По ту сторону обрыва

Ганнибал сказал, что надо забрать из процедурной необходимые медикаменты, я остался ждать его в коридоре на случай внезапного появления Летисии. Затем, ничего не говоря, Лектер отправился в душ, не без основания рассудив, что вода возвратит ему силы. Я не смог не улыбнуться иронии того, какими красками играло это понимание после нашего падения со скалы. Я же, завалившись в свою палату, первым делом уничтожил остывший завтрак, ощутив зверский приступ голода. Плечо неприятно ныло, и я осторожно отклеил пластырь, чтобы убедиться, что не навредил себе чрезмерной физической активностью. Моё беспокойство оказалось напрасным и, проглотив сразу две таблетки обезболивающего, я заставил себя забыть о дискомфорте. Стены непривычно давили, словно место, подарившее нам шанс на новую жизнь, вдруг стало чуждым. Враждебным. Стараясь не задумываться о том, что теперь это одна из неопровержимых реалий нашего будущего, что каждый день мы будем вынуждены жить с готовностью немедленного бегства, с разными планами, документами и путями к отступлению, я решил дождаться возвращения Летисии у Ганнибала и отправился в его палату. Необъяснимым образом, но присутствие Лектера в непосредственной близости, действительно всегда помогало мне отпустить мысли, избавиться от тревоги и почувствовать то спокойствие и уверенность, которых мне так не хватало в моей прошлой жизни. По шуму из ванной было понятно, что Ганнибал всё ещё занят принятием водных процедур, и я даже пожалел, что не последовал его примеру. Вода и впрямь способствовала снятию напряжения и помогала взбодриться, успокоить ум и отвлечься, но меня это также и расслабляло, даря ощущение ложного покоя, безопасности и уюта, до которого было ещё очень далеко, а значит позволить себе потерять бдительность, даже на короткое мгновение — могло бы стать непростительной ошибкой. Через пару минут душ смолк, и Ганнибал показался на пороге ванной с полотенцем, обёрнутым вокруг бёдер. Белоснежная ткань сильно контрастировала с его слегка смуглой кожей, имевшей золотистый оттенок в ярком солнечном свете, заполнявшем палату через открытое окно. Лёгкие клубы пара за его спиной тут же устремились наружу, смешиваясь с прохладой палаты, что лишь придало облику Лектера и так свойственную ему демоничность, визуально увеличивая широту его плеч. Тем временем намокшая чёлка пепельно-русых волос, обычно находившаяся в безупречной укладке, дерзко выбилась на лоб, внося в облик Ганнибала непривычной распутности, что без сомнения и вбило последний гвоздь в крышку гроба моего здравомыслия, заставив меня громко сглотнуть. Что ж. Эффектное появление, доктор Лектер, ничего не скажешь. Я поймал себя на мысли, что впервые вижу его обнажённым. Конечно, не полностью, но и того, что я увидел, особенно в сочетании с его голым торсом, оказалось достаточно, чтобы произвести впечатление. Любой, имеющий глаза, отметил бы великолепное сложение Ганнибала, на редкость гармоничное и пропорциональное. Родись он в Древней Греции — античные скульпторы сражались бы за него на мечах, лишь за право творить с его обнажённой натуры. Я невольно задержался взглядом на литой мускулатуре его плеч и рук, красивом контуре тёмных волос, украшающем рельефную грудь и убегающем сужающейся дорожкой под линию полотенца. Да уж, Алане было от чего потерять голову… Я не обладал и половиной физических достоинств Лектера. И конечно, сложно было не отметить, что передо мной тело охотника, высшего хищника, но никак не претенциозного психотерапевта для богатеньких неуравновешенных снобов. Внезапно мы с Ганнибалом встретились глазами, он смотрел из-под этих неприручённых свесившихся влажных прядей его чёлки пронзительно и изучающе. Немедленно вспыхнув от того, что меня поймали, я опустил голову. К чести Ганнибала, он не стал акцентировать внимание