По ту сторону обрыва

Наградив меня «почётным званием» лжеца, как будто это не меньшее из того, о чём я сейчас мог думать, учитывая контекст нашего разговора, Ганнибал, наверняка торжествуя, что последнее слово осталось за ним, почти деликатно коснулся кончиками пальцев моего плеча в знак признательности за помощь. Почти. Его рука задержалась на коже явно дольше положенного, доставляя приятное тепло и даже умиротворение, а пальцы ощутимо сжали напряжённые мышцы, переводя привычное касание-призрак в ранг чего-то по-настоящему осязаемого… Комфортного. Я едва не поддался искушению накрыть его ладонь своей, словно в неосознанной попытке заставить его руку задержаться на моём теле чуть дольше. Не находя в себе сил поднять глаза, чтобы ещё раз встретиться взглядом с Ганнибалом, который по-прежнему стоял рядом, наплевав на любые понятия о личном пространстве, я подавил рваный вздох, тут же закусив губу от осознания, что в воцарившейся между нами, поистине кричащей тишине, его было слышно. Похожий ответный звук над моей головой, болезненно переполненный уязвимой искренностью, заставил меня замереть. — Приятно чувствовать нас вновь живыми, — голос Ганнибала стал на октаву ниже, когда он чуть сильнее нажал большим пальцем на чувствительное место, где моя шея соединялась с плечом. Подонок внаглую считывал мой бешеный пульс и даже не постарался этого скрыть. — По всей видимости, ад пока не был готов к нам обоим, — прошептал я, просто потому что чувствовал необходимость вновь заставить свой мозг работать. — А как же рай? — Боюсь, в Раю даже знать о тебе считалось бы богохульством. Почувствовав смешок Ганнибала на своих волосах, моментально пославший вместе с потоком тёплого воздуха мурашки по всей спине, я тоже позволил себе улыбку. Мой мозг по-прежнему отказывался мыслить адекватно и, наверное, именно это стало причиной, по которой моё тело подалось чуть вперёд, остановившись лишь в нескольких сантиметрах от того, чтобы моя голова уютно устроилась под подбородком Лектера. — Значит — чистилище, — с тёплой улыбкой в голосе произнёс Ганнибал, очевидно, приятно-взволнованный моим порывом, но вместе с тем и огорчённый, что мне не хватило смелости до конца завершить прикосновение. — Да, пожалуй, это оно. — Что ты имеешь в виду? — не знаю, откуда я черпал силы продолжать диалог. Возможно, это была лишь жалкая попытка заново научиться дышать. — Думаю, нечто похожее описывал Люцифер, когда рассказывал о своих эмоциях, — Ганнибал сделал паузу, и мои лёгкие вновь отказались наполнить себя необходимым кислородом, когда я почувствовал, что он наклонился к моим волосам и сделал глубокий вдох. — Согласно католической доктрине о чистилище, именно это и представляет собой агония: видеть рай, но не иметь возможности прикоснуться к нему. Это поистине является самым мучительным лишением, знаменующим дорогу в ад. Слова потяжелели между нами, дыхание стало почти невозможным, но я сделал ещё один вдох, поднимая голову чуть выше, усиливая уверенность там, где я её совсем не чувствовал, словно черпая из резервов, накопленных за все мои годы службы, за все допросы, за все анализы мест преступлений, за каждый момент, когда моя жизнь висела на волоске, но я знал, что это ещё не конец, за всю историю наших отношений с Ганнибалом. Внезапно я поймал себя на том, что полностью потерял рассудок, положив свою руку поверх всё ещё влажных волосков на груди Ганнибала, уже приподнимаясь на носочки, когда внезапно замер и отстранился, услышав робкий стук в дверь палаты. В мгновение ока Лектер убрал пальцы с моего плеча, где они отдыхали всё это время и, развернувшись, вновь отправился в ванную комнату, не издав ни единого звука, оставив меня полностью дезориентированного, с явным ощущением ожога