По ту сторону обрыва

Вероятно, я тоже задремал, успокоенный близостью Ганнибала и теплом его бедра, расслабленного сном и прижатого к моей ноге. Из царства сновидений, в котором мы оба пребывали, нас вызвал негромкий женский голос низкого тембра. Вошедшая в палату темноволосая женщина неопределённого возраста и весьма миловидная, включила свет и вкатила внутрь примитивный сервировочный столик, на котором стояли две тарелки с разным содержимым и кружки с тёмной жидкостью, предположительно чаем. — Ваш ужин, сеньоры, — произнесла она с небольшим акцентом, кладя кипельно-белые тканевые салфетки рядом с каждым из нас, — омлет Вам, сеньор Эванс, приятного аппетита. — Спасибо, Летти, — отреагировал Ганнибал, приподнимаясь и щурясь от яркого света, — будьте добры, оставьте только одну лампу, мы уже не настолько больны, чтобы случайно пронести еду мимо рта, — добавил он с вежливой улыбкой. — Конечно, сеньор. Я дождался, пока дверь за медсестрой закроется и уставился на Ганнибала. — Какой ещё… — выпалил я озадаченно, бросив на Ганнибала заинтересованный взгляд. — Грэг Эванс, приятно познакомиться, — невозмутимо ответил Ганнибал, подавая тарелку и завёрнутые в бумажную салфетку столовые приборы, — или ты полагаешь, что нам стоило оставить свои имена? — Конечно, нет, — хмыкнул я, принимая у него некую пюреобразную субстанцию бежевого цвета. — Сложно представить, что за последний месяц хоть кто-то не выучил их наизусть из федеральных новостных лент, — я ещё раз взглянул на еду, пытаясь не проводить аналогии с великолепными, эстетически прекрасными блюдами, которыми кормил меня мужчина, сидящий рядом. — А какое имя теперь у меня? — Уинстон Фишер. Моя рука с ложкой застыла на полпути ко рту. — Похоже на стёб. — Это легче запомнить, — не моргнув глазом, изрёк Ганнибал, активно двигая нижней челюстью и по-кошачьи жмурясь от удовольствия, — недурно приготовлено, должен сказать. Но до моего уровня всё же далеко. Я фыркнул в ответ на его слова, в очередной раз подметив, как часто мы думаем об одних и тех же вещах и, наконец, положил содержимое ложки в рот. Нечто, не имевшее ни вкуса, ни запаха. — Не советую налегать на злаковое пюре, особенно перед сном, — тут же отреагировал Ганнибал, — учитывая то, что целый месяц в качестве еды ты получал только питательный раствор. Ответив ему озорным взглядом, я демонстративно поддел ложкой максимальное количество пюре и отправил его следом за первой порцией. — Я тебя предупредил. — Довольно, Ганнибал. Врач не разрешил бы ужин, если бы он угрожал моему состоянию. Лектер не ответил, ограничившись весёлой улыбкой. Он быстрее меня управился с омлетом и не спеша потягивал чай, в то время, как я, стуча ложкой по фарфору, соскребал абсолютно всё, чувствуя чудовищный голод. — Приятно наблюдать у тебя такой аппетит, — мурлыкнул Ганнибал, убирая с колен салфетку, — значит, ты всё ближе к полному выздоровлению. Приём пищи отдался незначительной болью в повреждённой щеке, когда я попытался приободряюще улыбнуться. — Как он выглядит? — я коснулся лица. Пальцы наткнулись на возвышающуюся, удлинённую шероховатость нового шрама, — хочу посмотреть. — Ты напрасно беспокоишься, Уилл. Конечно, он заметен, но твою внешность не портит, — мягко ответил Ганнибал, беря со столика блестящий поднос из нержавеющей стали, — к сожалению, в качестве зеркала могу предложить только это. Слова были произнесены настолько легко и нежно, словно речь шла действительно о незначительном пустяке. Казалось, будто Лектер вообще не верил, что хоть что-то было способно испортить моё лицо. Это не могло не вызвать во мне приятного трепета. Я нерешительно взял у него поднос. Конечно, отражение не позволило рассмотреть всё в деталях, но и без этого было понятно, что шрам не добавит мне привлекательности, хотя, какой вообще в ней смысл? Вне всяких сомнений, он будет бросаться в глаза и привлекать излишнее внимание. Но те, кто нас, возможно, собирается искать, не знают об этой примете. И, должен признать — это только нам на руку. — Если дать отрасти щетине и волосам, они частично скроют его, — произнёс Ганнибал, забирая поднос, — впрочем, есть возможность избавить тебя от этого дефекта полностью. Если пожелаешь, конечно, — он выжидающе помолчал, словно приглашая к дискуссии. — Наш доктор Мендес — специалист широкого профиля. В том числе и пластический хирург. — И получится болонка, — буркнул я, представив себя с длинными кудрями, скрывающими лицо. — Ты же любишь собак. — Не смешно, Ганнибал, — я удержался от желания демонстративно закатить глаза. — Тем более, я бы не хотел совсем убирать шрам, — добавил я, помолчав. — Как минимум, это память о событиях, изменивших мою жизнь, о которых я не хочу забывать. Но я, безусловно, не против того, чтобы сделать его аккуратным настолько, насколько это возможно. Ганнибал лишь кивнул в ответ, подарив мне многозначительный взгляд. — К тому же, это будет не единственный шрам на моём лице, — я просто не мог не поддеть прекрасно зная, что Лектер точно поймёт отсылку. На этот раз взгляд Ганнибала полностью оторвался от его кружки с чаем и переключился на бледную линию приподнятой кожи, украшающую мой лоб. На мгновение мне показалось, что он словно борется сам с собой, но, по всей видимости проиграв внутреннюю битву, Ганнибал всё же протянул руку и нежно, почти невесомо, провёл по оставленному им шраму подушечкой большого пальца. — Единственное действие в отношении тебя, о котором я искренне жалею, — откровение сорвалось с его губ, казалось, до того, как слова были тщательно обдуманы и проанализированы. — В моих истинных намерениях никогда не было причинять тебе подобную боль, Уилл. Это было… импульсивно. Глупо во всей своей абсурдности. И честно, я даже не знаю, кому из нас я сделал больнее этим поступком. Самые близкие к извинениям слова, которые вообще можно было ожидать от подобного человека. Я молча закрыл глаза и покачал головой из стороны в сторону. Простые ритмичные движения, которые мне были необходимы. Хотя бы просто потому, что я мог их совершать. Тёплая рука вновь коснулась моего лица и, на мгновение мне показалось, что эти прикосновения принадлежат самой тьме. Той самой тьме, что жила в каждом из нас, пока не достигла невероятной гармонии в нашем совместном объединении. Мне просто не за что было прощать Ганнибала. Тьма никогда не осуждала его действий, она не называла его невменяемым, она не хотела остаться просто друзьями, боясь того, во что эта дружба могла перерасти, она не обвиняла его в убийствах, не держала зла и не отвергала. Она верила в него. Видела его и принимала таким, какой он есть, во всём его кровавом великолепии. Я невольно улыбнулся, вспомнив, что когда мой мозг отчаянно пылал в пламени энцефалита, эта тьма из чёрного сгустка дыма обретала человеческую форму с большими рогами или же навещала меня во снах в образе пернатого оленя. Жертва и хищник в одном существе. Обманутый и обманувший, пленённый и пленивший… Покоривший и покорённый. Равный. Магия момента была разрушена, когда в палату вновь зашла медсестра, так что продолжать этот разговор не было смысла. Хоть Лектер и решил провести эту ночь в моей палате, для этих целей по его просьбе медсестра принесла стул, напоминавший лежак, который должен послужить доктору кроватью. Спать на моей он категорически отказался, аргументируя своё решение элементарным неудобством, в первую очередь, для меня. Перед сном мне потребовалось уединиться по естественной надобности и, увидев, как я корячусь на кровати, пытаясь встать, Ганнибал мгновенно оказался рядом, предлагая опереться на его руку в качестве рычага. Протестовать было бы бесполезно, и я уступил, позволив довести себя до ванной комнаты. — Я буду рядом, Уилл, — сказал он, убедившись, что я твёрдо стою на ногах, — не геройствуй, это пока ни к чему. Ты ещё слишком слаб. — Ну, вряд ли «просто отлить», можно назвать геройством, — хмыкнул я, открывая дверь. Ганнибал сопроводил меня внутрь укоризненным взглядом и вернулся на свой стул, располагавшийся ближе к ванной, чем моя кровать. В зеркале, висевшем над раковиной, я, наконец, получил возможность рассмотреть шрам подробно. Не сказать, чтобы он произвёл на меня сильное впечатление или вызвал негативные эмоции. Совсем нет. Это лишь очередное напоминание о нашем тернистом пути друг к другу, которых уже и не счесть… Это временной отрезок длиной в вечность, начавшийся с чудовищной иронии судьбы, столкнув меня лицом к лицу с заклятым врагом, а затем превратив его в единственного человека, способного меня понять. Игра с нулевой суммой, доказавшая, что я не