По ту сторону обрыва

На самом деле мне, не привыкшему к излишествам в интерьере и в быту, было абсолютно всё равно, как выглядит дом изнутри, хотя, должен признать, вид снаружи меня впечатлил. Нет, в нём не было той стати и экстравагантности, как у особняка Ганнибала в Балтиморе. Казалось, док и правда усвоил уроки, что его тяга к редкому, претенциозному и определённо роскошному может сыграть злую шутку, поэтому, дабы не подвергать нас лишней опасности, он остановился на непривычно скромном для него выборе. Но, несмотря на то, что НАШ новый дом (Боже, спаси мою душу) совершенно не отличался от остальных, имея типажную планировку, стандартную терракотовую расцветку глиняных стен, буквально загоревших под знойным солнцем, черепичную крышу и аккуратный сад, он обладал каким-то необъяснимым таинственным шармом, выдержанным стилем и лёгкой, будто наигранной небрежностью, словно действительно отражая нынешнее состояние своих владельцев. На самом деле я просто был рад оставить клинику и оказаться в месте, где, возможно, нам удастся на какое-то время избежать посторонних глаз и ненужных встреч. Я истово нуждался в уединении, слишком много требовалось переосмыслить, принять и обдумать. Нам предстояло существовать вместе, вне зависимости от наших желаний. И это был вопрос прежде всего выживания и безопасности. Конечно, я пытался верить в это, но был бы лжецом, сказав, что дело действительно именно в этих, бесспорно важных нескольких пунктах. Естественно — нет. И осознание, посетившее меня в больнице, было тому буквальным подтверждением. К тому же, став в лице общества «мужьями-убийцами» с лёгкой руки не по-женски бесстрашной и вездесущей Фредди, мы были обречены на пожизненное одиночество и скитания. Слишком длинный и кровавый шлейф тянулся за моим «супругом», наречённым Чесапикским Потрошителем. Слишком многие желали возмездия за содеянное, тождественной которому была бы только смерть. А истинную природу его «свершений» мог понять только я. Мог увидеть. Так, как это было на самом деле, а не глядя на его преступления через призму лицемерной псевдо-морали общества, как это делали все остальные. Ни в коем случае не оправдать! Но объяснить. И Ганнибал безошибочно распознал эту особенность во мне гораздо раньше меня самого. Доверился. Открылся. Позволил увидеть себя обнажённым. Без костюма его выхоленной и отрепетированной публичной личности. Предложил стать его другом. «Другом»… — я усмехнулся. Помню, как говорил, что свет дружбы не настигнет нас и через миллион лет. Как ни странно, это было правдой. Дружба между нами была невозможна, ведь ни одна дружба никогда не заставит сердце биться так часто. Никогда не лишит дыхания, застрявшего глубоко под рёбрами в щемящем спазме. Дружба не заставит уничтожить любые угрозы её существованию, прыгнуть со скалы и уехать на край света, лишь бы вас оставили в покое. Два жестоких монстра, чей эгоизм по отношению друг к другу оказался настолько глубоким, что перерос в полноценную самоотверженность. Как мило. Это определённо был союз реализованных желаний и преданности, принятия и понимания и, наконец, любви. Хотя «любовь» казалось совершенно неподходящим, неправильным словом для обозначения глубоко-душевной, инстинктивной преданности и гармонии, которыми обладали наши отношения, словно являясь неизученными магнитными импульсами, которые в любое время дня и ночи направляют птиц во время миграций через все мировые океаны, чтобы заставить их оказаться в заранее запланированной точке. Именно там, где они и должны были быть. В тепле и безопасности. Эту связь с самой нашей первой встречи можно было прощупать руками, пусть и не понимая её истинной природы возникновения. Она просто есть. Всегда была. А я имел неосторожность однажды усомниться в правильности своего решения. Не принял редкий дар и честь, которую мне оказали. За чем предсказуемо и незамедлительно последовала вереница трагических, а для некоторых и вовсе фатальных событий. Вероятно, я мог бы даже предотвратить их, дать Джеку больше, дать ему зацепки, чтобы поймать этого человека и навеки обезопасить общество. Но я не хотел… Потрошитель всегда был единственным убийцей, который не наполнял мою голову шумом, гневом или импульсивной жаждой крови, как остальные. Все они возмущали мою психику, лихорадочную, хаотичную и неустойчивую даже без их вмешательства, вызывали у меня кошмары, заставляя чувствовать себя бесконтрольным, потерянным, злым. Другое дело — быть окутанным влиянием Потрошителя. Это напоминало мне ничто иное, как соскальзывание в прохладный, уютный, неподвижный бассейн с водой. Это освежало. Давало то размеренное спокойствие, которое было мне так необходимо. Именно под его воздействием мой разум становился подобным льду: зеркальному и непроницаемому, но очень красивому. Нерушимому. Комфортно. Само нахождение Лектера в моей жизни было комфортным. От его помощи до ненавязчивой заботы, от не всегда профессиональной нежности до почти откровенного флирта, от утешающих касаний до плохо-завуалированного бесстыдного поддразнивания, чтобы полюбопытствовать, прощупать мои разбитые вдребезги руины ещё недавних и без того шатких фортов… Присутствие Ганнибала, теплота его опасности, прекрасное утешение его слов и чувственность каждого нюанса между нами на самом деле определили мою судьбу ещё давно. Задолго до моего истинного понимания положения вещей. Я знал, к чему всё идёт. К чему всегда это шло. Моё богатое воображение, которое так любил заимствовать Джек, не