ладони, которая всего на несколько ударов сердца запретно замерла на чужой обнажённой и незаконно сильной груди. Наверное, за всё время в клинике я ещё никогда не был так рад, одновременно ненавидя появление Летти, ведь она буквально вытащила меня из состояния, схожего с тем, что испытывает насекомое, пойманное в плен янтаря, жалобно барахтаясь и поочерёдно выдёргивая лапки из тягучей смолы, но тут же увязая снова. С одной стороны — смерть. С другой… шанс навечно почувствовать себя чем-то значимым, драгоценным. После слова «Войдите», которое я всё же заставил себя произнести, дверь открылась и медсестра с большим пакетом вошла в палату. — Ваша одежда, сеньоры, — произнесла она, кладя покупки на край кровати, после того, как я не сделал попытки подойти к ней, чтобы забрать вещи, — могу я быть ещё чем-то полезна? — Благодарю Вас, Летти, — ответил я как можно мягче, — Вы и так многое для нас сделали. Женщина смущённо улыбнулась на мои слова, но не смогла сдержать разочарованного вздоха, когда не увидела в палате Лектера. Меня в который раз позабавила и восхитила способность Ганнибала очаровывать людей, не прилагая к этому особых усилий. И дело, конечно, было не в одной внешней привлекательности Доктора, которая и так была очевидна. Каждый, оказывающийся в пределах «силового поля» его харизмы, неизменно начинал подвергаться влиянию какого-то запредельного обаяния. Лектер всегда обладал особенностью заполнять собой всё пространство комнаты, независимо от количества находящихся в ней человек, а также влюблять в одно только своё присутствие. Человек «грёбаное совершенство». Идеальные слова, идеальные манеры. Ни волоска, ни складочки не на своём месте. Иногда мне казалось, что даже каждый удар его сердца был полностью контролируем. Каждый вздох был отточен, каждый наклон головы, снисходительное понимание или игривое замечание — всё это заставляло не видеть, а именно чувствовать его присутствие каждой клеточкой тела. Смешно. Хотя, как я могу винить кого-то, когда и сам оказался в списке тех, кто утонул в этом человеке без шанса на спасение. Пауза явно затянулась, и оставаться дольше в палате выглядело бы бестактным. Понимая это, Летти, забрала сервировочный столик и вышла. Я дождался, пока за ней закроется дверь, и направился к ванной. — Наша одежда уже здесь, Ганнибал, — сказал я, предварительно стукнув пару раз, — мне кажется, что задерживаться не стоит. — Абсолютно солидарен, — ответил Лектер, наконец выйдя из душевой. Полотенце по-прежнему обвивало его талию, и я был зол на себя, что, не сдержавшись, посмотрел туда, куда не следовало, как будто всё ещё мог увидеть последствия нашего увлекательного разговора. Спустя мгновение, я и вовсе почувствовал себя полным кретином, когда понял, что от Ганнибала не укрылось направление моего взгляда. Да что за день сегодня… Лектер достал из пакета бежевое поло, лёгкие льняные брюки и, повернувшись ко мне спиной, сбросил полотенце. Я запоздало отвернулся, хотя мог бы этого и не делать: Ганнибал не ослепил меня видом своей задницы — под полотенцем были боксеры. И я, честно, не знаю, что разозлило меня больше: что я опять посмотрел или лёгкое, покалывающее разочарование, причину которого я даже устанавливать не собираюсь. По крайней мере не сегодня. — Уилл? — вывел меня из оцепенения низкий и, очевидно, подшучивающий голос Ганнибала. — Ты сказал, нам надо торопиться, или я ослышался? Выругавшись про себя за чертовски красноречивое оцепенение, я тоже заглянул в пакет и достал предназначавшуюся мне футболку и почти такие же, как и у Лектера, только более тёмные брюки. Последовав примеру Доктора, я отвернулся к стене и быстро переоделся, преследуемый чувством, что он смотрел на меня всё это время. Вероятнее всего так оно и