Балансир

Миха долго отпирался, мотал лохматой башкой, но всё же, воровато оглядевшись, вынул из сумки скомканные обрывки листка. — Отец нашёл тетрадь… Я вот эти клочки тайком потом собирал. Сам не знаю, нахуя. Андрей непонимающе мигал. — Да ты посмотри, посмотри, бля, внимательно, что тут. Вспомни. Ты рисовал? Андрей, собрав обрывки, как пазл, уставился на некогда красочный рисунок. Миха смотреть не стал. Перед глазами его живо замелькали воспоминания. Вечером последнего учебного дня Юрий Михайлович потребовал дневник на подпись. Испепелил Мишу взглядом, прочитал строгую лекцию о священной обязанности учиться, как завещал великий Ленин, и посадил Горшка под домашний арест. Миша пытался спорить, но безуспешно. Отец составил собственный учебный план и каждый вечер проверял сделанные задания. Миха бесился, чувствовал себя тигром или крокодилом из зоопарка, и так же страстно, как они, мечтал о побеге и свободе. Но вырваться на улицу не получалось. Чтоб совсем уж не свихнуться, Миша приловчился разглядывать тетрадку, вспоминая чудесный сказочный мир и Андрюху, по которому очень скучал. Порой в тетради появлялись новые рисунки. Миша был уверен, что их рисует фломастерами сам Князь, и поэтому ждал, как манну небесную, находя в сюжетных историях отдушину. И всё шло своим чередом, но однажды, как назло, Миха забыл тетрадь на столе. Отец случайно взял её и открыл в аккурат на развороте, где сам собой появился рисунок с двумя целующимися парнями. В их чертах угадывались Буф и Чарли. Миша побледнел и покрылся испариной. Нижняя губа предательски задрожала. Он вцепился пальцами в колени и сгорбился в стуле. Юрий Михайлович, напротив, побагровел и, как только смог снова дышать, выдернул с мясом листок и разорвал на мелкие части. Следом в мусорное ведро полетела еле уцелевшая тетрадь. Отец взял Миху в крепкий оборот, аж кости затрещали. Влепил подзатыльник и угрожающе зашептал, кем станет сын, если сию минуту не выбросит из головы подобное блядство. Как можно было только додуматься рисовать такое непотребство! Извращенец, педераст, отброс, тряпка, мразь, ненормальный, недостойный, больной на всю голову, не мужик, — летело как из пулемёта. Отец без устали промывал Мише мозги. Мишка оправдывался, как мог, и твердил, что нарисовал просто фантазию. Беспомощно бормотал что-то про картины античных художников, но жёсткие установки отца легли на благодатную почву собственных сомнений, и Мишка растерял весь пыл и перестал защищаться. Стало по-настоящему стыдно. — У нормального здорового парня не может быть таких фантазий! — шипел отец, оглядываясь, чтоб их ссору не услышала мать. На следующий день он принёс Михе с работы заграничный номер «Плейбоя» и буквально ткнул носом в фотографии обнажённых девушек. — Ты проверь ещё, встал у меня на них или нет! — взорвался оскорблённый Миша, и в первый раз в жизни отхватил ремнём с тяжёлой бляхой по спине, по плечам, по ногам. Бесшумно выл от боли и долго давился горькими слезами. Томно лыбящиеся девицы расплывались перед глазами, но он старательно пялился в непривычный глянец, лишь бы батя отстал. Но отец не отступился. Улучил момент, когда мамы не будет дома, одолжил у кого-то японский видик и включил фильм для взрослых. Любой другой, нормальный, подросток не поверил бы своему счастью, но Миху чуть не вывернуло от крупных планов женских половых органов. Да и мужских тоже. Весь пылающе-красный, он дрожал от количества льющейся на него мерзости и еле дожил до конца кассеты. Миша монотонно рассказал эту историю Андрею, опустив излишние подробности, и прибавил: — Ещё он сказал, что найдет мне девчонку, раз я сам не могу. Боится, естественно, вдруг кто узнает, что у него сын… из этих. Один плюс, ё-моё, — он уверен, что в нашем районе, среди гопников, живых-здоровых пидоров быть не может, значит, и соблазнять меня некому. Хоть гулять могу. — Ну и дела, Миха… — Андрей выглядел совершенно обескураженно. — Но… Слушай, у нас ведь есть наша сказка, и там можно… — Не… Не знаю, Дюх… Это тоже… Как такое может быть? Мы, наверно, оба просто сумасшедшие… — соврал Миша, не поднимая глаз, и зачастил: — Тетрадь пропала. Забудь всё, ладно? Тебе тоже надо это… Ну, чтоб как природой задумано, с девушками, туда-сюда. Договорились? Просто друзья — и всё. Внутри всё переворачивалось, будто стоял Миша на раскаленных гвоздях. Было тошно от самого себя и от всей ситуации, но другого выхода он не видел и малодушно решил оттолкнуть Андрея от себя. Выпалил эту дурацкую речь и позорно убежал, оставив растерянного Князя одного. Долго сидел на лестничной клетке, поникший, в край запутавшийся, но всё же зашёл в квартиру. Кое-как смотрел отцу в глаза и выслушивал каждодневные разговоры. — Мы поговорим по-мужски, — сказал отец, выпроваживая мать из комнаты, и опять долго вдалбливал в Мишкину голову правильную, по его мнению