По ту сторону обрыва

Мы шли к такси молча. Я пытался восстановить дыхание, всё ещё ощущая призрак острых зубов на своей линии пульса, а Ганнибал, очевидно, подавлял в себе жажду попросить у таксиста визитную карточку в тот же момент, как мы окажемся внутри машины. Я уверен, что для любого другого человека эти невербальные знаки и сдерживаемая убийственная сила были бы незаметны, но я видел её целиком, во всей своей смертоносно-опьяняющей красе. Видел разочарование от незавершённости смелого и, определённо, давно желаемого послабления границ в поджатии безупречной линии гротескных губ, видел гнев, опасно бурлящий под кожей в лёгком напряжении челюсти. Видел даже толику неуверенности и раздражения на самого себя, некий… (страх?!), что он, возможно, переборщил с правдивостью эмоций, нашедших долгожданный выход, в почти незаметном сжатии пальцев. Незаметном ни для кого, кроме меня. И то, только потому, что мне было разрешено заметить. В этом я тоже почти не сомневался. А глаза… Я думал, что в ближайшее время не наберусь смелости посмотреть Ганнибалу в глаза, но всё же, мне было сложно этого не сделать, особенно после того, как он снял солнцезащитные очки, подойдя ближе к машине. Свет утреннего солнца скользнул по глазам Ганнибала, сделав их светлее, и я не мог перестать смотреть, пытаясь насытиться легко узнаваемым, обжигающим голодом, пока мы шли. Ганнибал с честью выдержал мой взгляд, прекрасно понимая, какой эффект производят его глаза, когда они светятся, как древний, отполированный янтарь, оставленный греться под ласковыми лучами нетерпеливого солнечного света. Для Лектера также не было секретом и то, что я полностью считал реакцию его тела, как открытую книгу, даже несмотря на все его попытки создать внешнюю невозмутимость. В глубине души я даже немного наслаждался про себя воспоминаниями того времени, когда Ганнибал, при всей своей любви к неожиданностям, никогда сознательно не хотел, чтобы его видели так, как это смог сделать я. Он хотел игрушку. Он хотел что-то, чем можно легко манипулировать и превратить в шедевр по его собственному видению. Но вместо этого я сумел посмотреть прямо сквозь его кожу, буквально заглянув в самую суть Ганнибала Лектера, увидев расплавленный камень, оставшийся от его ослепительно сложной, но определённо прекрасной, глубокой, израненной жестокостью души. И я не сломался. Не отвёл взгляд. Я смотрел прямо в эту чёрную бездну, в кровавую пасть самого Дьявола, дёргая его за рога и бросая вызов, пока почти не ослеп. Пока это чуть не убило меня, утопив в луже собственной крови на кафеле его кухни. И Ганнибал не ожидал этого. Да, он признался, что сделал мне подарок, позволил мне увидеть, но он и сам был настолько ошеломлён тем фактом, что у меня получилось, что это осознание чуть не стоило нам обоим жизни. А сейчас… Сейчас, несмотря на свой плохо скроенный фасад невозмутимости, он получает неизведанное декадентское удовольствие от осознания, что я не только вижу, но и определённо разделяю тот голод, о котором мы оба знаем, но избегаем потворствовать ему, просто боясь не пережить его интенсивности. Когда мы подошли к такси, Ганнибал на шаг опередил меня, чтобы открыть дверцу, и приглашающе кивнул, предлагая занять место сзади. — Прошу. Я хмыкнул, чтобы скрыть неловкость, но всё же не удержался от комментария. — Иногда ты чрезмерно галантен, Ганнибал. Поверь, тот, кто с утра махал лопатой, вполне сам в состоянии открыть себе дверь машины. — Никогда бы не подумал, что проявления вежливости может быть чересчур, — тут же отреагировал он, не моргнув глазом, — к тому же, я не намерен отказываться от того, что вызывает моё удовольствие. — Знаешь, иногда люди могут путать вежливость с чем-то более… личным. Кому-то подобный жест может показаться романтичным или даже любовным. — Проявление моей заботы о тебе, Уилл, никогда не определялось бинарными правилами любви или романтики, которых