился на доктора Добсон. Сегодня на ней были серьги в виде радужных кошек, которые покачивались каждый раз, когда она поворачивала голову, и на ней был радужный свитер, который ужасно с ними гармонировал. Из-за нее у него разболелась голова, а он пробыл здесь всего две минуты. — Я знаю, что у тебя были небольшие проблемы с твоей жизненной ситуацией— — Откуда ты могла знать, — огрызнулся Нил в ответ. Он боролся с тем, чтобы его руки не сжались в кулаки, гнев и нетерпение боролись в нем. Это была пустая трата времени. Нил не собирался когда-либо делиться с ней чем-то конкретным о своей жизни, и она выводила его из себя своей милой улыбкой, своими медленными движениями и своими дурацкими горячим шоколадом и чаем. Добсон, казалось, не заметила его раздражения, или, может быть, она просто игнорировала это под предлогом терапии. — Похоже, это больно, — сказала она. — Они давали тебе что-нибудь от боли? Нил не ответил. Это было исправительное учреждение, и он сильно сомневался, что они не зря тратили время и деньги, раздавая бесплатные наркотики детям, у которых уже были склонности к привыканию. Она уже должна была это знать. И даже если бы они дали ему что-то большее, чем Тайленол, он бы его не принял. Нил все еще помнил, как его мать заливала алкоголь ему в горло, чтобы он заткнулся, пока она накладывала швы на его раны. Он все еще мог с тошнотворной яростью вспомнить, каково это — терять контроль. Боль была данностью. Без его матери здесь, чтобы заткнуть ему рот, подобная потеря контроля может означать смерть. Проще всего было просто заглушить боль и перестать думать. — Нил, — подтолкнула Добсон. — Есть ли что-нибудь еще, о чем ты хотел бы поговорить? Нил многозначительно посмотрел в сторону статуэток, наблюдая, как свет отражается от крошечного единорога и рассыпается радужной призмой по тускло-коричневой полке. Она вздохнула, затем повернулась к своему компьютеру и напечатала несколько предложений. Нил сидел, ожидая я не смогу тебе помочь, если ты не позволишь мне прочитать лекцию, но ее не последовало. Вместо этого она продолжала печатать, как будто забыла, что он вообще был там. Была маленькая часть его, которая хотела кричать и быть замеченной. Эта маленькая часть его была забита так глубоко, что он был удивлен, что она вообще смогла еще всплыть на поверхность. Поморщившись, он попытался засунуть ее обратно снова. Старался быть маленьким. Это не сработало. Он так устал быть никем. — Я не буду говорить о своих родителях, — тихо сказал Нил, перемещаясь так, чтобы он мог сидеть на своих предательских руках, которые хотели бросать вещи, бить вещи и причинять боль. Она посмотрела на него, пальцы замерли на клавиатуре. — Ты не обязан, — сказала она. — Ты заставишь меня. В какой-то момент ты заставишь меня. — Я не планирую когда-либо заставлять тебя говорить о том, о чем ты не хочешь. — Тогда в чем, черт возьми, смысл? — пробормотал Нил. — Предполагается, что терапия должна исправлять людей. Предполагается, что ты станешь сумасшедшим ученым в наших мозгах и снова соберешь разбитые части вместе, верно? Это не выдержит. Сломанным вещам нравится оставаться такими. Никто не любит перемен. Добсон не улыбнулась, но ее глаза слегка потеплели, и Нил поймал себя на желании сдвинуть весь ее компьютер со стола. — Это самое большое, что ты когда-либо говорил мне, Нил, — она обхватила руками свою кружку и сделала глоток. Его щеки вспыхнули. — Как скажешь, — сказал Нил, оглядываясь на статуэтки. — Я не сумасшедший ученый, — сказала Добсон, как только она снова поставила кружку. — И я не пытаюсь тебя исправить. — Верно, — сказал Нил. — Травма — это нечто, укоренившееся внутри многих из нас. Это не всегда что-то поправимое. Но это то, с чем мы можем научиться