на моей реакции, вместо этого поинтересовавшись: — Не поможешь мне с пластырем, Уилл? — Конечно, — я тут же выдохнул от облегчения и благодарности за возможность переключиться с неловкого момента, — что я должен сделать? — Я забыл отклеить пластырь со стороны спины, — ответил Ганнибал, невольно прикрывая рукой рубец от выходного ранения на животе. — Конечно, теперь он промок и снять его самостоятельно будет гораздо сложнее, поэтому я был бы признателен за твоё участие. Увидев, что я кивнул, Лектер не спеша повернулся, чтобы мне было удобнее избавить его от уже ненужного квадратика липкой ткани. Моё горло тут же свело спазмом, и совсем не от вида великолепной спины доктора, а от того, что располагалось точно между его сильными и рельефными лопатками. Клеймо… Я был готов ко всему. Думал, что был готов. Я знал, что в тот вечер Ганнибал не мог выйти с фермы со мной на руках, не заработав ни единого шрама, однако то, что предстало сейчас передо мной, действительно повергло меня в шок. Когда Ганнибал сдался после той ночи, я никогда больше не прикасался к личному делу о Потрошителе. Я не узнавал подробности его ареста, не читал отчёты, заключения судмедэкспертов, показания группы, описывающей состояние его здоровья перед взятием под стражу и составляющих перечень личных вещей, с которыми он был задержан. Я просто не знал. Не знал, что с ним сделали… Точнее, что позволил себе сделать с ним этот… больной ублюдок. Не будет преувеличением, если я скажу, что зубы моего собственного сердца вгрызались в скопившиеся во мне эмоции с пугающим, но неопровержимым видом самоканнибализма, заставляя меня чувствовать до боли знакомый, угрожающий вкус меди на языке. Кровь моей собственной уязвимости. Теперь всё заиграло совершенно иными красками. Ганнибал не просто вынес меня на руках с той фермы и донёс до дома по заснеженной, промёрзлой земле, а сделал это будучи серьёзно раненным… Заклеймённым. Я даже не могу представить, что он, должно быть, испытал, причём не только в физическом плане, нет, в моральном. Человек его положения, его статуса, человек, обладающий подобным эго и чувством нарциссизма, и, что неоспоримо, совершенно соответствующим истине и более чем обоснованным, был заклеймён какой-то низшей формой жизни, животным, педофилом, потерявшем не только своё лицо, в прямом смысле этого слова, но и возможность ходить. Как это должно было быть болезненно, унизительно и абсурдно. Как он вообще смирился с тем, что носит на себе инициалы этого выродка уже столько лет?! Я даже не осознавал, что на протяжение всего этого времени задерживал дыхание, пока скопившийся воздух не вырвался из моих лёгких жалким и смущающим всхлипом, когда я позволил кончикам своих пальцев упасть на бугристую повреждённую кожу, аккуратно очертив её рельеф. В эту же секунду, я почувствовал, что Ганнибал попытался развернуть корпус, по всей видимости, чтобы понять причину моего явного замешательства, но я тут же шикнул, зафиксировав его предплечья в немой просьбе этого не делать. Не сейчас. Если я был настолько неподготовлен к одолевшем меня эмоциям, то зрительный контакт или, что ещё хуже, прямой диалог — это явно не то, с чем бы я мог справиться. — Как же я хочу воскресить эту сволочь, чтобы заставить его сдохнуть снова, а затем ещё раз и ещё, пока мне не станет скучно, — слова вырвались из моего рта абсолютно бесконтрольно, как и моё рваное дыхание. Да, сейчас не время и не место для очередных откровений, но это и так было меньшим из всего того, что я действительно хотел и мог озвучить. А озвучить мне хотелось многое. Особенно, как мне жаль. Как мне чертовски, чертовски жаль, что я не был тогда рядом с ним, как мне жаль, что я не оказал ему взаимную помощь в то время, как он, в свою очередь, позаботился обо мне, вернул домой, промыл мои раны и обработал каждую из