придерживается общество, но какими бы сложными ни были мотивы, уверяю тебя, они всегда были абсолютно искренними. Я не стал уточнять, что Лектер имел в виду, интуиция подсказывала прикусить свой отбившийся от здравого смысла язык, чтобы не продолжать разговор, который предсказуемо ввергнет меня в смущение. Доктор не упустит случая заставить пылать мои щёки, неприкрыто забавляясь и находя в этом какое-то особенное, только ему понятное удовольствие. Поэтому я, благодарно кивнув ему в ответ, скользнул на заднее сиденье и всю дорогу хранил молчание, из-под козырька низко надвинутой кепки, украдкой наслаждаясь густыми, шелковистыми волосами, гордой осанкой и шириной мощных плеч Ганнибала, занявшего сиденье рядом с водителем. Через четверть часа мы уже бродили по небольшому рынку, набирая всё, без чего не обошлись бы первое время, ну, по мнению Ганнибала, конечно же. Особенно мне понравились такие позиции в списке покупок, как «амбра» или «кардамон». Когда мы проходили вдоль фермерских рядов в третий раз в поисках одной из этих специй, Ганнибал посмотрел на меня поистине убийственным взглядом, когда я предложил уйти без неё. Действительно, кто я такой чтобы просить Ганнибала «приготовить савоярди или оссобуку, не используя необходимых специй для оттенения или раскрытия истинного вкуса каждого ингредиента!!!». Я честно старался не закатить глаза на эту реплику, но вышло плохо. Кардамон нам жизненно, мать его, необходим! Точка. Ну, это то, с чем действительно можно смириться, чтобы по крайней мере не злить ручного каннибала после трёх лет диеты. Получилось уже два прилично тяжёлых пакета, и, рассудив, что всё остальное купим по мере необходимости, мы наконец двинулись в сторону дома. И на рынке, и на улице я незаметно следил за реакцией аборигенов, безусловно, мы привлекали внимание, но не более того. Проводив нас глазами, люди тут же снова переключались на свои дела, а кто-то и не смотрел вовсе. Я не стал делиться с Ганнибалом своими наблюдениями, будучи уверенным, что он сделал те же выводы. Наша вылазка за продуктами далась непросто, был почти полдень, и жара нещадно изматывала живое содержимое городишка. Вместе с утренними «приключениями» в клинике, лично я чувствовал себя совершенно разбитым. Ганнибал понял это, неотступно следуя рядом и бросая на меня время от времени беспокойные взгляды. Мы не прошли и тридцати метров от рынка, как он шагнул к дороге и махнул первому приближающемуся такси. Оказавшись в особнячке, я первым делом кинулся в душ, с уверенностью, что вода вернёт мне утраченные силы и бодрость. Хотя бы частично. Взяв с полки одну из двух бутылочек, наполненных гелем, я выдавил несколько густых капель на ладонь. Распространившийся тонкий аромат бергамота и лимона обнял меня спокойствием и безмятежностью. Блаженно прикрыв глаза и запрокинув голову, я неспешно распределил гель по телу, чувствуя как вода тем временем успокаивает уставшие мышцы. Эти несколько минут расслабления, конечно же, не смогли обойти стороной невольное возвращение моих мыслей к недавним событиям. Какого чёрта, на самом деле, произошло перед приездом такси? Я бы очень не хотел называть вещи своими именами, но… Ганнибал действительно прикусил мою шею, перед этим успокоив горящую кожу мягкими открытыми губами, заставляя меня буквально дрожать и выстанывать такие звуки, которые я в жизни не знал и никогда не поверил бы, что могу издавать! Безумие! В прочем, как и все наши отношения — одно сплошное безумие. Но я знаю точно, что был бы глупцом, если б начал отрицать неизбежность того, что стало происходить между нами. И я говорю даже не о любви. С этим осознанием я уже смирился. Хотя, признаюсь честно, что несмотря на достаточно большое количество времени прошедшего после разговора с Беделией, я до сих пор обдумываю эту разрушительную правду у себя в голове, одновременно радуясь, отрицая, не веря и предвкушая… Только вот