умерло с падением. О, наоборот, оно явно вышло из-под моего контроля, заставляя меня задыхаться, но не отставать от нового темпа. Оно уже знало жар сильных и больших рук Ганнибала, пронизанных ветвистыми венами под смуглой кожей бронзового оттенка. Знало тепло его выдоха на моей шее, а также мурашки, затронувшие каждую нервную клеточку на моём теле в этот момент. Оно знало даже силу его плеч, примерную ширину груди и нехарактерный для хищника его калибра учащённый пульс под моей щекой, когда я осмелился обнять его на утёсе. Всё это не займет много времени. И я не глуп, чтобы это понять. Одно неаккуратно сказанное слово в двойственной формулировке, к которой мы так привыкли. Одна блуждающая рука и якобы случайное неосторожное касание. Одно невесомое прикосновение губ к моей шее или одно тихое, опьяняющее утробное рычание и… Боже, в какой абсурд превратилась моя жизнь, если эти мысли заставили мой желудок сжаться в унизительно-узнаваемом спазме. И, конечно же, для полного счастья, мне несомненно стоило увидеть, как взгляд Ганнибала заинтересованно упал в мою сторону, его голова чуть видимо наклонилась, а ноздри характерно раздулись, что моментально заставило мои щёки безбожно покраснеть, а зубы закусить и без того болезненную нижнюю губу. Я опустил взгляд. Мне нечего на это ответить. Между нами всё слишком сложно, как и всегда слишком запутанно, благодаря этой многолетней ослепляющей очевидности, которую мы всеми силами пытались игнорировать. Я пытался игнорировать. Неудивительно, что это вызывало гнев даже у обладателя подобного титанического самоконтроля. Словно в подтверждение моих не слишком оптимистичных мыслей неприятно потянул шрам на животе. Одна из меток, первая в списке очередных и, пожалуй, самая значимая, являющаяся косвенным следствием моих непростых отношений с доктором Лектером. Кстати о нём. Ублюдок словно действительно взвешивал, стоит ли ему упоминать о том, что он только что учуял, добив меня окончательно, или сохранить свою грёбаную джентельменскую показушность, сделав вид, что мои унизительные мысли ускользнули от его восприятия. Вместо слов Ганнибал подошёл чуть ближе, фактически вторгаясь в моё личное пространство и, спустя ещё одну короткую паузу, казавшуюся оглушающей в образовавшейся между нами тишине, всё же нашёл, что сказать: — Рад видеть, что ты так скоро голоден, Уилл, — лёгкая ухмылка тронула губы доктора, — думаю, сначала нам стоит осмотреться, после чего я обязательно решу, чем удовлетворить твою потребность. В еде. Ублюдок! Нет, какой же он всё-таки… Боже… Конечно же он выбрал и не первый и не второй вариант, а грань между ними, начиная с того, что слово «голод» имело привычно двойственное для наших разговоров значение, и заканчивая тем, что он прямо указал на спазм моего желудка, но сделал вид, что не понял, какое именно чувство его вызвало. О, Док, это низко даже для тебя. — Как благородно с твоей стороны озвучить свою наблюдательность, — я не хотел, чтобы это звучало так саркастично, но ничего не мог с собой поделать, меня словно загнали в угол. — Пусть даже так тонко. В глазах Ганнибала мелькнула вспышка удовлетворения, когда он не только увидел по моему румянцу, но и услышал от меня словесное доказательство того, что его игра слов определённо удалась. — Ты сам попросил меня о честности, дорогой Уилл, не так ли? — Лектер позволил этой почти ранящей нежности скользнуть в его слова. — Теперь никаких слоёв между нами. Только ты и я. Как и должно было быть. Точно. Ты тщательно постарался, чтобы в моей жизни никого кроме тебя не осталось… Что самое страшное — я не жалею об этом. — Что, неужели всё также не можешь отключить свою наблюдательность, как и я свою? — всегда приятно дразнить Ганнибала отсылками к нашей первой встрече, напоминая, каким грубым я могу быть и как на самом деле ему это нравится. Всегда нравилось. — Я всего лишь выполняю просьбу, — голос Лектера почти превратился в мурлыканье. Почти. — Было бы непростительно грубо отказать тебе в подобной услуге. Что ж. Игра всегда интересней, когда в неё играют двое, верно? Я не чувствовал в себе той дразнящей уверенности, с которой произнёс следующие слова, окрашенные притворно-вежливой официальностью: — Скажите мне, Доктор, а есть ли что-нибудь, чего бы Вы мне не дали, если бы я Вас об этом попросил? Ганнибал придвинулся ближе и теперь мы безошибочно и невыносимо находились в пространстве друг друга. Я не удержался и вдохнул его запах сандаловой свежести после недавнего душа. Это бодрило, учитывая моё словно вырывающееся из-под рёбер сердце. Он снова наклонил голову набок, почти инстинктивный жест, когда его любопытство искренне затронуто. Удовлетворённый гул, прогремевший в его груди, неестественно отрезанировал в крохотном пространстве между нами, заставив моё дыхание прерваться. Удивительный и завораживающий момент, когда хищник увидел лакомство, спрятанное в петле капкана, и решает, сто́ит ли оно риска. Ваш ход, Доктор. На этот раз Ганнибал наклонился и абсолютно бесцеремонно и больше не скрываясь сделал шумный вдох чуть выше моего плеча, но при этом обидно не касаясь шеи, даже несмотря на то, что я всё же почувствовал горящей от смущения кожей тепло от его близости. Когда он наконец заговорил, даже не пряча ухмылку в голосе, его обжигающее дыхание у моего уха заставило меня по-настоящему задрожать. — Полагаю, это будет зависеть исключительно от того, насколько вежливо ты осмелишься меня попросить. Блять… И снова прыжок в бездну через Три. Два. Один…