и по мнению большинства, ориентацию. Миша кивал болванчиком, но воспоминания о губах Андрея, подогретые сегодняшней встречей, никак не отпускали. Было плохо. Очень плохо и больно. Хоть в петлю лезь. Ломалось что-то хрупкое, важное, глубоко личное… Обломки вспарывали душу, и она кровоточила и ныла хуже выбитого зуба. — Мишка, я ничего не понимаю. Что происходит? Что ты натворил? — мама подсела к нему утром, когда отец ушёл на службу. Миха вяло ковырялся в тарелке. Он толком не ел и не спал уже несколько дней. — Ничего, мам, — Миха ткнулся в её плечо и часто заморгал, — чё ты, отца не знаешь. Воспитывает, бля… Мужика. А я… Другой я, понимаешь? — Другой, — мама покрепче прижала его, помолчала и предупредила. — Миш, ты всё-таки веди себя как положено. Не нарывайся. И легче будет. А с папой я поговорю. Что-то перегибает он со своим солдафонством. — Хорошо, — тяжко выдохнул Миша и пошёл в школу. Князь был уже в классе, но сидел за другой партой. Заметил Горшка и нарочно отвернулся, засмеялся над чем-то с соседом. Дистанцировался, ё-моё. Разве не этого Миха добивался? Только выглядело всё как-то слишком натурально, будто Андрюха и в самом деле… Обиделся?! Стало опять очень тоскливо. Мише показалось, что он вернулся в холодный январь, когда впервые переступил порог этого кабинета. Он не услышал ни слова из речи учителя, и на перемене пристал к Андрею. — Горшок, чё тебе надо от меня? — Андрей, чужой, насмешливый, отгородился и сложил руки на груди. — Иди, скачи дальше под ёлочкой, слушайся папочку, трусишка. — Кто? Я?! Да ты… Блять, да я же… — Миха задохнулся от ярости и бросился на Князя с кулаками. Как он мог всё так неправильно понять?! На шум драки вокруг быстро собрались удивлённые одноклассники. Они уже привыкли, что Князь и Горшок друзья не разлей вода, и теперь не знали, что делать. — Не трогай меня. А то мало ли, стуканёт кто-то, что ты парня за задницу лапал, тогда вообще пиши пропало, — шёпотом, но отчётливо прошипел поверженный Андрей и больно боднулся. Миша отпрянул от него, держась за окровавленную губу, ушёл в класс и воздвиг вокруг себя бронезащитный кокон. Никто не осмеливался к нему подходить. На следующей перемене Миха бесцеремонно схватил Князя за руку и поволок к кладовке. — Я не трус! Я всё решил. Давай вместе уйдём туда, в тот наш мир? Насовсем! Чё, теперь тебе слабо? А? — Не, Мих, как насовсем-то? Ты чё несёшь, придурок? — Да потому что не могу я по-другому! Ни черта ты не понимаешь, блять! Внутри Мишки всё клокотало. Давлением сорвало крышу. Безумно вращая глазами, он нечеловеческим усилием сдёрнул титановой указкой замок и ворвался в подсобку. Втянул за собой Князя, закрылся, толкнул внутреннюю дверь и тоскливо заскулил. Не было никакого сказочного мира, лишь школьный двор. Миха осел на пол и спрятал лицо в ладонях. Плечи задрожали, эмоциональный запал иссяк, словно и не было. Мир потонул в дохлой пустоте. — Твою ж дивизию… Мишка… — Андрей присел неожиданно рядом, притянул Мишу к себе и хотел положить ладонь поверх его руки. Миха дёрнулся как ошпаренный, отсел и зашептал, не выдержав: — Андрей, нет… Нельзя! Отец сказал: если узнает, что я с парнем встречаюсь, то убьёт его первым. Застрелит из табельного, не испугается. А потом уж со мной будет разбираться. Князь… Видишь, ну не можем мы… Андрюх… Я за тебя боюсь, не за себя. Миху потряхивало и колотило. Андрей топтался рядом, боясь до него дотронуться. В таком виде их и нашёл разъярённый завхоз. Миша силился что-то объяснить, но сознание ускользало, как хвост русалки, и он почти рухнул в обморок. Завхоз, матерясь, отправил парней в медкабинет: слишком уж невменяемым выглядел Горшок. — Что, Князев, уже и друга до ручки довёл? — медсестра, ворчливая старуха, дала Мише валерьянки и насильно заставила лечь на кушетку. — Рубашку расстегни, лёгкие послушаю. — Зачем? Я не болен, — вцепился в пуговицы Миша, но медсестра была настырной и проворной. Пришлось подчиниться. Миха увидел, как Князь вцепился взглядом в синяки и ссадины от ремня и как побелели костяшки на его сжатых кулаках. Медсестра ничего не сказала, но покачала головой и прицокнула. — Успокойся, всё пройдёт. Ты ел сегодня? Так, ясно. Князев, бегом в столовую за чаем и обедом. — Хорошо, — Андрей поспешно встал и шёпотом спросил. — Миш… Натерпелся, да? — Иди-иди, хватит шептаться. А ты, Горшенёв, ложись и глаза закрой. Выпишу тебе направление в поликлинику. Сходишь к педиатру, посидишь дома на больничном, отлежишься. — Нет! — испуганно вскинулся Миша. — Спасибо, насиделся. Щас я полежу чуть-чуть, и всё нормально будет. Он обессиленно закрыл глаза, а когда открыл, в кабинете никого не было, лишь на стуле рядом с кушеткой сиротливо приткнулся стакан чая и тарелка с гречкой и отвратительно разварившейся розовой сосиской. Миха отвернулся от еды и уткнулся носом в холодную клеёнчатую ткань.