справляться. У меня есть лишь короткое время с каждым из вас во время вашего пребывания здесь. Моя цель не в том, чтобы изменить тебя. Моя цель — обеспечить комфорт и научить использовать более здоровые механизмы, чтобы справиться со своими демонами. — Это отлично получается. Возможно, ты захочешь попробовать некоторые новые механизмы вместе с Эндрю. Его нынешние — отстой. — Мне жаль, что он причинил тебе боль. — Он этого не сделал…как скажешь, — пробормотал Нил, пожимая плечами. Сломанный нос вряд ли был худшей травмой, которую он когда-либо получал, но он не хотел говорить об Эндрю. — Какие методы ты счел успешными в борьбе со стрессом? — спросила Добсон. Нил моргнул. Возвращение к обыденности было настолько внезапными, что его гнев растворился в чистом замешательстве. — Я…что? — Было ли у тебя когда-нибудь хобби или занятие, которое помогало тебе во время стресса? Экси, хотел сказать Нил, но он не был готов отдать эту часть себя ей, чтобы она разобрала ее на части и тщательно изучила. — Бег, я полагаю. — Я должна была догадаться, что ты бегун, — сказала она. Слова перекликались с мерзкими шутками Эндрю о кроликах, но ее голос был наполнен теплотой, а не насмешкой, поэтому Нил постарался не возненавидеть ее за комментарий. — Я уверена, что здесь было трудно приспособиться. Здесь не так много места для передвижения, и уж точно не так много места для бега. Ты бегал кругами по двору? Она выжидающе ждала, но Нил закончил заполнять за нее разговоры — она задала тот последний вопрос, как будто она знала ответ, и все его тело покалывало от беспокойства, ожидая, что она использует это против него. До сих пор она была милой, но также была человеком, а люди очень хорошо умели причинять друг другу боль. Очень хорошо. — Ну, я знаю, что в команде экси есть место, — продолжала Добсон. — Тебе нравится экси? Нил так сильно стиснул челюсти, что у него разболелись зубы. Казалось, ее это не остановило. — Если у тебя есть к этому интерес, я могу обязательно замолвить за тебя словечко. Обычно это что-то зарезервированное в качестве награды за хорошее поведение, но мне никогда не нравилась эта система. Физические упражнения полезны для психического здоровья, и я хотела бы, чтобы они дали всем вам, мальчики, лучшие варианты. На данный момент… — Она поджала губы, задумчиво сдвинув брови. — Стадион больше, чем внутренний двор. Это все равно будут лишь круги, но я могла бы выкроить для тебя время, пока команда экси тренируется. Нил наблюдал за ней с подозрением. — Почему? — наконец спросил он. Он знал почему — она использовала бы это как рычаг, чтобы позже вытянуть из него все секреты, а когда он откажется, она заберет все это и оставит его с еще большей дырой внутри. — Потому что я думаю, что у тебя сейчас трудные времена, и я хотела бы попытаться помочь всем, чем смогу. Сейчас трудно говорить. Я знаю, что ты мне не доверяешь, и я не пытаюсь навязывать это. Но я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы убедиться, что у тебя есть выход, если он тебе понадобится. Не доверяй никому, всегда говорила его мать. Из-за этого тебя убьют. Нил с трудом сглотнул. — Я все равно не собираюсь с тобой разговаривать, — медленно произнес он. — Ты не обязан. — Добсон сняла очки и начала протирать их о свой свитер. — Я надеюсь, что в какой-то момент ты передумаешь, но это не ситуация обмена. Над ними раздался звонок, заставивший Нила подпрыгнуть. Дверь распахнулась, и Нил встал, внезапно став колючим и встревоженным. — Ты не обязана, — выпалил он, когда охранник жестом пригласил Нила следовать за ним. Добсон просто одарила его доброй улыбкой. — Хорошего дня, Нил. Нил не мог не задаться вопросом, какие сделки она заключила с Эндрю, и, если они сработали, что он дал ей взамен.

