Oakland

Иногда Эндрю снились сны. Ему снились быстрые машины, синие рюкзаки jansport, и расплывчатое лицо учителя, который обнимал его, когда он не хотел этого, но все равно нуждался в этом, и ему снились руки. Ему снились слова я люблю тебя, но они были искажены словно он был под водой, потому что во сне никогда раньше их не слышал. Ему снились кроваво-красные небеса, и тяжелый шум воды, когда полностью погружаешься в нее. Ему снилось слово пожалуйста. Ему снились монстры под кроватью, но у монстров не было ни когтей, ни шерсти, ни клыков, у них были человеческие улыбки, и они говорили что-то вроде: ты скучал по мне? Ему снилось, как он целовал Нила Джостена. Иногда, когда Эндрю снились сны, он потом не мог пошевелиться. Его тело впадало в своего рода парализованный шок, и он все еще мог видеть каждое изображение, играющее за его веками, даже если бы он закрыл их, поэтому его единственным выходом было держать их открытыми и наблюдать за черным потолком и флуоресцентно-красным знаком выхода и ждать, пока его пальцы, наконец, не восстановят нормальное кровообращение, чтобы отпустить простыни, которые они так крепко сжимали. Тоже самое он испытывал и сейчас. Потому что иногда ему снилось, что Нил говорит «нет», а Эндрю говорит «да» и он не слушает, точно так же, как не слушал его последний сосед по комнате, ему снилось, что Нил превращается в Аарона, а Эндрю превращается в Дрейка. Эндрю еще раз вдохнул и сглотнул. Он не мог слышать Нила под собой, потому что чертов унитаз снова издавал белый шум. Однажды Касс оставила включенным вентилятор в ванной дальше по коридору от его спальни, и он сам этого не заметил, потому что уже спал. Он не заметил этого, потому что спал очень крепко. Он не замечал этого, пока на него не упал тяжелый груз, и его глаза не открылись, и все, что он мог видеть, это улыбающегося Дрейка. Белый шум должен был помочь ему заснуть. Эндрю больше не хотел спать. Он резко моргнул и сумел медленно поднести руку к лицу. Сжав пальцы в кулак, Эндрю прижал его ко рту и прикусил. Где-то внизу прозвенел зуммер, приглушенный звук на мгновение прорезал звук работающего туалета, а затем снова затих.

***

— Ты выглядишь ужасно. Эндрю нахмурился, глядя на Нила, затем посмотрел на свой завтрак — это было подобие овсяной каши с пакетом молока и подрумяненным бананом. Что-то ужасное застряло глубоко в его горле, и он не мог говорить об этом. Эндрю дошёл до того момента, когда он мог распознать начальные стадии приступа паники, но в отличие от версии Нила — прижатого к стене, задыхающегося и рвущего на себе волосы — версия Эндрю представляла собой медленные, мучительные вещи, которые нарастали из того же самого давления в горле и заканчивались насилием. — Обычно ты говоришь что-нибудь в ответ, — подсказал Нил. — Типа «пошел ты на хуй», или «тебе того же» или, по крайней мере, назови меня Кроликом и выведи меня из себя. Сегодня был день не для разговоров. Нил, очевидно, был слишком глуп, чтобы понять это. Эндрю соскреб овсянку в тарелке и начал есть. — Слушай, если это… если это из-за вчерашнего дня, и ты из-за меня расстроен или что-то в этом роде, это нормально, я понимаю, я не знаю… ты можешь просто… сказать мне? Эндрю продолжал жевать отвратительную овсянку. — Я не хотел… — У тебя очень большое эго, Джостен, — сказал Эндрю. — Может быть, не все дело в тебе. Нил открыл рот, как будто собирался что-то сказать, но затем снова посмотрел на свою еду. — Я не это имел в виду, — пробормотал он. Кончики его ушей были розовыми, он зажевал губу, и в другом мире сейчас настало время, когда Эндрю скажет ему, что хочет снова его поцеловать, но это был не другой мир, а Нил был идиотом, и