них, чтобы не допустить инфекции. Как я сожалею о том, что не смогу оторвать каждую из жалких рук Верджера, чтобы накормить ими его же собственных свиней… Как мне жаль, что… Да просто, как мне жаль. — Уилл… — Извини, просто… — тут же перебил я, пытаясь хоть как-то объясниться ещё до того, как Ганнибал озвучит что-то, что вполне смогло бы заставить мои глаза намокнуть, — я не знал. — Это в прошлом, — произнёс Лектер с видом привычной горделивой невозмутимости, хотя и позволил линии своих плеч немного сжаться в защитной манере. — И я дорожу воспоминаниями о той ночи, как и каждым шрамом, который я мог бы получить от тебя, за тебя или во имя тебя. Ганнибалу нужно было отдать должное, даже несмотря на разрушительный гнев, тоску и чувство дикой несправедливости, которые одолевали меня с той самой секунды, когда Лектер развернулся ко мне спиной, услышав его ответ, я действительно был близок к тому, чтобы смутиться. — Он не имел права касаться тебя, — я продолжал шептать, водя кончиками пальцев по выжженным на коже инициалам, — точно не так. — Мэйсон уже заработал себе прощение. — Прощение?! — фыркнул я и горько усмехнулся. — Прощение — удел Бога, Ганнибал. А я же просто хотел бы стать тем, кто организовал им встречу. Резко выдохнув через нос, я понял, что тему надо срочно менять, пока один невыносимый и почти полностью обнажённый психотерапевт не принял это как любезное приглашение к дискуссии, к которой я был явно не готов. Но как бы я не задвигал эти новые эмоции обратно на задний план, я не был идиотом, чтобы не понимать, что рано или поздно этот разговор состоится. Но точно не мне одному было о чём сказать. Каким бы Лектер ни казался собранным и невозмутимым, он уже давно ослабил свой хвалёный фасад, а точнее — сбросил его полностью, находясь рядом со мной. Конечно, Ганнибал и впредь держал все свои эмоции всё в том же непреклонном контроле, однако сейчас, вместо маски вежливой отстранённости или холодной пустоты, он не боялся показать эмоции, скрывающиеся в брешах своего «костюма», зная, что я не стану спрашивать. Но ведь, кто играет, тот платит, не так ли, доктор Лектер? — Кожа под пластырем выглядит не опухшей, это радует, — констатировал я, обозначив, что переключил своё внимание на пулевое ранение. Я аккуратно поддел ногтем кончик пластыря, тем временем как пальцем другой руки прижал кожу возле самого края, чтобы уменьшить натяжение. Неведомые мне ранее импульсы продолжали распространяться по телу от подушечки указательного пальца непосредственно в руку, по линии позвоночника и заканчивая копчиком, посылая в мозг сигналы неопознанного удовольствия, вызванные прикосновением к этой безупречно гладкой, упругой коже. БЛЯТЬ. Ну же, Уилл, соберись. Максимально сосредоточившись на поставленной передо мной задаче, а также на маленькой шалости, запланированной, чтобы уровнять наш счёт по откровениям и самодовольству, я продолжил аккуратно отделять влажный пластырь от тела Ганнибала, перемещая палец чуть более ласково, чем следовало бы, снова и снова закусывая губу от каждого нового соприкосновения с этой бархатной кожей. В самодовольстве Ганнибала, кстати, сомнений не было. Да, он был очарован, удивлён и приятно растроган моей реакцией на то, что этот ублюдок с ним сделал, но мне не нужно было даже стараться настроить эмпатию, чтобы уловить, как он доволен собой, как горд и взволнован тем, на что я ради него готов, точно кот, наконец поймавший канарейку. «Не так быстро, Доктор» — подумал я и сорвал остаток пластыря тут же приложив пальцы к обожжённой коже, чтобы её успокоить. Несмотря на звук неудовольствия, сорвавшийся с губ Ганнибала, он явно наклонился к прикосновению, подарив мне очередное иррациональное желание подуть чёртовому Чесапикскому Потрошителю на ранку. (?!!!) БЛЯТЬ. К чёрту, а почему нет? Подождав, пока плечи Ганнибала