Балансир

В школьном дворе было ветрено и снежно. Колючие белые крошки летели прямиком в Мишкино недовольное лицо, красное и напряжённое. Он уворачивался от них и от обидных мыслей, поднимая выше воротник, а потом вообще развернулся против ветра, спиной вперёд. Чуть не врезался в спешащего Поручика и сматерился. — Чё пятишься, как рак? — сонный Пор не стал ругаться и зевнул. — Погода сегодня — блядская сучка. Миша качнул плечом и завернул за угол. Поручик пристроился рядом и, прикрывая ладонями тонкое пламя спички, закурил. — А вообще, — неожиданно сказал Миха, будто продолжая диалог, который до этого шёл лишь в его голове, — придумал и придумал. Классно у него получилось, ё-моё. Я проверять не буду. Тащиться через весь город, чтобы что? Увидеть, какой я дурачок? Просто… Обидно, блять, как-то. Хотя… Он заглянул в глаза ничего не понимающему Поручику, неловко улыбнулся и спросил уже другим тоном: — Чё, как съездили вчера? — Классно прошвырнулись. Смотри, что нарисовали с Шуркой, — Саша хлопнул по своему портфелю, крышку которого теперь украшала красная буква А. В честь Алисы или анархии, не поймёшь, поскольку была она кривобокой и искажённой — Красава, — Мишка присмотрелся и срочно захотел себе тоже что-то подобное. Все выделываются, как хотят, самовыражаются, ёпта, а он будто лох. Да почему «будто», лох и есть. Стёртый каблук совдеповского кирзового сапога. — Балунов никакой херни не рассказывал? — Да он нормальный пацан, гонишь, что ли? — удивился Пор и прислушался, не началась ли перемена. — Пошли, я замёрз как хер моржовый. Мих? Но Мишка не слышал. Он вспомнил, что, кроме Балунова, никому про таинственную дверь не говорил. А раз Шурка вчера не трепался, то и Андрей узнать про неё не мог. Значит, вариантов оставалось два: или Князю мало стало красочных картинок, и он решил целый несуществующий мир придумать, или всё происходило по правде. Забыв про Поручика, Миша вбежал в школу и направился прямиком к Князю, который болтал с пацанами и смеялся. Увидел Миху и глянул на него как-то непонятно. Виновато, что ли? Миша кивнул в направлении лестницы и отошёл в сторонку. Уже звенел звонок, а они молчали, как два немтыря, только пялились друг на друга, будто в первый раз увидели. — Знаешь, Андрей, — наконец, подобрал слова Миша, — а мне неважно, выдумал ты, или по правде всё было. Важно, что я поверил. Понимаешь, да? А раз поверил, значит, оно по-любому существует. Как книжка, да? Как… Ё-моё! Миху осенило. Он достал аккуратно втиснутую между учебниками зелёную тетрадь, открыл и ликующе присвистнул. На последней странице, ровно над адресом, появился блёклый рисунок, изображающий диковинный рынок. Князь склонился ближе. Восхищённо и недоумённо дышал, потом покосился по сторонам и сказал: — Идём ко мне домой. — А история? — Миха беспомощно оглянулся на кабинет, откуда уже доносился зычный голос учителя. — Да кому она нужна? Не понимаю, зачем нам знать то, что сотни лет назад было? Мура какая-то. Забивают голову всяким… Скучно же, Мишка. А я тебе такое покажу! — Не врёшь? — недоверчиво покосился Миха. — Нет. Да я и тогда… Бежим скорее! Спустя десять минут, запыхавшиеся и снежные, они уже раздевались в прихожей пустой Князевской квартиры. Андрюха вытряхнул из стола кипу бумаг и безошибочно выудил среди этого безобразия нужный лист. — Вчера нарисовал. Каково, а? Миша подошёл ближе. На рисунке был точно такой же рынок. Включив яркий свет и достав тетрадь, они долго сравнивали их, даже под лупой разглядывали, и сошлись во мнении, что в тетрадке копия. Точный оттиск цветных фломастеров. — Так я не понял, ты его всё-таки выдумал или по памяти нарисовал? И откуда он в тетради взялся? — Да я… Сам не знаю, — почесал в затылке Андрей. — Всё, что я про Рене рассказал, — это правда. И на барахолке мы тоже были. А остальное… Он вдруг смутился и засмеялся, но совсем по-другому, по-доброму. Щёки налились светлым румянцем. У Михи внутри прямо всё перевернулось. Такого Андрея он опять видел впервые. — В общем, это сон был. Такой красочный, что я его до мелочей