Безумие
23 июля 2023 г., 18:22
Протянув руку, Феликс прикоснулся к серой ряби, оказавшейся лишь невесомой дымкой. И она отступила, будто слуга, признавшая хозяина. Просторные внутренние покои наполнял холод. Ветер раздувал газовые шторы небесного цвета. Вырвавшиеся на свободу, похожие на шумный речной поток, они ласкали белые мраморные колонны. Изогнутые арки окон, выложенные пепельной мозаикой, казались серебряными. Тяжёлые сумерки не давали им сиять даже в свете свечей, расставленных по кругу.
Посреди просторного зала возвышалась фигура, отлитая из бронзы. Каждый её элемент уже был произведением искусства. Ликс не был знаком с приёмами изготовления таких украшений, но в силу своего опыта полагал, что части рамы были созданы одновременно с телом, а не добавлены позднее. Конечно, в таком зеркале, даже натёртом ртутью, разглядеть что-либо было практически невозможно, особенно при таком освещении. Мужчина собирался его обойти, но почувствовал, что ноги словно приросли к полу.
Ветер продолжал раздувать шторы, но при этом свет свечей ни разу не колыхнулся, будто их отделяла невидимая преграда. Феликс ещё пристальнее оглядел пространство, дабы понять, как ему следует поступить: просто ждать основное действо или разгадать сперва загадку, оставленную владельцем кнута. За годы совместных путешествий они с Чонином видели немало магических артефактов, которые были защищены от сил, подобных дару Феликса. Они принадлежали настоящим мастерам, владеющим искусством иллюзий.
Под ногами простирался ковёр, сшитый из мягких шкур лисиц. Ликс вздрогнул, исполненный отвращения. Любое другое животное вызвало бы в нём куда меньше эмоций. Бросив взгляд на стены и высокий купольный потолок, он вновь отметил красоту неброского орнамента плитки. Маленькие кусочки, аккуратно уложенные по периметру, составляли единый ансамбль фресок, изображавших фениксов. Теперь у мужчины не возникло сомнений по поводу места его пребывания.
Царство птиц когда-то в древности занимало огромные территории к югу от империи, в его состав входили и мелкие островные колонии, захваченные в период ранних завоеваний. Племена, живущие там, уступали в силе крылатым волшебникам, потому не могли сопротивляться, даже имея преимущества на воде. Дикие глухие леса, озёрные равнины, песчаные барханы, горные склоны — всё это принадлежало властвующему фениксу. И лишь после ужасного наводнения плодородные почвы перестали приносить урожай, иссохлись и со временем покорились пустынным ветрам.
Не только пышная растительность в саду и украшения натолкнули Феликса на мысли о том, что он в столице древнего государства, но и сам кнут. Изучая в библиотеке Чармера различные документы, волшебник узнавал историю своего народа, существовавшего более тридцати веков. Царство птиц большую часть времени оставалось недоступно путешественникам из вне, но всё же с караванами на земли империи приходили и сведения о письменности и культуре загадочной нации.
Но близился конец многовековой истории, традиции менялись, правители налаживали связи с соседями, и всё больше источников стали описывать крылатых наследников. Феликсу удалось разузнать лишь о времени, в котором жила его мать. Её дневники рассказали ему больше, чем сотни энциклопедий и свитков. Однако, кнуту насчитывалось ни сто и даже ни двести лет, поэтому письмена на рукояти и оставались для волшебника загадкой.
Прошло немало времени, а мужчина так и не смог отыскать подсказку. Обычно его внимание привлекали либо самые обычные предметы, либо наоборот — вычурные. И те, и другие служили ключами к душам владельцев артефактов. Но в этот раз комната, в которой оказался Феликс, была пустой, словно у неё никогда не было хозяина, никто в ней не жил, никто не желал оставлять в ней часть себя. Оставалось лишь ждать, когда видение захочет его отпустить.
Ликс уже давно старался скрыть от Чонина правду о своих силах. Сейчас мужчина не мог полагаться на них. Больше же всего он боялся, что однажды его ощущения подведут именно молодого и всё ещё доверчивого лиса. Ведь волшебник никогда не сомневался в словах возлюбленного, даже если они были сотканы из кристальной лжи. Он стал глазами, которые видят лишь то, что хотят видеть.
Минуты тянулись медленно, и, наверное, превращались в часы. А ночь не приходила. Ветер всё так же раздувал газовую дымку, а свечи застыли и не таяли. Пока, наконец, не раздались гулкие шаги. Ковёр из лисьего меха поглотил бы любые звуки, значит, кто-то находился за пределами комнаты. Феликс напрягся. Он ждал, что через мгновение в арке появится владелец внутренних покоев. Сперва в тёплом свете блеснул край небесно-синего шёлкового одеяния. Затем тёмные сандалии, обвивающие белые ноги, шагнули на ступени входа. В арку прошёл статный стройный мужчина в длинной тунике. Ветер тут же принялся играть подолом, потом добрался до плетёного пояса из злотых нитей, на конце которого покачивалось кольцо изумрудного нефрита. Такой камень отлично подходил для молодого правителя, чью голову венчала пятилистная тонкая корона, украшенная сапфирами разной величины. Белые волосы, заплетённые в одну широкую косу, были заправлены за пояс, и лишь несколько локонов удалось выхватить шаловливому ветру из традиционной причёски.