было. Ганнибал никогда не скрывал, что любил смотреть на меня. Точнее, не просто смотреть, а изучать. Я ни за что не поверил бы, что настолько расчётливый и аккуратный человек, контролирующий каждый мускул на своём лице, беспечно позволял бы себе долгие и пристальные взгляды, не думая, что я их замечу. Нет. Он знал, что я замечу, и абсолютно этого не скрывал. Как не утаивал и рисунки, поражающие своей детализацией. Невольно я вспомнил тот день, когда мы с Ганнибалом уничтожали его документацию. Там, на столе, среди кучи бумаг лежали наброски. Пользуясь случаем я взглянул на верхний из них и замер. На графическом рисунке была изображена пара мужских рук от кончиков пальцев до запястий, с ещё сбитыми, но уже прилично зажившими от драки костяшками. Это были мои руки. Я мог сказать это на сто процентов. Начиная от переплетения вен на тыльной стороне ладони и заканчивая маленьким шрамиком на указательном пальце левой руки от рыболовного крючка, полученного ещё в 12 лет, когда отец учил меня рыбачить — всё это принадлежало мне. Каждая мозоль от переборки лодочных моторов, каждый огрубевший от частой стрельбы участок кожи, форма ногтей, их сколы и даже заусенцы на тех местах, где я люблю прикусывать ноготь, когда погружён в свои мысли или нервничаю — всё это было воспроизведено с колоссальной точностью. Поэтому для меня не стало секретом, что Ганнибал снова смотрел, благодарный за такую возможность, но для меня всё ещё оставалось загадкой моя собственная реакция на это действие, заставляющая мою кожу краснеть, дыхание сбиваться, а сердце работать в учащённом режиме. Это раздражало и интриговало одновременно. Но сейчас, это не то, на чём действительно стоит акцентировать внимание. У меня будет время подумать, когда мы с Ганнибалом будем в безопасности. Лектер перекинул через плечо сумку с лекарствами и немногочисленными личными вещами, привезёнными по его просьбе Чийо, после чего мы вышли в холл, надеясь не столкнуться напоследок с Летисией. Удача в этот день была на нашей стороне, поэтому мы беспрепятственно покинули клинику. Ганнибал пропустил первое такси, махнув второму, и назвал водителю адрес. Тот кивнул, и Лектер в словно привычной манере распахнул передо мной дверь машины. Ответив ему благодарным взглядом, я нырнул в салон, поражённый тем, как приятно было ощущать на себе подобное внимание. К тому же, приятно было осознавать и то, что для Ганнибала действие было настолько подсознательное… будничное, что он, в отличие от меня, казалось, даже не обратил на это внимание. Да уж… Чесапикский Потрошитель джентльмен до мозга костей. Интересно, а сам Ганнибал знает, насколько он может быть умилительным? Усмехнувшись своим мыслям, я решил никогда вслух таковым его не называть. Хотя бы, пока не буду уверен в отсутствии рядом с ним колюще-режущих предметов. Ганнибал предпочёл сесть рядом со мной сзади. На протяжении всей поездки мы не проронили ни слова. Впрочем, я собирался узнать, как долго нам ехать, но Лектер легко сжал мою кисть, тем самым подав знак к молчанию. Он спросил что-то на испанском у водителя, мужчина коротко ответил, и на этом общение закончилось. Такси остановилось возле двухэтажного каменного особняка цвета выгоревшей на солнце терракоты, вполне типичного для местного загородного пейзажа. Ганнибал расплатился, машина тут же уехала прочь, а мы остались практически одни посреди довольно широкой улицы. В полдень было немноголюдно, и это работало нам на руку: чем меньше любопытных глаз — тем лучше. Осмотревшись по сторонам, я перевёл взгляд на Ганнибала и впервые после выхода с больницы нарушил молчание: — Наше пристанище? Лектер тепло улыбнулся. — Не совсем. Идём. Он направился в проулок, который разделяли лепившиеся близко друг к другу схожие