запомнил. Проснулся в ночи и сразу зарисовал. Миша сел рядом с Андреем на корточки и взял его за руку. — Ты, типа, не шутил, я понял. У меня тоже сны такие бывают. Но… Зачем в конце-то всё испортил? — Да ты просто так светился, радостный такой был… У меня, знаешь, иногда чё-то свербит… Мама говорит, что я с придурью. Ну а чё? Ты так смешно разозлился. Миха медленно моргнул и расхохотался. Запрокинул голову и долго ржал, обнажив все свои поломанные зубы и недолеченный кариес. Андрей заливался рядом. Он даже сполз с дивана на пол и упёрся лбом в Мишкино плечо. Они задыхались от смеха, и валялись с добрых полчаса. Отдышались, утёрли с глаз выступившие слёзы. — Знаешь, Мишка, что мне в тебе нравится? — отчего-то шёпотом спросил Князь, пристально разглядывая пылинки на ковре. — Ну, почему я цепляюсь к тебе? Миша замолчал, сел и в непонятках пожал плечами. — Ты… Ты искренний такой, — Андрей вывернул к нему голову. — Весь нараспашку. Если злишься, то по-настоящему, если радуешься — тоже. Это… Здорово. «А тебе этого не хватает», — подумал Миша, но сразу сказать не решился, а пока набирал побольше воздуха в грудь, Андрей вскочил, вытащил свои альбомы и долго показывал те работы, которых ещё никто не видел. — Даже мама, — уточнил Князь, перелистывая страницу с обнажённой по пояс девицей. Русалкой, вроде. — Зачётные титьки, — выдавил из себя Миха, чтоб хоть что-то сказать и не выглядеть невинной овечкой. — Да так себе. Перерисовал с одной картины древней. Эти греки, или как их там? Любили голых тёток рисовать, — отмахнулся Андрей. Разговор струился, как тихий спокойный дождь после долгих дней зноя. Миха рассказал про своё детство, про Дальний Восток, переезды, про отца, строгого и серьёзного. — Будто никогда и не был ребёнком. Понимаешь, да? С пелёнок марширует, подчиняется своим правилам, принципиальный дофига, и меня хочет… Обстругать, чтоб я был как все. — А ты не хочешь? — Нет, конечно! Я уже всё давно понял. Я музыкой хочу заниматься, и жить по-своему. Понимаешь, да? А иногда, — Миха сглотнул и договорил, — иногда такая тоска, что… Лучше б я вообще не родился. Сдохнуть охота. Пронестись кометой — и обратно в небытие. Князь внимательно посмотрел на него и вдруг сказал: — А я всё лето у бабушки в деревне. И там… Старух, стариков ещё много живёт. Выйдут, они, бывало, соберутся у завалинки, дед Макар принесёт однорядку, ну, выпьют по-маленькой, и давай плясать! Знаешь, какие коленца выделывают? А лет им — дохера и больше. — Да пусть пляшут, — горячо возразил Миха, — хоть под гармошку, хоть под дудку. Только это всё не то. — Да? — в глазах Андрея так и читалось сомнение, но возражать он не стал. Помолчал и снова стал рассказывать про деревню, вспоминая разные истории, и вскоре парни снова хохотали до упаду. Болтали, не затыкаясь ни на минуту, и за эти несколько часов узнали друг о друге всё. Ну, почти всё. Миха исподволь чувствовал, что есть в Андрее, простом лишь с виду, много скрытого, личного, такого, чем он вряд ли будет делиться хоть через год знакомства. Это пугало и завораживало одновременно. Под вечер Миха предложил ещё раз съездить на улицу Жданова. Вдруг снова случится что-то интересное и необычное. Андрей идею поддержал, но одеться ребята не успели: в прихожую зашла Надежда Васильевна и с порога погрозила Князю пальцем. — Андрей, потрудись, пожалуйста, объяснить, с какого перепугу мне на работу звонит твоя учительница и спрашивает, почему сына-оболтуса опять нет в школе? Миша попятился к двери и быстро попрощался с Андреем. Присутствовать при семейной драме не хотелось, ещё влетит ни за что, ни про что, как соучастнику. — Андрюх, позже съездим, ладно? Ты это… Спи хорошо, может, ещё что-то приснится? Миха хлопнул его по руке, рассмеялся и ушёл домой. Мысли ненавязчиво, но безудержно, крутились вокруг Андрея, как вокруг центра бытия. Весёлого такого центра, щедрого на выдумки, шутки и невероятные истории. А ещё симпатичного: голубоглазого и скуластого. Миша испугался своих странных мыслей, зачерпнул снега и растёр им лицо. Не помогло.