***

Дни слились в кучу, пресные и безжизненные. Школа была абсолютной шуткой. Он уже превзошел тот уровень материалов, который им преподавали много лет назад. Нил не отставал от заданий, просто чтобы быть уверенным, что закончит школу, но из-за постоянной загруженности работой и склонности мистера Стена монотонно бубнить ему было все труднее и труднее не засыпать во время занятий. Оттуда, на обед, он шел либо на терапию с Добсон, либо на групповую терапию с человеком по имени доктор Уиллард. Группа была его особым видом ада. К счастью, Нила поместили в отдельную группу от Эндрю, так что ему не приходилось сталкиваться с этой конкретной проблемой, но доктор Уиллард был человеком с ярко-голубыми глазами, который держался достаточно уверенно и развязно, чтобы Нил невольно съеживался. Было невероятно утомительно заставлять себя входить в комнату, не говоря уже о том, чтобы сидеть там под тяжестью пристального взгляда Уилларда, изображая достаточный интерес, чтобы не быть замеченным, но все еще помня о том, что нужно дышать сквозь бешеный стук собственного сердца, который эхом отдавался в ушах. Затем он пробегал круги по двору, делая все возможное, чтобы не врезаться в одного из десятков других мальчиков, слоняющихся вокруг. Потом он ужинал. Затем он принимал душ так быстро, насколько это было в человеческих силах, все время избегая неприятного, понимающего взгляда Эндрю, когда тот исчезал за дверью кабинки. А после они снова оказывались в камере. Каждую ночь щелчка дверного замка было достаточно, чтобы вызвать у Нила приступ паники, который он отчаянно пытался скрыть от Эндрю. Его кошмары становились все хуже, и хотя он больше не просыпался от того, что Эндрю сидел у него на ногах и зажимал рот рукой, сила их была ошеломляющей, угрожая вытрясти его изнутри. В большинстве случаев по утрам он просыпался за несколько часов до звонка и просто смотрел в темноту, вдыхая и выдыхая и считая так долго, как только мог, на всех языках, которые знал. В пятницу была еще одна игра экси, и, как и в прошлый раз, мальчиков согнали в здание, как скот, где они смотрели, как команда экси из исправительного учреждения для несовершеннолетних в Окленде трогательно носится по площадке и притворяется, что играет. И снова Эндрю был невероятен на корте. Нил наблюдал исключительно за ним — следил за каждым его просчитанным движением, откладывая его на будущее, которого никогда не будет, — и в конце концов пришел к неприятно раздражающему выводу. Эндрю даже не пытался. Это было невероятно неприятно, и это только еще больше разожгло ненависть Нила к нему. Ему дали шанс поиграть, а ему было даже все равно. Ярость была едкой, разъедающей его грудь, и Нил попытался заговорить об этом позже той ночью. Эндрю просто нахмурился на него, сказал «нет», затем зарылся в одеяло, прислонившись спиной к стене, и заснул. В субботу Добсон сдержала свое слово. Охранник, который привел его на корт, почти ничего не сказал, и Нил попытался подавить внезапную энергию, затопившую его организм. Это действительно произошло. Она действительно сделала так, чтобы это произошло. Стадион казался больше теперь, когда он не был заполнен буйной энергией сотен мальчиков-подростков. Нил глубоко вдохнул запах металла и застарелого пота и почувствовал себя почти счастливым. Здесь не было свежего воздуха, но внутренний периметр был по меньшей мере в два раза больше внутреннего двора, и за это пространство не боролись десятки других. Охранник тяжело вздохнул и прислонился к двери, скрестив руки на груди и откинув голову назад. — Не знаю, чем ты особенный, но каждый день у тебя здесь есть 30 минут. Дети из команды будут здесь через пять. Иди. — с отвращением махнув рукой, охранник широко зевнул, затем закрыл глаза. Нил