опустились, я наклонился и слегка подул на свежий шрам, борясь с ещё одним необъяснимым желанием прижаться к травмированной коже губами. — Больно? — не отрицаю, что я специально усилил волнение в голосе, изображая притворную робость. Хотя о её притворстве точно можно было поспорить, если судить по моему рваному дыханию. Ганнибал отрицательно качнул головой, прикрыв глаза в подобии лёгкого удовольствия. — Всё нормально, Уилл. Ты даже более аккуратен, чем следовало бы. Почти нежен… Желание поцеловать затянувшийся шрамик никуда не делось, наоборот, лишь усилилось, поэтому, пока я не совершил чего-то столь необратимо-безрассудного, я быстро отошёл в сторону, чтобы взять с тумбочки антисептик и заживляющую мазь, а затем вернулся обратно. Да, Ганнибал не просил меня помочь с обработкой, но он никогда бы не стал препятствовать. Да и потом, что это за игра, если она закончилась бы так быстро? Открыв тюбик с мазью, я выдавил небольшое количество содержимого на палец, а затем, немного погрев его в руках, начал распределять по затянувшейся розовой коже медленными круговыми движениями, мягко втирая вещество для образования защитной, заживляющей плёночки. Обрабатывая Ганнибалу спину, я сразу подумал о том, что работать вот так, без перчаток, было очень интимно. Но я не стал бы лгать себе, убеждая своё сознание, что делал это исключительно от безвыходности. Вовсе нет. Мне это нравилось. За дезинфекцию переживать всё равно не стоило, ведь кожа давно затянулась, полностью закрыв ранку снаружи, тем самым препятствуя проникновению в ранение загрязнений с внешней среды, но даже несмотря на это, я всё же обработал руки антисептическим гелем, висевшим при входе в палату. Ведь, если подумать, то с другой стороны — ношение пластыря свидетельствовало о том, что риски инфекции всё ещё присутствовали, а значит, подстраховка точно не была лишней. Однако, мой взволнованный заботой Доктор, казалось, был совершенно признателен мне за такое непрофессиональное пренебрежение медицинским нитрилом, искренне и абсолютно не стесняясь выражая свои чувства на подаренную ему тактильность. Лектер будто перестал дышать. Я украдкой взглянул на него, чтобы получить представление о том, какие именно ощущения он испытывает. Да, я знал, что подобный контакт между нами в любом случае не оставит его равнодушным, как минимум, из-за того, что в течение последних нескольких лет Ганнибала не касался никто, кроме санитаров и врачей, но увидев отклонённую назад голову, великолепную линию шеи, до этого всегда скрытую воротничками, прикрытые глаза и слегка вздрагивающие ресницы, замер, поражённый этим зрелищем. Ганнибал закусил нижнюю губу и ещё сильнее запрокинул голову, испустив едва слышный стон, когда мои пальцы на подсознании стали двигаться ещё медленнее и более нежно, чем было позволено при любой медицинской манипуляции, а сразу после, я и сам, казалось, затаил дыхание, увидев по линии его предплечий то, к чему снова был совершенно не готов… — У тебя мурашки… — вырвалось у меня изо рта без моей собственной воли. Я тут же закусил губу, но слова были уже сказаны. Я не должен был упоминать об этом. И дело даже не в псевдотактичности или благородстве. Нет. Я просто был не готов исследовать годами висевшее между нами напряжение прямо сейчас, а уж тем более анализировать увиденное, не боясь услышать подтверждения своих предположений вслух. Конечно, осознание того, что Ганнибал был настолько затронут моими прикосновениями, лишь подлило горючее в огонь нашей маленькой игры. И будь я проклят, если не готов набраться мужества и сыграть, но… моё сердцебиение показывало, что я вовсе не наделён подобной смелостью. — Я всё же человек, Уилл, — голос Ганнибала был совершенно спокоен, хотя мышцы спины, ног, а также выпуклые жилки на его руках явно напряглись, словно готовясь к обороне. — Не