что? Это молодое чувство, такое нежное, новое и… совершенно нетронутое. Что-то очень хрупкое, невинное… Даже несмотря на то, что ни один из нас не может этим похвастаться. И, честно сказать, я рад, что всё идёт, как идёт. Осознание этого чувства и моего, теперь уже иного, внимания в сторону Ганнибала, по сути, и есть то самое окончательное и уже совсем недвусмысленное принятие. И, оно определённо далеко от платонического. Душа, разум и тело. Три неразделимые составляющие полного единения. Это ведь и есть то, что называют окончательной преданностью, ведь так? Я полностью уверен в том, что уже давно принял разум Ганнибала, за пределами всякого здравомыслия и даже адекватного понимания, хотя бы с точки зрения общепринятой человеческой морали. В конце концов, с моей стороны было бы чертовски неправильно не принять, учитывая то, что Ганнибал был единственным, кто принял меня. И сделал это полностью, неразделимо, видя в моей нарушенной психике и воспалённом на тот момент разуме нечто прекрасное, сильное и праведное, при этом не считая меня чем-то сломленным, хрупким или жалким. Что касается души… Тут, конечно, сложнее. Многие, да что уж там, практически все, кто хоть раз видел «творчество» Потрошителя, просто на 100% уверены, что понятие «душа» для него чуждо. Я так не считаю. Что бы это слово ни значило на самом деле в отношении такого человека. Могу сказать, я даже нахожу её прекрасной, удивительной и многогранной. Уникальной в своей первобытной подлинности. Я давно увидел демона Ганнибала, его монстра, тьму, что любовно убаюкалась в колыбели его разбитого сердца, и, несмотря на это, я пошёл прямо к ней, не моргнув и не отшатнувшись, чтобы протянуть руку. Я до сих пор вспоминаю с улыбкой то мгновение, когда искренне верил, что втягиваю Ганнибала в свой мир, не понимая, что он был в нём задолго до моего прихода, изголодавшийся по хорошей компании. Так что, да, я уверен, что принял и душу. А вот тело… Это неизведанная, пугающая территория. Я не был слеп, чтобы не заметить очевидной красоты Ганнибала, при этом я совсем не был готов столкнуться с остальными эмоциями, которые разожглись во мне, оседая на коже прохладным потом практически непрекращающегося румянца смущения. Я не совсем уверен, когда начал смотреть на Ганнибала именно таким образом. Может быть, совсем недавно, когда перестал бояться видеть правду, а, может, и с тех пор, как только начал понимать, какие ужасы этот человек совершил без зазрения совести, и, несмотря на это, продолжал смотреть на мир как на нечто прекрасное, ценное, словно сокровищницу. То, как его янтарные глаза становились яркими и открытыми, когда он считал что-то исключительно прекрасным, как тогда, в галерее, когда я застал его рисующего — это само по себе захватывающее зрелище. Но поразило меня не это, а то, что когда Ганнибал оторвал взгляд от произведения искусства и перевёл его на меня — блеск в его глазах не поблек, а наоборот, стал ещё ярче, словно он действительно находил наслаждение лишь в одном моём созерцании. А после слов о том, что он навсегда запечатлел меня в это самое мгновение в своей памяти, я почувствовал безошибочный и легко узнаваемый жар, пронизывающий каждую клеточку моего тела. Когда я вышел из ванной и прошлёпал босиком на кухню, чтобы утолить жажду, Ганнибал методично размещал продукты в холодильнике. Он отвлёкся от своего занятия, подарив мне долгий взгляд. Я протолкнул ком в горле, обнаружив в глазах Лектера настолько жадный и откровенный интерес, что рука сама потянулась к бедру — убедиться, на месте ли полотенце. Он смотрел так, будто на мне не было ничего. В очередной раз за день испытав удушающий приступ неловкости и стараясь не встречаться глазами с Ганнибалом, я спросил: — Где у нас вода? Лектер молча указал на кулер, стоявший в углу кухни, его «улыбка Сфинкса» в паре с неподвижным взглядом таинственно поблескивающих глаз оказывала на меня буквально