строения, отличающиеся разве только оттенком глины, покрывающей фасады, и свисающим с глухих каменных заборов разнообразием ярких, чрезвычайно ароматных цветущих растений. Я старался на всякий случай запомнить наш путь, хоть какие-то ориентиры, заодно отвлекаясь от сильной, рельефной спины идущего впереди Ганнибала. Наконец, он, свернув пару раз, остановился напротив неприметного на фоне прочих особнячка и, отодвинув у ограды камень, достал ключ. — Мы на месте. Добро пожаловать, Уилл, — очевидно сдерживая пафос, но не без теплоты в голосе, произнёс Лектер, толкнув деревянную калитку, потемневшую от времени и местного климата. — Почему мне кажется, что ты тут уже был? — улыбнулся я, оказываясь в небольшом, но симпатичном и ухоженном саду, через который от калитки к дому вела узкая дорожка из ассиметричных каменных плит с перламутровыми вкраплениями стеклокерамики. Они переливались, поблёскивая в свете яркого солнца разноцветными огоньками, посылая игривые блики на нежные лепестки цветущих в саду растений. — Я просто тщательно изучил это место онлайн, только и всего, — ответил Ганнибал, мягко беря меня под локоть и увлекая к особняку, — идём, Уилл, не терпится познакомиться с нашим гнёздышком в реальности. Ганнибал умел выбить почву из-под ног, образно говоря, этого у него было не отнять. Словно от удара в солнечное сплетение я замер, услышав от него такое определение нашему жилищу, произнесённое, казалось, самым будничным тоном. Каждое слово, слетавшее с его уст, было выверено, взвешено и продумано, в этом сомнений не было. А значит и у этой игры слов была конкретная цель, и я её понял. О, как же он всё ещё любит дестабилизировать моё душевное состояние, но теперь хотя бы побуждаемый совсем другими мотивами. Но — нет, промашка, дорогой. Если уж что и способно вогнать меня в когнитивный диссонанс, то только не это. Поэтому, со спокойной совестью, я ответил в той же манере: — Мм, как уютно это прозвучало, — от преувеличенного умиления в моём голосе свело скулы, однако это не значит, что в моих словах не было правды. — Хотя нашему месту обитания больше подошло бы определение «логово», — я широко улыбнулся, поворачиваясь к нему с видом полнейшей невинности и щенячьего восторга и, клянусь, был бы у меня хвост, я бы им обязательно помахал, чтоб уж наверняка. — Идём скорее. — Определение «логово» всегда подразумевало наличие в нём зла, — притормаживая, произнёс Ганнибал. Конечно же док не смог промолчать, изучающе взглянув мне в лицо и любопытствующе приподняв светлую бровь. — Ты считаешь себя злым, Уилл? Я был не способен скрыть улыбки. Может мне и удалось вытащить Ганнибала из образа претенциозного психиатра для богатеньких невротичных снобов, но вот вытащить этого самого психиатра из Ганнибала мне точно было не под силу. Однако, я всё же обдумал его слова. Вероятнее всего я действительно был злым, по крайней мере, с точки зрения общепринятой морали. Но вот считаю ли я себя таковым? Я много думал об этом, ещё находясь в больнице, поэтому в моих дальнейших словах нет сомнений: — Я больше не верю ни в добро, ни в зло. Я отказался от этих определений ради бихевиоризма. — В таком случае, тогда и меня ты вряд ли можешь назвать злом, — иронично парировал Ганнибал, заинтересованно склонив голову. Я обдумал и это, попробовав мысль на вкус. Это слово не подходило. Каждая клеточка моего тела сопротивлялась присвоить Лектеру настолько банальное и поверхностное определение. — Как я уже сказал ранее — не думаю, что в психиатрии вообще есть определение для того, чем вы являетесь, доктор. Так что не заставляй меня повторяться. Больше не медля, я схватил его за руку и увлёк к дому. По звукам сосредоточенного молчания позади несложно было догадаться, что этот раунд остался за мной.