понимаю, что так сильно тебя удивляет. «Ну конечно, абсолютно бытовая между нами ситуация, доктор Лектер, ничего необычного. Всегда так делали.» — Даже не знаю, что меня удивляет больше, — я сделал паузу, обдумывая дальнейшие слова, и, желая предать себе дополнительной уверенности за счёт лёгкого просвета уязвимости в Ганнибале, позволил своим пальцам скользнуть чуть ниже ранения, массируя подушечками уже совершенно здоровую кожу вокруг шрама, чисто в профилактических целях, естественно, — то, что у тебя мурашки в достаточно тёплом помещении или, что у Чесапикского Потрошителя в принципе могут быть мурашки. — Я не психопат, Уилл, и ты это знаешь, — от усилившегося акцента в этом глубоком и гипнотическом тембре, я почувствовал в себе смелость и желание сделать чуть больше, чем, казалось, вообще думал, что способен. Поэтому, не успев передумать, я перестал втирать мазь, неожиданно даже для самого себя, заменив подушечки пальцев на лёгкое-лёгкое царапанье разгорячённой после душа кожи краешками слегка подросших за время пребывания в больнице ногтей. — Не думаю, что в психиатрии вообще есть термин, чтобы описать то, чем Вы являетесь, доктор Лектер. Я не знал, что с собой делать и как остановиться, словно попав в водоворот, уносящий меня далеко от необходимого кислорода, затягивая в свой разрушительный эпицентр прямо перед тем, как со всей силы прижать ко дну напрочь сбитого, дезориентированного и захлёбывающегося собственным бессилием. Любой болван, даже полностью не обладающий эмпатией, услышал бы в моём голосе поддразнивание. И я готов поклясться, что тоже слышал его в своём голосе. Боже… Это должно было звучать как угодно. В идеале — как обвинение. Как констатация факта — приемлемо. Как смирение — ладно, допустим. Но эти слова не должны были звучать как грёбаный флирт! Не спасало ситуацию и то, что теперь ухмыляющийся, как довольный и сытый кот, Ганнибал лишь нарочито расслабился, попытавшись перевернуть игру в свою пользу, полностью переключив на меня фокус внимания: — Что ты делаешь, Уилл? — спросил он всё так же хрипло, с прикрытыми от удовольствия веками, ощущая спиной лёгкое царапанье моих ногтей по всей её площади. «Лучшая защита — это нападение, не так ли? Не в этот раз, док.» — Усиливаю кровоток к твоей спине, чтобы обеспечить лучшее заживание для раны, — я замедлил движения пальцев, плавно возвращаясь к своей задаче по обработке свежего шрама. Теперь, когда мазь относительно хорошо впиталась, нужно было нанести поверх небольшой слой геля, не допускающий прения раны под плотным слоем, пускай и «дышащего» пластыря. — Из нас двоих вроде не я обладаю медицинской степенью. Я и не знал, что смогу так красиво выкрутиться из положения, хотя, похоже, Лектер тоже не собирался отступать, возможно, чувствуя некую слабость в моей браваде. Поэтому, не дав ему сделать следующий ход в «нападении», я снова переключил фокус внимания на его столь красноречивый признак человечности: — Ты так и не ответил, — я бросил вызов, прекрасно осознавая, по какому тонкому льду мне приходится ступать. — Неужели тебе холодно, Ганнибал? — Мурашки — это всего лишь реакция симпатической нервной системы, вызванная стимулирующими эмоциями, — Ганнибал всё ещё не двинулся с места, словно был полностью погружён в свои ощущения, пока я более чем нежно наносил гель, массируя его круговыми движениями, что лишь усиливало мурашки на предплечьях Доктора. Мою шаткую и, очевидно, напускную смелость не спасало и то, что Ганнибал, казалось, абсолютно не смущён своим положением, даже умудрившись сохранить в голосе некое подобие профессиональной клинической отстранённости. — Они могут быть вызваны не только холодом, но и многими другими факторами: страхом, шоком, тревогой, вдохновением, сексуальным желанием. Любовью. Я сглотнул. По всей видимости, сегодня между моим