Эндрю ненавидел его, но себя он ненавидел еще больше. Эндрю очистил банан. На одной стороне был огромный «синяк». Именно такой как раз подошел бы для бананового хлеба. Касс отложила бы его на другой день и испекла бы хлеб, пока Эндрю был в школе, а потом он пришел бы домой и она дала бы ему кусочек. Она бы спросила его, как прошел его день. Вероятно, он не рассказал бы ей о своем дне, но было бы здорово, если бы она спросила. Черт, сегодня был тот день, когда ему нужна была Бетси, но обычное время, отведенное на их сеансы, было занято посещением его родственников и матчем экси. Нил снова уставился на него. Нил. Натаниэль. Натаниэль Веснински. Сын человека, отсидевшего в тюрьме за налоговое мошенничество, сын человека, поступавшего гораздо хуже. Бегун. Мальчик с голубыми глазами. Мальчик, которого Эндрю поцеловал и который ответил на поцелуй Эндрю и который не прикоснулся, когда ему сказали не трогать. Черт, ему нужна Бетси. — Я просто имел в виду, что это нормально, если ты злишься, и нам не придется снова говорить об этом, если ты этого не хочешь, — наконец сказал Нил. Эндрю доел овсянку, затем встал и вышел из-за стола.

***

Чем быстрее приближалось время посещения, тем меньше Эндрю мог сдерживать гнев, заполняющий все его нутро. К обеду Нил поумнел и больше не пытался заговорить после того, как Эндрю отказался сказать ему хоть одно слово в классе. Джостен был весь на нервах, сидя на нижней койке, читая своего дурацкого Диккенса, взятого из библиотеки — его колено бесконтрольно дергалось туда-сюда, пальцы сжимали волосы, как будто он мог скрыть тот факт, что они становились рыжими, его нижняя губа была изжевана. В любой другой день Эндрю бы надавил на него, чтобы выпытать правду и понять что к чему. Но не сегодня. Раздался звонок, и вошел охранник, жестом приглашая Эндрю следовать за ним. Нил поднял глаза. — Увидимся на игре? Эндрю хмыкнул в ответ, затем потянул рукава своей толстовки так, чтобы они крепко сжались в его ладонях, и последовал за охранником к двери. Группа мальчиков, направлявшаяся в комнату для свиданий, была намного меньше, чем обычная субботняя толпа, поскольку единственными, кто сегодня имел право на посещение, были члены команды экси. Они все равно наполнили зал безумным волнением. Детская колония Окленда была первым таким заведением, которое опробовало подобную программу, и, очевидно, начальник рассказал какую-то душещипательную историю о том, как преступники, играющие в экси, могут иметь потенциал для продвижения реформы в системе ювенальной юстиции. Национальные новости подхватили эту историю и собирались вести прямую трансляцию, поэтому голоса в ожидании становились все громче и громче, пока их гнали по коридору. Эндрю наблюдал, как Алекс, 16-летний защитник команды, толкнул Макса и громко вскрикнул. — Мы будем богатыми, — кричал он, подпрыгивая на каждом шагу и ударяя ладонью по шлакоблокам, пока они шли по коридору. Ну что за идиот. Группа других мальчиков подхватила гудеж, пока один из охранников не дал свисток, слегка приглушив все. Эндрю просто последовал за ним, стиснув зубы от ярости. Все в этом было глупо, глупо, глупо. Когда они подошли к последним воротам, все семьи сидели за столами и ждали, как и всегда. Охранник, который вывел Эндрю, был одним из самых новых, молодой парень с дурацкими усами, и он крепко держал Эндрю за руку, заставляя его идти вперед гораздо быстрее, чем Эндрю того хотел. — Полегче, — пробормотал Эндрю, выдергивая руку из его хватки, как только они оказались за столом. — Осторожней, Миньярд. — осторожней, Альварес, — издевательски сказал Эндрю, читая его бейдж. Альварес нахмурился, сузив глаза от гнева, но ничего не