побежал. Его кроссовки скрипели по цементу, и звук его шагов эхом отдавался в пространстве, он ничего не мог поделать с огромной ухмылкой, которая расплылась на лице. Свобода. Впервые за две недели он почувствовал, что снова может дышать. Он не знал, как Добсон это удалось, но он не мог не чувствовать благодарность ей за каждую секунду, которая у него была. Он оббежал здание пять раз, когда дверь с лязгом открылась снова, и внутрь ввалилась группа детей, выкрикивающих непристойности и толкающих друг друга с почти яростью, но никто не пытался его остановить. Нил поморщился, но продолжал бежать, не позволяя шуму беспокоить его. Он не отрывал глаз от земли, наворачивая круги, даже когда тренер кричал всем сесть, заткнуться и слушать. Его голос был слышен, он знакомил их с правилами, обсуждал возможные варианты игры и, в конце концов, заговорил о необходимости нового нападающего. Было нетрудно отключиться и не слушать его, что Нил и сделал, сосредоточившись вместо этого на поте, заливающем его глаза, и на знакомом и чудесном жжении мышц, наконец-то приступающих к работе. Нил пробежал двадцать три круга, и все остальные мальчики встали и направились в заднюю часть здания, где начали вытаскивать груды оборудования из шкафа. Все, кроме одного. Эндрю сидел на верхней части металлической трибуны, устремив взгляд на корт и нахмурившись. Он был статуей напряжения, каждая черточка его тела была напряжена, и когда он наконец поднял глаза и увидел, что Нил наблюдает за ним, его глаза сузились до щелочек. Нил оглянулся на дверь, но охранник исчез, поэтому он перешел на бег трусцой и полностью остановился к тому времени, как добрался до трибун. — Повезло, повезло, кролик, — нараспев пропел Эндрю. Это было самое большее, что он сказал Нилу за неделю. Нил проигнорировал насмешку и многозначительно посмотрел туда, где остальная часть команды выходила на корт. — У тебя тайм-аут? — усмехнулся он. — Ха. Ха. Ха. Нил ждал, но Эндрю больше ничего не сказал, просто уставился на него своими карими, как кинжалы, глазами. — Какой собеседник. Если у тебя больше ничего нет, я просто… — Я полагаю, — прервал Эндрю, наклоняясь вперед, поставив локти на колени и подперев подбородок ладонями, — что ты был тем, кто остановился здесь. Нил закатил глаза, но не двинулся с места. — Привилегии на посещение библиотеки, привилегии на посещение стадиона, что дальше, кролик? Экси? Одноместная камера? Полное оправдание? Мечтай по-крупному и все такое. — Я думал, что экси — это данность. Видишь ли, у меня есть особенно несносный сосед по комнате, который пообещал мне, что сможет вывести меня на корт. Свирепый взгляд Эндрю усилился. — Предложение сделки на один раз, — прорычал он. — И ты не ухватился за эту возможность. — Вряд ли это сделка, если у тебя нет сил, чтобы это произошло. — Я мог бы сделать так, чтобы это произошло. — Конечно. — Подойди ближе, кролик, а то мне кажется, что твой нос выглядит немного кривоватым. Может быть, если я снова его сломаю, на этот раз они смогут все исправить. — Такой агрессивный, — сказал Нил, покачав головой, но не смог удержаться от того, чтобы сделать небольшой шаг назад. Эндрю был сжат туже пружины, он был в нескольких шагах от насилия, а Нил слишком часто оказывался по другую сторону этого гнева. — Знаешь, я могу превратить твою жизнь в ад, — прорычал Эндрю. — Только если ты хочешь провести остаток своего срока здесь, в одиночке. — Мне нравится уединение. Меньше идиотов, жаждущих смерти. — Миньярд! Нил посмотрел на тренера, который стоял в центре корта, уперев руки в бедра, с раздраженным выражением лица. Эндрю не сдвинулся ни на дюйм. — Как ты так преуспел в экси? — спросил Нил. Вопрос сорвался с его губ неожиданно, и он раздраженно стиснул зубы. Глаза