игрушка. И даже не человек из которого можно слепить в качестве злого эксперимента очередного убийцу. Нет. Путь привёл меня именно к статусу равного, к удивлению и полной неожиданности самого Ганнибала. Он просто не мог не сыграть, даже прекрасно осознавая, что эта игра может стать для него последней. Но а кто бы не рискнул ради возможности быть увиденным и понятым, когда шанса на нечто подобное не было в принципе? Жажда внимания и понимания по-прежнему остаётся наиболее мотивирующей силой в поведении человека, и именно она заставляла его действовать на протяжении всего этого нелёгкого для нас обоих пути. Как можно было сопротивляться соблазну, если он встретил человека, похожего на него в той степени, чтобы понять его и принять, и одновременно непохожего настолько, чтобы всегда оставаться интересным и полностью непредсказуемым. «Я никогда не мог предсказать тебя» — слова Ганнибала, сказанные мне много лет назад настолько любовно, благоговейно и даже интимно, что до сих пор время от времени набатом резонируют внутри стенок моей головы, заставляя возвращаться к ним снова, и снова, словно это повод для гордости. От этой мысли всегда хотелось скривить нос из-за слабости и отвращения к себе, но если быть честным, я никогда не хотел просто завладеть сердцем этого чудовища, приручить зверя, нет. Всё, чего я действительно жаждал, так это его уважения. Признания, что я не очередной его нелепый проект по коверканью человеческих судеб, не жалкая безвольная марионетка, а равный. И Ганнибал это признал. Ещё как признал, пройдя путь от гордого психиатра, безжалостного серийного убийцы, у которого никто не смел встать на пути, до человека, который, сдаваясь, преклонил колени в грязи под дождём, просто для того, чтобы я всегда знал, где его найти. Он оставил для меня своё разбитое сердце, ужасающее и потрясающее в своей кровавой честности. Он отказался от эксцентричности, комфорта, всего, чего имел, променяв на бесконечные будни тюремной серости. И всё это ради меня. Ради нас. И теперь я точно знаю, что у меня в руках поводок, который самый сильный в мире пёс не посмеет даже слегка натянуть, не то, что дёрнуть, пока я лениво держу его слабыми пальцами. Он создавал меня по образу и подобию своему, воображая себя моим Богом, но был ли он готов к тому, что его создание станет чем-то большим, чем просто тенью? О да, он был к этому готов… Мы всегда были равны. Равны во всех смыслах даже тогда, когда я отказывался это видеть, и пряная горячая кровь Френсиса на наших лицах и руках, такая чёрная при свете луны, скрепила наше чудовищное становление прочнее, чем это могла бы сделать любая клятва или даже отчаянный страх. Ганнибал принял меня в свой мир, попросив вместо платы лишь меня самого. И сейчас, находясь рядом с ним, под другим именем и полным планов на наше будущее, я отчётливо понимаю, что смело предал себя его суду, позволив взять мою жизнь под его защиту и всецело решать, что будет лучше для нас обоих. Я осознаю, что покорился ему, приняв, наконец, и покорность Ганнибала как константу, а своё второе «Я» как неотвратимую данность. Всё действительно изменилось. Раньше мне казалось, что чем ближе я подбирался к Потрошителю, тем сильнее походил на него, впитывая его личность из-за своей чёртовой эмпатии. Но сейчас я уже пересёк ту черту, когда это могло сойти за правду и был уличён в этом, поэтому теперь я могу позволить себе смотреть на своё отражение в зеркале не стесняясь того, что увижу в своих глазах. Я больше не считаю, что окончательно потерял себя утонув в чужом разуме. Наоборот, я верю, что наконец-то нашёл недостающие части. Сделав все запланированные в ванной дела, я внезапно почувствовал тошнотворное головокружение и слабость в коленях. Не желая свалиться, я присел на край душевой кабины, дотянулся до крана и, открыв холодную воду, плеснул пару раз на лицо. Через несколько минут стало легче. — Уилл? — послышался обеспокоенный голос Ганнибала, — ты в порядке? — В полном, — как можно бодрее ответил я, — выхожу. Увидев меня, Ганнибал нахмурился, но промолчал, проводив обратно к кровати. Пожелав спокойной ночи и не произнеся больше ни слова, он вернулся на свой лежак, на котором уже разместил плед и подушку. Через несколько минут до меня донеслось его ровное, глубокое дыхание…