сказал. Эндрю знал, что он не станет ввязываться в перепалку. Никто из сотрудников не хотел быть причиной того, что эта игра на публику пойдет по косяку. Никто не хотел сталкиваться с неизбежной яростью богатого придурка, владевшего этим местом, если он не получит обещанного освещения по всей стране. Поэтому Эндрю поднял голову и ухмыльнулся, просто чтобы еще больше разозлить охранника, затем сел за стол с Касс, Ричардом и Дрейком, скрестил руки на груди и больше ничего не сказал. Ричард наблюдал, как другая семья подскочила и обняла одного из мальчиков. Касс играла с золотой цепочкой на шее, которая была очень блестящей, и Эндрю ее не узнал. Дрейк сидел рядом, одетый в военную форму. Эндрю не знал зачем он это делает, но понимал, что это делало его еще более опасным. Теперь каждая линия его профиля была достаточно острой, что ей можно было бы порезаться. — Спасибо за вашу службу, — сказал Альварес из-за спины Эндрю, а затем глупо отдал честь. Дрейк сделал то же самое в ответ, улыбаясь своей широкой ухмылкой. Эндрю ненавидел его. — Рад тебя видеть, сынок, — сказал Ричард, светя одной из своих «Ричардовских улыбок», находящихся в его арсенале. — Эндрю? — нерешительно спросила Касс, после того как он не ответил. Эндрю не смотрел ей в глаза с тех пор, как она в последний раз приводила с собой Дрейка, но сегодня его глаза резко поднялись, и он впился в нее взглядом. — Ох, — тихо сказала она. — Мы скучали по тебе. Снова воцарилась тишина, неприятно повисшая между ними четырьмя, пока Дрейк не щелкнул пальцами перед лицом Эндрю. — Привет, Эй-Джей, — сказал он, как и в прошлый раз, затем обнял Эндрю за плечи и крепко притянул его к себе. Эндрю напрягся, прижавшись лбом к груди Дрейка, к идеально отглаженной униформе, прямо в том месте, где голова Эндрю помещалась под его подбородком. Это ужасное чувство в горле усиливалось, и он чувствовал запах дезодоранта Дрейка сквозь униформу, этого «Олдспайса» с цитрусовыми и гвоздикой, и теперь он был в ноздрях Эндрю, и он не мог оторваться… У них была общая ванная комната в доме. Дрейк был опрятным. Чистым. Идеальным. Рядом с чашкой лежала палочка Oldspice Classic с зубными щетками — одна зеленая, другая синяя. Рядом лежал тюбик отбеливающей зубной пасты Crest. Они оба использовали одну и ту же зубную пасту. На шкафу было зеркало, и Эндрю старался в него не смотреть, потому что большую часть времени ему не хотелось видеть себя. В главной спальне была еще одна ванная комната, с красивыми обоями в бело-синюю полоску, душевой кабиной и небольшим количеством мыла в блюдце из ракушек рядом с раковиной, но это была ванная Касс и Ричарда, поэтому Эндрю и Дрейк пользовались общей ванной наверху. Эндрю всегда ждал, пока Дрейк пойдет ванну утром первым, и обычно это получалось, но иногда Дрейк задерживался там дольше обычного, а Эндрю нужно было идти в школу, и в итоге они оказывались вместе, плечом к плечу, Дрейк сплевывал зубную пасту в слив, а Эндрю все еще чистил, чистил, чистил, как будто все в порядке. Кто-то крикнул «Мама!» позади них, Дрейк отпустил его, и Эндрю снова сел на свое место, наконец поддавшись желанию вытереть руки о спортивные штаны, главным образом потому, что ему нужно было что-то сделать, чтобы скрыть то, как его руки начали трястись. Разозлись, пытался сказать он себе. Это была не просто ярость. Это было нечто хуже. — Эндрю… — Касс протянула руку и заправила волосы за уши, а затем снова начала теребить золотую цепочку. — Я знаю, что ты расстроен, — тихо сказала она. — И теперь я понимаю почему. Ричард продолжал улыбаться, как будто все было именно так, как должно быть. Возможно, так оно и было. Кулаки Эндрю сжимались и разжимались под