Эндрю расширились от удивления всего на секунду, затем снова сузились. — Вопросы, вопросы. — Неважно. — Любопытство больше подходит кошкам. — Эндрю долго рассматривал его, затем встал, большими шагами поднимаясь по ступеням трибуны, пока не оказался прямо перед Нилом. — Я отвечу, — сказал Эндрю, хитрая усмешка тронула его губы. — Но ты будешь у меня в долгу. Несмотря на то, что Нил был на несколько дюймов выше него, Эндрю вблизи был ужасающим. Значит, правда за правду. Нил ожидал этого, но его руки все еще были сжаты в кулаки по бокам. — Миньярд! — снова крикнул тренер, в его голосе явно слышалось раздражение. Эндрю наклонился так близко, что каждый выдох касался лица Нила. — Талант. Брови Нила сошлись вместе, и он воздержался от резкого ответа. — Почему ты играешь на позиции вратаря? Ухмылка Эндрю стала шире. — Два вопроса? — Первый едва ли шел в счет. — Это зависит от тебя, а не от меня. Ты хочешь получить лучшие ответы, тогда задавайте лучшие вопросы. Однако я дам тебе это за счет заведения. Я играю вратаря, потому что они не пустили бы меня больше никуда на площадке. Проблемы с гневом. Ярость. Проблемы. — Он сделал ударение на последних двух словах, выговаривая слоги так резко, что его зубы клацали друг о друга. — Миньярд!!! — На данный момент это все, сосед..Мой талант нужен в другом месте. — затем он дернулся к Нилу, как будто собирался ударить. Нил отскочил назад, сердце выпрыгивало у него из груди, но Эндрю просто издал леденящий душу смешок, а затем зашагал в сторону корта.

***

Они не позволили Нилу принять душ после пробежки, но он предположил, что Бетси имела не такое сильное влияние. Он воспользовался их благословенно пустой комнатой, чтобы переодеться из пропитанной потом одежды и втиснуться в лишнюю пару спортивных штанов — все время беспокоясь о том, что Эндрю может попросить взамен. Предполагалось, что бег должен был помочь. Вместо этого, когда эндорфины иссякли, поднялась паника, облив Нила потом. Он уже отказывался от частичной правды раньше, и это, казалось, охладило любопытство Эндрю. Но его ложь уже было достаточно трудно отследить, даже без малейших крупиц честности. Он разложил все это по полочкам в своем сознании, продумывая каждую выдумку, на которой он построил Нила Джостена, продумывая каждую возможную историю, которую он мог бы рассказать. Мама умерла. Она мертва. Мама умерла. Натан Веснински — это… Нил отшатнулся, горло сжималось все туже и туже. Мама умерла, — начал он снова. Натан… Отец… мой папа мертв… Даже думать о лжи было больно. Беги. Беги, беги, беги, беги, беги, беги– Нил втянул в себя воздух и внезапно обнаружил, что стоит у раковины, сжимая руками металлический таз так крепко, что края врезались ему в кожу. Он заставил себя посмотреть в зеркало, заставил себя смотреть этим ледяным голубым взглядом. У его отца были такие глаза. У его отца были глаза, которые резали стекло. У Нила были испуганные глаза, но в его горле, в легких, в желудке было стекло. Он вдыхал его осколки, и с каждым его вдохом они врезались глубже. Он схватил себя за волосы, потянув их так сильно, что стало больно, и поднялся на цыпочки. Прошло всего две недели. Прошло всего две недели. Это было всего лишь— — Нет… — Нил захныкал. Красный был там, просвечивая насквозь. Это было едва заметно, но это было там. Он потянул сильнее, как будто мог заставить это измениться, как будто если бы он уничтожил себя снаружи, то внутренности остались бы невидимыми. Замок зазвонил, и дверь открылась. Нил заставил себя опустить руки и включил раковину, пытаясь отдышаться. Он не знал, что делать. Он не знал, как дышать, или вырвать воспоминания о крови и ужасе из-под своей кожи, или как продолжать жить. Вырвался еще один пронзительный стон, и он зажал рот