гипнотическое воздействие. — Я думал, трудно не заметить такую огромную ёмкость, — конечно, Ганнибалу не хватило чести воздержаться от привычного поддразнивания, когда он видел, что я очевидно смущён. — Ты голоден? — Перекусил бы чем-нибудь. Хотя, если честно, вообще нет аппетита. Ганнибал кивнул, продолжая улыбаться, неотрывно наблюдая, как я отправился в сторону кулера. Когда взгляд карих глаз обжёг мою спину, причём абсолютно открыто, не беспокоясь о том, что я легко могу прочитать все вызванные «видом» эмоции, я не выдержал и съязвил в ответ: — Не уверен, что ты и сам бы сейчас смог заметить даже цвет моих глаз, чтобы запомнить, если бы не знал ответ заранее. — Очевидно, ты имеешь тенденцию слишком сильно переоценивать моё терпение, Уилл, — о, этот роскошный акцент, густой, как патока, декадентский. Тон сухой, чеканящий шипящие с едва заметным намёком на предостережение… обещание. Для человека, не знающего, куда смотреть, перемена в тембре показалась бы незначительной. Но я знал. — Уверяю тебя, Уилл, при первой встрече я запомнил и каталогизировал их на всю оставшуюся жизнь. — Ну да, наверняка трудно было оценить качество моей фигуры настолько откровенно при начальнике поведенческого отдела ФБР. Пришлось довольствоваться глазами. Учитывая, что ты сам спровоцировал зрительный контакт. Прямо как и сейчас… Выпалив столь смелые слова с уверенностью, которую не чувствовал, я конечно же посмотрел в эти наглые, веселящиеся глаза, вызывающе подняв бровь. — Ты безусловно прав. Однако, я рад, что при следующей нашей встрече, когда я принёс тебе завтрак, ты сполна удовлетворил моё любопытство и в этом вопросе. Ну конечно, доктор, и снова низко даже для тебя. Тем не менее, столь прямолинейное замечание Ганнибала попало в цель и вновь заставило мои уши запылать от притока крови к щекам. Со взглядом, который можно было прочитать только как «туше», я ответил: — Точно. И как я мог забыть, тот самый завтрак, когда ты накормил меня Кэсси Бойл, убийство которой я расследовал. — Я преподнёс тебе подарок, огороженный жёлто-чёрной лентой, было бы чрезвычайно грубо с моей стороны не услышать твои впечатления о нём за завтраком. — Конечно, я так и подумал, — неприкрытый сарказм, видимо, лучшее моё решение, когда заканчиваются аргументы. И ведь действительно, что я мог ответить, когда и сам в разговоре за тем самым чёртовым завтраком назвал это убийство «подарком». Нет, я не мог позволить ему взять верх и в этом разговоре, поэтому воспользовался единственным преимуществом, о котором знал наверняка. Вытащив из стопки держателя одноразовый пластиковый стаканчик, по всей видимости, любезно оставленной для нас установщиками, я наполнил первый стакан водой и начал пить нарочито медленно, немного вздёрнув подбородок, после чего другой рукой провёл по краю полотенца, как бы проверяя прочность узла. И, конечно, это привлекло внимание моего единственного зрителя, однако я не совсем был готов столкнуться с таким количеством голода в его взгляде. Итак, место для моего хода: — Что касается терпения, — вернулся я к его прежнему комментарию, — терпение — добродетель, Доктор. Хотел поиграть с поддразниваниями? Без проблем. Да, я ожидал, что это произведёт необходимый эффект, я даже знал, что эта откровенная провокация наверняка заслужит колкость, однако я совершенно не ожидал, что Ганнибал резко сократит расстояние между нами, чтобы наклониться в моё личное пространство и пошептать на ухо: — Добродетель — ничто без испытания искушением, ибо нет конфликта без врага, как и нет победы без борьбы, — на последнем слове Ганнибал вновь сделал глубокий вдох, еле касаясь кончиком носа и проведя им по моей шее до линии роста волос, заставив меня неконтролируемо задрожать. — Ты — искушение, Уилл. Затуманенным зрением я заметил, как Ганнибал вытащил второй пластиковый стаканчик из стопки, будто проклиная несчастный предмет за то, что он вообще