столом. Он думал о дыхании. Он думал о том, как Бетси скажет ему, что можно иметь личные границы даже с семьей, даже если это означает, что он не хочет с ними разговаривать, видеть их или думать о них. Это было нормально, ему было позволено хотеть этого, ему было позволено просить об этом, и они должны были слушать. Бетси тоже выпрашивала у него розу и шип, хорошее и плохое, счастливое и не очень, а Эндрю не мог дать ей ничего, кроме молчания. — Эндрю? — Касс снова подтолкнул его. Эндрю заставил себя поднять глаза и выдавил одну из своих жутких ухмылок. — Да, Касс? Она вздрогнула. — Эндрю, — сказал Ричард тем глубоким «Ричардским» голосом, который должен был быть командным, но по большей части был бесполезен. Дрейк наклонился вперед, протянул руку и накрыл ею ладонь Эндрю. — Эй Джей, мама очень беспокоилась за тебя. Вы не разговариваете? Она скучает по тебе. Я скучаю по тебе. Его палец поглаживал кожу между пальцами Эндрю, и он попытался отдернуть руку, но Дрейк держал ее крепко. Это была не что иное, как демонстрация силы. Эндрю ненавидел его. Он дернул сильнее, и Дрейк отпустил его, но не раньше, чем одарил Эндрю опасной стеклянной ухмылкой. — Эндрю, — снова сказала Касс, сдерживая слезы. — Твой дядя звонил. Лютер Хеммик. Все остановилось. В ушах у него стоял ужасный звон, и по телу расползся жар. Он не мог сглотнуть, и на секунду, на ужасающую секунду, ему показалось, что его вырвет на стол. — Эндрю? — кто-то спросил, и это был не Дрейк, и это был не Нил, и это было смешно, потому что — зачем Нилу быть здесь? Это была Касс, конечно, это была Касс, но он не мог заставить себя посмотреть на нее. Дрейк снова попытался протянуться через стол, чтобы взять его за руку, поэтому Эндрю спрятал ладони между ног, сжимая колени так сильно, как только мог. Он все еще был в наручниках, потому что таков был протокол. В конце концов, он был опасен, жестокий преступник, которому не следовало появляться на улице. Это было сделано для безопасности всех, кроме него самого, и теперь он не мог отодвинуться от металла достаточно далеко, чтобы засунуть палец под рукав толстовки и поковырять струпья. Он не знал что делать. Нил знал бы что делать. Нил был идиотом, бегуном и неудачником, но он мог сказать что-нибудь глупое, и Эндрю, вероятно, не улыбнулся бы, хотя, может быть и улыбнулся бы и этого было бы достаточно. — Эй, приятель, — тихо сказал Дрейк и снова протянул руку под стол, ладонь лежала на колене Эндрю. Иногда Эндрю снились сны. Ему снились калифорнийские автострады, созвездия, пыльные бури, такие сильные, что едва можно было дышать, и ножи. Ему снились костяшки пальцев, которые с такой силой ударяли по кости, что они раскалывались, как звучало имя Дрейка, когда Касс произносила его, и как Касс улыбалась, будто она любила Эндрю, хотя она любила всех, вот кем она была. Ему снилась чернильная тьма, слово пожалуйста, слово тихо, слово блять, его собственные пальцы, обхватившие рукоять ножа с лезвием, достаточно острым, чтобы срезать улыбку монстра прямо с лица человека. — Лютер звонил, — снова сказала Касс, и, вероятно, сначала она сказала что-то еще, но Эндрю все еще пытался дышать. — Ладно, — сказал он. — Эндрю, он сказал нам, что ты хочешь вернуться в Южную Каролину, чтобы быть со своим братом. И, конечно, я понимаю, мы все понимаем… — Мы хотим для тебя самого лучшего, — вмешался Ричард, как будто он когда-либо был здесь достаточно долго, чтобы знать, что лучше для кого-то, кроме него самого. Однако Касс кивнула в знак согласия. — Мы хотим для тебя самого лучшего, дорогой. И, конечно, ты хотел бы быть со своим братом. Итак, мы обсудили это с Лютером — конечно же, предложили им остановиться, когда