рукой, вздрагивая, когда звуку все же удалось вырваться. — Не мог бы ты переживать свой нервный срыв где-нибудь в другом месте? Раздраженный голос Эндрю был твердым и громким, как скала, но в нем было что–то стабильное — то, за что Нил мог зацепиться. Он глубоко вздохнул и сосредоточился на мытье рук. Сосредоточился на выдохе. Снова сосредоточился на вдохе. Сосредоточился на том, чтобы запихнуть все обратно и запереть подальше, потому что он был Нилом Джостеном, его отделяла дюжина псевдонимов от того, другого мальчика, и Нил Джостен не был сломлен. Нилу Джостену не обязательно было быть слабым. — Я в порядке, — сумел выдавить Нил, гордясь собой за то, как мало дрожал его голос. — Совершенно очевидно. Мыло, которое вышло из их дозатора, ободрало его руки до крови, но он продолжал скрести. Когда он, наконец, смог снова дышать, когда он, наконец, доверил себе говорить без дрожи, Нил выключил воду и обернулся. Эндрю стоял возле комодов, крепко сжимая в руках единственный свернутый лист бумаги, и вытаращив глаза на Нила. — Я в порядке, — снова сказал Нил, на этот раз громче. Эндрю закатил глаза. Он скинул носками кроссовки, взобрался по стремянке и бросился на койку. — Напряженная неделя, — крикнул он, не ложась, как обычно, а свешивая ноги с бортиков и садясь. Он продолжал пристально смотреть на Нила, дрыгая ногами туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. — Занят, занят, занят. Это был первый раз, когда Эндрю проявил какую-либо склонность к разговору в их комнате с тех пор, как Нил пробыл здесь первые два дня. Нил был не в настроении для разговора, но остатки его почти панической атаки вытягивали из него жизнь, и он слишком устал, чтобы бороться с этим. — Снова игра в следующую пятницу? — тихо спросил он. — Действительно. Нил пожал плечами. — Ладно. — Он отошел к самому дальнему краю своей кровати и сел, стараясь держаться подальше от болтающихся ног Эндрю. Бумага упала ему на колени, скомканная и влажная от пота. — Это тебе, звезда спорта, — насмехался Эндрю. Нил разгладил бумагу. Это была форма разрешения для экси, подписанная Брайаном, специалистом по делам молодежи. Там было свободное место для подписи Добсон, место для подписи Нила, и все это под очень скупо сформулированным отказом от ответственности. — Я думал, там были пробы, — сказал Нил. Он устал играть в игры Эндрю, и от этого попахивало чем-то более зловещим. — Я предполагаю. Конечно. Есть свободное место, и все терапевты сходят с ума, пытаясь использовать это как предлог, чтобы привлечь к программе еще нескольких детей. Полезно для психического здоровья, ты же знаешь. Нил не мог видеть Эндрю, но он мог слышать насмешку в его тоне. — Значит, это еще не точка. — О, как пали могущественные. А я здесь думал, что ты бывшая суперзвезда, которая почтила бы всех нас своим царственным присутствием на корте. — он сделал паузу, по-видимому, ожидая, что Нил ответит каким-нибудь резким выпадом. Нил больше не хотел играть ни в какие игры. Нил просто хотел спать. — Это место до тех пор, пока ты лучше других, — сказал Эндрю с насмешкой. — Так будь лучше, чем другие. — Почему? Почему ты… — Нил бессмысленно указал в воздух, хотя и знал, что Эндрю не мог видеть. Ноги Эндрю перестали болтаться, и он снова подтянул их, плюхнувшись на кровать достаточно сильно, чтобы матрас подпрыгнул над головой Нила. — Сказать «спасибо» действительно так трудно для тебя? — Пошел ты. — Он попытался изобразить яд, но в нем не было ничего, кроме изнеможения. Эндрю только усмехнулся. — Ужин через час. Я устал. Я собираюсь вздремнуть. Если ты когда-нибудь снова прикоснешься ко мне, ты будешь мертв. — У тебя все еще есть вопрос. — У меня все еще есть вопрос, — подтвердил Эндрю. Нил ждал, но Эндрю больше ничего не сказал.