Царь задержался на ступенях, прежде чем спустился на мягкий тёплый пол. Плохое освещение не позволяло Феликсу рассмотреть его лицо. Всё, что он мог сказать, — это то, что у него был довольно болезненный вид, нетвёрдая поступь, обусловленная лёгкой хромотой. Государь остановился возле синей кушетки, обратил свой взор на покачивающиеся деревья в саду. Его тяжкий вздох разнёсся по комнате и окатил Феликса, будто морская волна. На душе стало тяжело и тоскливо.
Это же чувство заставило волшебника встрепенуться. В своих видениях он мог лишь наблюдать за картинами прошлого, но не слышать ни единого звука. Впервые он услышал слова матери, когда коснулся её золотого саркофага. Тогда она сказала, что это была магия Чармера, способная сохранить воспоминания. "Так неужели и здесь, сейчас этот мерзкий древний монстр тоже играет чужими душами?" — Феликс мог и дальше возмущаться и костерить божество, но царь опустился на кушетку и положил голову на опирающуюся о подлокотник руку. Взгляд государя был теперь обращён к бронзовому зеркалу, за которым стоял волшебник.
Теперь они находились друг напротив друга, свет свечей падал на его бледное лицо. Только сейчас Феликс заметил, что мог его видеть, будто находился не в той же комнате, а по ту сторону зеркальной поверхности, в отражённом призрачном мире. Постепенно муть, созданная слоем ртути, исчезла. Мужчина, наконец, смог чётко видеть. И чем дольше он смотрел на государя, тем больше находил сходство меж ним и собой. Царю было примерно столько же лет, сколько и Ликсу, подбородок его украшала едва заметная борода, больше похожая на пушистую дымку, а меж белых бровей пролегла глубокая морщина. Ресницы же, окрашенные тушью, подчёркивали глубину таких же ярких, как камни в короне, глаз. Этот человек теперь смотрел прямо перед собой, смотрел на Феликса и также его изучал.
Затаив дыхание, волшебник ждал, когда венценосная особа произнесёт хоть что-нибудь. Но время продолжало свой бег, а сцена не менялась. Лишь краем глаза мужчина заметил, что воск со свечей капнул на гладкий мех ковра. И вот, наконец, губы его разомкнулись. Звенящую тишину наполнил грудной печальный голос: "Тебе здесь не место. Возвращайся в свой мир!" — поднявшись, он слегка наклонился вперёд, резким движением руки он намеревался опрокинуть бронзовое зеркало. И пускай меж ними было больше полутора метров, тяжёлая конструкция рухнула, повинуясь его желанию.
Вновь туманная дымка, будто узор инея, стала пожирать окружающее пространство. Но Феликс не желал покидать видение, он цеплялся за воздух, будто тот мог его задержать. Он кричал, но сам не мог понять, что это были за слова, которые стали не слышны. На шум прибежали слуги, одетые во всё белое. Они бросились государю в ноги, умоляли его усмирить гнев. Царь же грозно взирал на желтоватую поверхность. Его лицо постепенно смягчалось, злость сменилась печалью. Последнее, что удалось уловить волшебнику, — это шёпот, наполненный отчаянием: "Мой сын. Мой драгоценный сын. Мой Феликс".
***
Когда Феликс вернулся, он долго не мог подняться; все его мышцы затекли и перестали слушаться. Боль в шее заставила упасть обратно на подушку. Пошевелив ногой под одеялом, он всё же заставил конечности разогреться. Стоило принять вертикальное положение, и комната закружилась, но упал он уже не на жёсткую перину, а в горячие объятия. Чонин успел подхватить его и теперь сжимал, словно доставшуюся с большим трудом добычу. На своей шее мужчина чувствовал горячее дыхание и прикосновение острых клыков. – Я не съедобный. – Очень даже съедобный, – прорычал лис, откидываясь на спинку кровати. Наконец, он насладился его запахом, и чувство бушующей ярости постепенно сошло на нет. Феликс привык к таким животным проявлениям, но всё равно иногда ощущал бегущие по спине мурашки. Как и сейчас. Сердце его всё ещё колотилось, когда он приподнялся. Оглядев себя, отметил, что рубашка и штаны его резко отличались от тех, в которых он нырял. На смену страстным желаниям пришло раздражение. – Я же предупреждал тебя, – и тут же захотелось принять горячую ванну, но в ответ он услышал лишь презрительное фырчание. – Если ты хотел и дальше вонять как протухший сыр, то прости, что вымыл. – Зачем… – мужчина никак не мог понять, что скрыто за сарказмом. – Вымыл? – Чонин кивнул, и на нос ему тут же упала отросшая чёлка. – Ты теперь становишься енотом и моешь добычу перед употреблением? – посмеялся мужчина, но ситуацию сгладить всё равно не вышло, Чонин был таким же надутым и сердитым. – Не будем ходить вокруг да около. Рассказывай, что случилось, – но лис поднялся с постели и двинулся в сторону