они приедут в гости на следующей неделе… Голова Эндрю взлетела вверх. — Что? — Ну, они хотели просто остановиться в отеле… — Я не хочу, чтобы они останавливались у вас, — сказал Эндрю. Он пытался говорить это медленно. Властно. С той же властностью, которая заставляла всех детей здесь убегать от него. И это сработало, Касс выпрямилась, улыбка Ричарда уменьшилась, Дрейк смотрел на него слишком любопытными глазами. Его желудок скрутило, во рту было слишком много слюны, и он действительно плохо себя чувствовал, он правда, правда думал, что его стошнит. Если бы после всего, что он сделал… если бы оказалось, что его заперли здесь напрасно… — Все в порядке, — мягко сказала Касс. — Они отказались. Лютер подумал, что это будет слишком… — Странно, — сказал Ричард. Ее глаза на секунду закрылись, как будто она обиделась, что он вообще заговорил. — Думаю, он не хотел портить ситуацию больше, чем она уже была… — Испорчена, — сказал Ричард. Ричард Спир был бесполезен как человек. Возможно, из него получится хороший попугай. — Я просто думаю, что было бы здорово с их стороны остаться, — мягко сказал Дрейк. Его рука все еще лежала на колене Эндрю. На ужасающий момент Эндрю подумал о том, чтобы вскочить из-за стола, броситься всем телом в Дрейка и посмотреть, как далеко он сможет зайти, избивая его лицо в ничто, прежде чем весь отдел безопасности объекта обрушится на них обоих. Единственное, что его останавливало, был Аарон. Он осторожно, глубоко вздохнул и снова выдохнул. — Ладно. — Я так рада, что ты согласился, Эндрю, — сказала Касс. — Я не… то есть… я не знаю… Сегодня был день не для разговоров, и даже Нил наконец понял это, но больше никто не слушал. — Я не думаю, что он еще решился на это, мама, — сказал Дрейк, улыбка снова расцвела, а глаза не отрывались от лица Эндрю. — Я имею в виду, оставить нас. — Что ж, это важное решение, малыш, — сказал Ричард так, как будто он не первый раз в жизни называет Эндрю малышом. Краем глаза Эндрю увидел, что Макс обнимает девочку помладше и мальчика, а над всеми тремя со слезами на глазах стоит кто-то, должно быть, его мама. — Я еще с ними не разговаривал, — наконец смог пробормотать Эндрю. — Верно, — Дрейк наконец отвел взгляд только для того, чтобы триумфально ухмыльнуться Касс. — Я же говорил. Он еще не решил. Не волнуйтесь! — Но, Эндрю, ты же знаешь, что мы поддержим тебя, несмотря ни на что, и, конечно, тебе всегда рады здесь, но, пожалуйста, не думай… — Какой у тебя процент сейвов на площадке? — спросил Ричард, снова остановив взгляд на Эндрю. Ричард Спир был бесполезен как человек, но у него бывали моменты. — Не рассчитывайте официальные рейтинги. Мы в тюрьме. — Ну, они должны иметь некоторые статистические данные о своих игроках. Касс нахмурилась. — Ричард– — Сколько вас в этой команде? Эндрю сглотнул. — Сейчас в команде 22 ребенка, девять человек сейчас находятся на стадии просмотра, и они меняют всех довольно быстро. Есть трое вратарей, так что у них, вероятно, есть какая-то статистика по мне. В остальном, мы не играем по типичным стандартам экси. Игроки меняются без официального графика, вся программа построена на изучении социализации и способов выхода из стресса, а не на оценке ценности игроков, — Слава Богу за Нила Джостена. В течение следующих невероятно неприятных пятнадцати минут Эндрю передавал всю абсурдную терминологию экси, которую только мог, циклически повторяя лекции Бертрана, переходя к продолжающимся идиотским оценкам Нила всех текущих студенческих мячей, а затем возвращаясь к некоторым играм, которые команда может сыграть сегодня. Ричард проглотил весь этот бред. Касс промолчала. А рука Дрейка осталась на колене Эндрю.