посмел быть в нашем доме, тем более на его кухне, и надел его поверх на мой, как оказалось, треснувший стакан, после чего удалился на своё прежнее место. Боже, за всей этой словесной дуэлью и явно наэлектризованным воздухом я даже не заметил, что мой лопнувший стаканчик накапал на пол, оставляя на идеально глянцевом паркете мокрые разводы. Однако, к моему удивлению, это, казалось, Ганнибала не очень заботило, учитывая, что он продолжал не спускать с меня глаз. Только немного отойдя от первичного замешательства, я понял, что только что сказал Ганнибал. Конечно… Если кто и мог так опошлить слова Верховного Папы католической церкви, то этим кем-то безусловно был бы Лектер. Не задумываясь я налил и опустошил второй стакан. — Отсутствие аппетита — это нормально в такую-то жару, — как ни в чём не бывало прокомментировал Ганнибал, глядя на то, как я жадно выпил и второй стакан с водой. — Я приготовлю лёгкое блюдо. Несмотря на отсутствие аппетита питаться нам всё же надо. Мы сможем пообедать через полчаса. Да, Док, ты прав, на кухне стало слишком жарко. На этом наш разговор иссяк, к моему величайшему облегчению, и я тут же воспользовался возможностью уйти, не боясь показаться невежливым. Проходя мимо Ганнибала, я кивнул в знак благодарности и, коснувшись самыми кончиками пальцев его плеча, невзначай проведя ими вниз по предплечью, вышел из кухни. Ни к чему было оборачиваться, чтобы понять, что он провожает меня взглядом. — Может, мне остаться, чтобы помочь? — с запоздалым участием поинтересовался я, не смея встретиться с Лектером глазами после своей маленькой шалости. Он только что сдержанно выдохнул или мне показалось? Как бы то ни было, этот звук заставил моё сердце замереть на долю секунды, чтобы запустить его снова в учащённом ритме. — Благодарю, Уилл, возможно, твоя помощь понадобится мне с ужином, — ответил Ганнибал настолько тихо, что я едва расслышал, — однако сейчас я справлюсь сам. Мой в прямом смысле побег с кухни выглядел позорным дезертирством с поля боя, но плавиться дальше в ауре густеющего чувственного шарма доктора было уже абсолютно невыносимо. Взлетев на второй этаж и оказавшись в комнате, которую Ганнибал обозначил, как мою, я рухнул на застеленную тёмно-синим покрывалом кровать и уставился в потолок. Дверь я оставил приоткрытой, чтобы услышать Ганнибала и вовремя спуститься к столу, как только он позовёт. Конечно, мне всегда нравилось дразнить его лёгкой грубостью, особенно зная, что мне сойдёт это с рук, но всё же для столь откровенного грубого поведения поводов не было. Я на минуту закрыл глаза, стараясь сосредоточится на ощущениях. Покрывало под моей кожей ощущалось слишком хорошо, чтобы быть настоящим. В меру прохладное, но не скользкое, мягкое, но не натирающее. Глаза отдыхали. Мне нравилось, что в уютном, небольшом помещении моей спальни царили полумрак и приятная прохлада: пока я блаженствовал в душе, Ганнибал включил сплит-систему. Как я ни старался, не мог вспомнить никого, кто хотя бы частично окружал меня подобной заботой, предугадывая каждое желание и каждый шаг. Хотя, справедливости ради надо сказать, что Молли неплохо справлялась с обязанностями жены, пытаясь создать мне комфортные условия рядом с собой, заполнить бреши в моей душе своей теплотой и жизнелюбием. Это было настолько правильно, что… Неправильно. Я часто находил её заботу чрезмерной, удушающей, а иногда и раздражающей, но не решался сказать об этом, боясь незаслуженно ранить. Она всего лишь хотела, чтобы я чувствовал себя счастливым. Снова научился жить полной жизнью, без оглядки на прошлое. И как ей было сказать, что отныне моя жизнь — всего лишь существование. Я осознал это далеко не сразу, связав себя узами брака и поддавшись самовнушению, что тихая семейная гавань это то, что мне действительно было нужно все эти годы. Нет! С заключением Ганнибала я потерял что-то важное, без чего нельзя было дышать полной