двери. – Принесу тебе поесть, – накрыв синие волосы тюрбаном, он вышел из комнаты. Феликс тряхнул головой, прогоняя остатки сна. В последнее время он тоже подрезал свои волосы, особенно в летние месяцы, но они так быстро отрастали, что он не успевал соскучиться по длинным белым прядям. Тут же ему вспомнилась коса царя фениксов, которая, вероятно, никогда не знала ножниц. Встав на ноги, он сделал несколько неуверенных шагов в сторону таза с прохладной водой. Коснувшись подбородка, он обнаружил тонкий порез. В силу своего слабого зрения Чонин часто был неосторожен, обращаясь с бритвой. И обычно это удавалось ему с трудом. И Ликс понял, что именно так сильно обидело его нежного зверя. Внутри своего видения он провёл не один день. Сей факт ещё сильнее опечалил волшебника. Его сила становилась всё более неуправляемой и непредсказуемой. Он подумал, что в следующий раз может и не проснуться, и от этой мысли покрылся холодным потом. Однажды он уже оказался на грани жизни и смерти, однажды он уже чуть было не оставил мир, в котором существовал Чонин. Дверь скрипнула, колдун принёс с собой поднос, в небольшом горшочке парила горячая каша, в кружке колыхался отвар. И, судя по запаху, это тоже было что-то в лучших традициях Минхо-хёна — наверняка горькое и отвратительно-болотного цвета. Вытерев лицо, мужчина вернулся к столу. "Сколько прошло времени?" – он не решился посмотреть на Чонина, боясь вновь увидеть его ярость, обращённую на него. И тут он почувствовал запах жареного мяса. Совершенно новое непонятное чувство овладело им в один миг. Никогда раньше он не испытывал такого голода, сжирающего изнутри. В мыслях крутилось лишь одно желание — поесть. И сейчас было совершенно не важно, что упадёт в желудок: сухая травинка, рыба или часть когда-то живой коровы. Скинув со стола какие-то бумаги, Феликс быстро нащупал кусок холодного мяса и жадно впился в него зубами. Даже во время великого поста в Соборе, голодной зимой, когда ему едва перепадала раз в два дня жидкая похлёбка, он не был таким. Сейчас он отчаянно глотал куски, не удосужившись их даже прожевать. Мысленно он уже смирился с тем, что сейчас переживёт: агонию, резкую боль, страх и темноту. Но ничего этого не было. Лишь чувство медленного насыщения, которое никак не наступало. – Пожалуй, принесу ещё жаркое, – монотонно произнёс Чонин и снова отправился вниз. Феликс же замер, в его руках оставался последний кусок остывшей говядины. Словно позабыв, кто он, в бессилии мужчина опустился на кровать и уставился в точку на белой стене, которая оказалась пауком. Его сила больше не работала, он больше не видел и не чувствовал ничего сверх того, что дано было обычному человеку. Чонин ещё внизу услышал, что из комнаты наверху доносится смех; сперва он был робким, сдавленным, а потом стал нарастать, превращаясь в безумный гогот. И сейчас даже дочка трактирщика обратила внимание на странный звук. Получив порцию еды, колдун помчался в комнату. Швырнув миску на пол, он кинулся к Феликсу и упал перед ним на колени. – Ликс, что с тобой? – но волшебник, продолжал смеяться, запрокинув голову. – Ликс, остановись! – он уже захлёбывался слюной, кашлял, но всё её находился во власти приступа. Чонин не придумал ничего лучше, чем наложить печать на его горло. Он поклялся, что никогда не будет использовать магию против любимого человека, и теперь, сжимая его в объятиях, он просил прощения. Слезы посыпались из его глаз, будто мелкий жемчуг; падая они скатывались по руке, стиснувшей кусок говядины. – Прости! Прости меня! – надменный лис вновь стал маленьким ребёнком. – Вернись ко мне, – рыдал он, шепча имя Феликса как заклинание. Постепенно внезапная истерика Феликса прошла, уступая место горечи. Ещё секунду назад обуревавшее безумие дарило такое приятное чувство свободы. Теперь он стал обычным человеком. Самым обычным человеком, который может есть всё. И теперь Чонину больше не придётся есть в его присутствии только чечевицу. Но вместе с тем, касаясь его сухих губ, он больше не сможет видеть их прошлое, не сможет почувствовать себя самым желанным рисовым пирожным во Вселенной. Похлопав Ина по плечу, он привлек его внимание и попросил снять печать. Шмыгая носом, волшебник рассеял заклинание, а потом снова кинулся в объятия Феликса, пытаясь через тело и руки передать все свои чувства. – Не оставляй меня больше! Не прикасайся больше ни к каким вещам! – Но как же тогда я буду жить? – ласково спросил он лиса, поглаживая его по макушке. – Не прикасайся ни к каким вещам из Царства птиц! Я... я ведь не смогу спасти тебя. Я не смогу ещё раз вынести эти семь дней Ада.