сознанием и языком категорически отсутствовала связь, поэтому, вместо того, чтобы увести наш диалог в более безопасное русло, я выпалил то, что выпалил, совершенно не находя в себе силы остановиться прежде, чем это произошло: — И что же из этого списка вызвало твои? Готов поклясться, что на одно бесконечное мгновение, мы оба перестали дышать. Я — от своей необратимой тупости, а Ганнибал… Наверное он просто не ожидал от меня подобной прямолинейности. Но кем бы был доктор Лектер, если бы ему не стало любопытно, к чему это всё приведёт? — Ты никогда не мог вызвать во мне только что-то конкретное, — Ганнибал усмехнулся и размял шею, наклоняя её поочерёдно то к одному, то к другому плечу, словно в немой демонстрации комфорта. — Ты всегда врывался ураганом в мои мысли, переворачивая всё вверх дном, и присваивал себе абсолютно всё, что из этого получалось. — Я буду слишком добрым, чтобы назвать это банальным уклонением, док, — как бы я ни старался, поддразнивающая улыбка всё равно просочилась в мой голос, лишь подчёркивая моё поверхностное дыхание. Дьявол. Ничего не предвещало того, что Ганнибал вдруг неожиданно повернётся, но когда это действительно произошло, я выронил из ватных рук тюбик с гелем, при этом не посмев опустить взгляд в сторону пола, прекрасно понимая, что именно я там увижу. Ведь даже моё растянутое спортивное трико навряд ли смогло бы спасти меня от позора, не говоря уже о тонком белоснежном полотенце, висевшем на бёдрах Ганнибала. Вместо этого я заглянул в глаза цвета расплавленной карамели и снова сглотнул. Нет, это уже слишком… К чести Лектера, он также не стал отводить взгляд, а лишь наклонил голову, внимательно изучая моё лицо, после чего всё же ответил на мою провокацию, брошенную ему ранее: — Ты всегда спрашивал, не потому что не мог увидеть, Уилл, а потому что боялся смотреть. — Ты творил ужасные в общем понимании вещи, и я считал своим долгом это пресечь, — я прочистил горло и закусил внутреннюю часть щеки до безошибочно бодрящей меди. — Я никогда не боялся смотреть, Ганнибал, я боялся того, что мне покажется это божественным. — Существуют религии, Уилл, — медленно продолжил Ганнибал, голосом гораздо более низким, чем я когда-либо слышал, — которые верят, что похоть — это корень всех зол, считая данный грех куда серьёзнее убийства, — Лектер сделал паузу, словно просчитывая, как лучше преподнести очередную метафору, но, по всей видимости, решил действовать достаточно прямо. — И, если бы я был безнадёжно повинен, ты бы по-прежнему боялся молиться у моего алтаря, переживая за то, что и это найдёт в тебе отклик? Я молчал. Я не смел отвести взгляд, продолжая держать очевидный вызов, хоть и с трудом, параллельно взывая к Богам об обмороке, но всё тщетно. — Или, вместо этого, ты бы всё также считал целесообразным лишить меня жизни, лишь бы не видеть нашего сходства? — вогнал Ганнибал последний гвоздь в крышку моего гроба. — Я никогда не хотел по-настоящему лишать тебя жизни, — мой голос был чуть громче шёпота, хотя меня переполняло желание закричать, чтобы хоть как-то выплеснуть сковавшее меня электрическое напряжение. — Я лишь хотел покаяния. — Покаяния? — усмехнулся Ганнибал, вызывающе приподняв светлую бровь. — Я уже как-то каялся перед тобой, стоя на коленях в снегу, Уилл, при этом глядя тебе в глаза, — на этих словах моё тело задрожало, а веки закрылись. Я был не в силах больше смотреть. — Поэтому если ты хочешь, чтобы я сделал это снова, тебе следует только попросить об этом, — Ганнибал сделал паузу, а затем промурлыкал: — Вежливо. — Я не стану просить, — это всё, что я смог изречь, не понимая, как мы вообще оказались в этом моменте. Я не видел реакции Ганнибала на мой ответ, почувствовав только то, что Доктор бесцеремонно вошёл в моё личное пространство и склонился, чтобы прошептать мне на ухо: — Лжец.