***

После того, как прозвенел звонок, Эндрю отвели обратно в здание, в душевые, чтобы он переоделся, и там он изо всех сил ударил кулаком по шлакоблочной стене. На костяшках его пальцев тут же выступила кровь, но он продолжал бить снова и снова, пока стена не окрасилась в алый, а руки не опухли так сильно, что он едва мог их сжать. Он не знал, что делать, или как это исправить, или как просто продолжать просыпаться каждый божий день. Огонь струился по его крови, кислота разъедала его легкие, и он так устал. Чертовски устал. Мальчики возле его кабинки начали собираться, шум нарастал, поскольку все они подбадривали друг друга игрой по телевидению. Эндрю воспользовался душем только чтобы смыть с руки засохшую кровь, а затем закончил натягивать носки. Он вышел из душевой кабины и увидел Нила, стоящего у раковины, уже одетого, в дурацкую майку Оклендского Следственного Изолятора. Номер четырнадцать. Фамилии нет, потому что футболки были общими и в конце матча будут выброшены в общую корзину для стирки вместе с остальной экипировкой. Нил держал в руках вторую футболку и передал ее Эндрю. — Не знал, будет ли у тебя возможность зайти на склад с экипировкой перед тем, как пойти переодеваться, — сказал он. — Хотел убедиться, что твой счастливый номер при тебе. Эндрю фыркнул. У него не было счастливого номера, но все избегали его настолько, что не хотели прикасаться к его дерьму. Он носил номер 3 в своей первой игре, и больше никто его не брал. Но, видимо, Нил это заметил. — Все еще не разговариваешь? Эндрю схватил майку, затем натянул ее на толстовку, которая была на нем. Перчатки, шлем и другие набивки пойдут сверху. Буквально на этой неделе они получили новую партию стандартного снаряжения, так что, когда игра транслировалась по всей стране, никому в голову не пришло, что им следует подать в суд на учреждение за то, что оно подвергает опасности молодежь. Ему не терпелось вспотеть в ней до смерти. — Ладно, не разговаривай. Круто. — Я говорю, — проворчал Эндрю. — Хорошо. Только не со мной? — Сильно нуждаешься? — Ой! Слова! Я нуждаюсь. Очень нуждаюсь. Видишь ли, я учусь в классе английского языка, кстати, там действительно блестящий учитель, но нам назначили Диккенса, и поэтому я начал читать эту книгу под названием «Большие надежды», ты, возможно, слышал о ней, и действительно, какой идеальный роман, чтобы так любить того, кто ненавидит тебя в ответ… — Пытаешься мне что-то сказать? Нил ухмыльнулся. — У тебя очень большое эго, Миньярд. Это были те же самые слова, которые Эндрю произнес за завтраком, повторенные еще раз Нилом — «Я-засранец-и-заставлю-тебя-заговорить». Эндрю не улыбнулся, но внутри него что-то треснуло, ровно настолько, чтобы он мог дышать впервые за несколько часов. — Ты идиот. — Итак, ты заговорил. Ты в порядке? — Нет. Нил пожал плечами. — Нас таких двое. Один из охранников свистнул, все мальчики выстроились в ряд, Эндрю последовал за Нилом из душа в коридор, где их церемонно провели по коридору. Они быстро остановились, чтобы забрать снаряжение, а затем последовали за охраной на улицу. Шум внутри ангара был настолько громким, что Эндрю мог слышать его приглушенный звук здесь, во дворе. Он взглянул на Нила, который уже натянул свой шлем, притворно отдал ему честь, а затем последовал за командой внутрь.