грудью, словно утратил какую-то ценную часть себя. И как бы не старалась Молли, но устранить эту пустоту ей было не под силу. Ни ей, ни кому-либо другому. Нельзя пытаться разделить неразделимое. А иначе нас не назвать, ведь мне кажется, что наши разумы, наши души стали едины ещё задолго до личного знакомства. Это случилось когда-то давно, в моей молодости, когда я впервые увидел «картины» Потрошителя, и вместо того, чтобы отвернуться — позволил маятнику качнуться, окунувшись в этого человека с головой, найдя там не только покой, но и понимание, словно увидев своё отражение. Я никогда не знал себя так хорошо, как в те моменты, когда я находился с ним, будь то его кабинет, дом или наши общие комнаты Дворца Памяти. И ведь это никогда не был роман, не была битва добра со злом. Это не было противоборством справедливости, отстаивающей здравый смысл и общепринятую мораль. Это даже никогда не было дружбой, боже. Все эти концепции, они… словно слишком упрощены. Недостаточны. Оскорбительны. В омуте своих мыслей и терпеливом ожидании голоса Ганнибала, приглашающего к трапезе, я не заметил, как задремал. Когда же, наконец, открыл глаза, сквозь опущенные, но неплотно смыкающиеся жалюзи, комнату расцвечивали полосатые багровые отсветы: солнце клонилось к закату. Так. Стоп. Какого черта я голый?! Уже собираясь озадачиться своим видом, я вспомнил, что завалился на кровать в полотенце, которое, конечно же, развернулось и сползло во сне. Надо срочно одеться. Вряд ли Ганнибал оценит, если я спущусь к обеду в первозданном виде. Не в меру богатое воображение моментально нарисовало пикантную картину. Ради выражения пошатнувшейся невозмутимости на лице Лектера стоило бы попробовать, но, к сожалению, я не обладал достаточными для такого перфоманса запасами смелости. Усмехнувшись, я поднялся на локтях, и тут моя улыбка сразу же сползла с лица. Я слишком много отработал полевым агентом ФБР, я слишком часто посещал места преступлений, ведь только я мог воссоздать в своей голове первозданное состояние картины, и именно поэтому я, блять, готов поклясться, что когда я ложился на кровать, то дверь, визуально, была открыта сильнее, чем сейчас. Из этого следует два вывода, что либо в комнате с закрытыми из-за сплит-системы окнами, неожиданно возник сквозняк, чего в принципе быть не может, учитывая законы физики, либо же дверь была прикрыта механическим путём. И, учитывая, что в нашем доме нет собак — сделать это мог только Ганнибал. Блять. Я резко выдохнул через нос в попытке успокоиться и потёр горящее от смущения лицо руками, отчаянно жмуря глаза… Да, я знал, что Ганнибал уже видел меня без одежды как минимум дважды, но в тех обстоятельствах это ощущалось не так. Больше клинически. А сейчас… сейчас я чувствую себя словно школьник, которого родители поймали за просмотром порно. Что ж, а я почти поверил, что этот день, несмотря на его начало, может быть хорошим. Направившись к дальнему концу комнаты, я открыл тяжелые дверцы массивного гардероба, стоявшего слева от кровати: на штанге висело несколько поло, примерно столько же рубашек и три пары брюк. Я взял серо-голубую рубашку из тонкого льна и тёмные штаны, что были ближе, не заботясь о их сочетаемости, рассудив, что какая, в общем-то, теперь разница. Одежда есть одежда, но какой в ней смысл после того, что случилось — непонятно. Заглянув в секцию полок и ящиков, я нашёл бельё, аккуратно сложенное, с ярлычками известного бренда. Ну конечно… Ганнибал как всегда во всей своей красе. Пора бы мне привыкнуть к тому, что теперь даже мои трусы будут стоить дороже, чем всё содержимое моего гардероба прежде. Одевшись и пригладив ото сна помятые кудри, я снова выдохнул, взглянул в зеркало на свои порозовевшие щёки. С этим уже ничего нельзя было сделать. Да и времени на то, чтобы полностью перебороть смущение у меня уже не оставалось, поэтому, собрав волю в кулак, я пошёл на встречу неизбежному.